115
Доделав макияж, я вспоминаю, что у меня выходной.
– Твою мать! - я кидаю подводку в зеркало и со злостью сажусь на диван.
Может меня прокляли? Порчу навели? Или что происходит с моей жизнью? Я вышла на балкон, вдохнув весенний утренний воздух. Внизу потоком передвигались машины. Я взяла сигарету и глубоко затянулась: с появлением Димы я даже бегать по утрам перестала. Мне нужно решить для себя, что мне делать с Димой...и Глебом. Я вздохнула, делая затяжку одну за одной.
Потушив сигарету, раздался входящий звонок от мамы Димы.
— Доброе утро, мам, - ответила я.
– Доброе, Эллочка. Я тут подумала, раз Дима вернулся, нам стоит это отметить...у тебя же выходной сегодня? - я закатила глаза, а Татьяна Алексеевна продолжала: – Так вот, вечерком приезжай к нам на ужин, и Дима будет.
Наверно отказать после сегодняшней ночи будет глупо?
– Хорошо, я приеду.
Отключив звонок, я плюхнулась в кровать лицом вниз. Элла, соберись!
Вечер наступил так быстро, что я взглянув на время не успела толком собраться и побежала к машине.
Подъехав к дому, я предварительно выпила таблетку. Хуже не будет.
Димина машина уже стояла рядом с домом, что означало, что он уже здесь. Морально настроившись, я вышла из машины и прошла к дому. Вздохнув, открыла дверь. В нос сразу ударил аппетитный запах, Татьяна Алексеевна что-то готовила.
Я разулась и прошла вглубь дома. За столом сидел Дима и его отец, они активно что-то обсуждали и жестикулировали.
– Привет, Эллочка! - обрадованно воскликнула мама Димы и обняла меня. Двое мужских взоров уставились на меня. Я обняла Татьяну Алексеевну в ответ и прошла за стол.
– Как настроение? - тихо спросил Дима.
– Спасибо, в порядке, - слегка улыбнулась я.
Вскоре на столе оказалась запеченная курица, картошка, овощи, несколько салатов: казалось мы празднуем какой-то большой праздник. Пить я не стала, так как помнила, чем это обернулась прошлой ночи, и как разгребать всю эту ситуацию я не знала.
Вкусно поев, Татьяна Алексеевна стала умолять меня остаться на ночь. Недолго сопротивляясь, я согласилась, чему безоговорочно была рада мама Димы.
Примерно через час родители Димы ушли спать, а мы с Димой всё еще сидя за столом, молча пялились в телевизор.
– Почему ты согласилась остаться? - вдруг спросил чернокнижник.
– Потому что здесь твоя мама и сделанного не вернешь. Теперь ничего не изменить. Я не могу вечно держать в себе гнев. - я опираюсь локтем на стол.
– Что это значит?
– Ничего. Я просто говорю, что хочу вести себя вежливо и не ругаться. Между нами это ничего не меняет. - я прикусываю щеку изнутри, чтобы не дать себе заплакать.
Но вместо того, чтобы что-то сказать, Дима встает и бросает тарелку в раковину. Фарфор раскалывается с таким грохотом, что я даже подпрыгиваю. Дима даже не вздрагивает и, не обернувшись, уходит в спальню.
Убрав со стола остатки еды и загрузив посудомоечную машину, я тихо зашла в комнату к Диме, так как там находился шкаф с остатками моих вещей. Дима сидит на кровати, упершись локтями в колени и закрыв лицо руками. Он не поднимает взгляд, поэтому я быстро достаю из шкафа шорты, майку и белье и иду к двери. Уже собираясь закрыть за собой дверь, я слышу что-то, похожее на приглушенный всхлип.
Дима что, плачет?
Нет. Не может быть.
Но если да, я не могу просто взять и выйти из комнаты. Я подхожу к кровати и останавливаюсь перед ним.
– Дим? - спокойно говорю я и пытаюсь убрать его руки от лица. Он сопротивляется, но я с силой тяну его за руку. – Посмотри на меня, - прошу я.
Он все же открывает лицо, и его вид меня потрясает. Покрасневшие глаза, мокрые от слез щеки. Я пытаюсь взять его за руку, но он убирает свою ладонь.
– Просто уходи, Элл, - говорит он.
— Нет, – настаиваю я и опускаюсь на колени рядом с ним. – Что происходит?
– Ты права, Элла. Это была ошибка. Ты так близко, но в то же время так далеко - и это для меня настоящее мучение. Это худшее наказание. Конечно, я его заслуживаю, я это знаю, но выдержать это просто невозможно, - всхлипывает он. – Даже мне. - он делает глубокий резкий вдох. – Когда ты согласилась остаться... я думал, что, возможно... возможно, я все еще дорог тебе так же, как ты дорога мне. Но я все вижу, Элл, я вижу, как ты смотришь на меня теперь. Я вижу боль, которую причинил тебе. Я вижу, как ты изменилась из-за меня. Я знаю, что сам виноват в этом, но мне безумно больно видеть, что я теряю тебя. - слезы текут все сильнее, капая на его черную футболку.
Я хочу сказать что-нибудь, что угодно, чтобы прекратить это. Чтобы облегчить его страдания.
Но где был он, когда я каждую ночь засыпала в слезах?
– Мне лучше уйти? - спрашиваю я, и он кивает.
Даже сейчас это меня обижает. Я понимаю, что не должна быть здесь, что мы не должны продолжать это, но мне нужно больше. Больше времени с ним. Пусть даже это время будет болезненным, мучительным - оно все же лучше, чем ничего. Как бы я хотела никогда не полюбить его, вообще никогда его не встретить.
Но я его встретила. И действительно полюбила.
– Хорошо. - я с трудом сглатываю комок в горле и поднимаюсь.
Он останавливает меня, схватив за запястье.
– Прости меня. За все, за то, что причинил тебе боль, за все, - говорит он, явно прощаясь со мной.
Как бы я ни хотела того признавать, глубоко внутри я знаю: я не готова к тому, чтобы он вот так поставил на нас крест. С другой стороны, с легкостью простить его я тоже не могу. Уже несколько дней это мучает меня, но сегодня эти мучения просто невыносимы.
– Я... - начинаю я, но тут же замолкаю.
– Что?
– Я не хочу уходить, - говорю я так тихо, что он вряд ли меня слышит.
– Что? - снова спрашивает он.
– Я не хочу уходить. Я знаю, что должна, но не хочу. По крайней мере, не сегодня.
Клянусь, я вижу по его лицу, как разбитое сердце вновь собирается по кусочкам в целое. Это прекрасно, но в то же время и пугающе.
– Что ты имеешь в виду?
– Не знаю, что я имею в виду, но я и сама не готова это понять, - отвечаю я, надеясь, что разговор поможет прояснить мои ощущения.
Дима озадаченно смотрит на меня, от его слез почти не осталось следа. Он машинально вытирает лицо футболкой и говорит:
— Ладно. Можешь спать на кровати, я лягу на полу.
Он хватает две подушки и покрывало, а подсознание не может не повеселить меня мыслью о том, что, возможно - лишь возможно, - все эти слезы были напоказ. И все же я уверена, что это не так.