пути назад не существует.

Три дня спустя:

— Серафим... — говорит Алисия, которая уже третий день подряд лежит в кровати в слезах, поту и с вечной ломотой, что сегодня, на удивление, была уже не такой сильной.

— Чего? Опять тошнит? — волнуется кучерявый, сидя возле беловолосой. Её лицо бледное, а глаза красные от слёз. Ебучий Глеб.

— Нет, всё нормально. Глеб не звонил? — интересуется измученная Евсеева, поднимаясь с кровати и идя в сторону ванной комнаты.

— Не переживай, этот обалдуй в полном порядке. Снял квартиру, и уже там дня три сидит. Я забрал абсолютно всё, кроме еды и воды. Он сам попросил, — спокойно отвечает Сидорин, и девушка лишь скептически оглядывает его, скрываясь за дверью ванной.

Чтоб Глеб сам попросил запереть его на время, пока у него ломка, — это что-то новое. Странно, что он не сорвался, как только переступил порог её дома с улицы. Алисия уже думала, что он валяется на лавочке под наркотой, пока она мучается и изживает себя всю, медленно, но верно скатываясь в собственную яму смерти.

Выйдя из душа, девушка включает фен, буквально выжимая из себя последнюю энергию, чтобы привести себя в порядок. Неимоверно хочется кушать, но её организм работает только в обратную сторону. Слава богу, уже легче, уже пик ломоты прошёл, и спасибо Серафиму, который обнимал её, не давая вырваться и просто выпрыгнуть из окна.

Воспоминания накрыли Алисию, как волна, внезапно, без предупреждения, и на миг она снова оказалась в той комнате — тёмной, пропахшей чем-то горьким, чужим, нестерпимо удушливым. Тело било ознобом, зубы стучали так, что казалось, они расколются, а по коже то и дело пробегали вспышки жара, словно огнём обжигало изнутри. Она корчилась, задыхалась, её выворачивало, а Серафим не отпускал, держал крепко, словно боялся, что она растворится в этом безумии.

— Мне плохо... — хрипела Евсеева, задыхаясь, пытаясь вырваться из его хватки, но сил не было. Только судороги, только боль, пронзающая каждую клетку.

— Тихо... я здесь, — его голос был где-то рядом, но он звучал так, будто через стекло, приглушённо, нереально.

В какой-то момент границы реальности начали размываться. Тени на стенах ожили, извиваясь, скручиваясь в нечто отвратительное. Голоса, которых не было, звали её по имени, нашептывали что-то липкое, тянущее в темноту. Она закричала, забилась, ногтями вцепилась в Серафима, но тот только крепче прижал её к себе.

— Тихо... просто держись, — прошептал Сидорин, не переставая обнимать её.

Но она уже не слышала. Мир захлестнуло безумие. Крики, чужие лица, огонь перед глазами, тошнота, снова судороги... Ещё один всплеск боли — и вдруг стало хорошо. Не просто хорошо — облегчение накрыло, будто тяжёлое одеяло убрали с груди. Тепло растеклось по венам, звук ушёл, тени растворились. Последнее, что она почувствовала, — Серафима рядом, его руки, его дыхание. А потом — пустота. Отключка. Тьма.

— Лиса? Ты чего? — откликает её Сидорин, и зеленоглазая, чуть вздрогнув, смотрит на него, когда слышит стук в дверь.

— Иди посмотри, кто пришёл, а я таблетки выпью, утром что-то забыла, — просит его девушка и уходит на кухню, доставая нужные таблетки и наливая себе воды.

Глеб:

Стоя у входной двери Евсеевой уже час, он никак не может настроиться и подобрать правильные слова. В голове гул. Всё это время Глеб смотрит то на недавно купленный большой букет красных роз, то на дверь в её дом.
Нажав лбом на звонок (потому что в другой руке он держит пакет, в котором находятся сладости и подвеска), Викторов отходит от двери, когда замечает Серафима, стоящего в одних шортах с белым полотенцем на плече.

— Ты что тут делаешь, блять? — шипит недовольно татуированный, взглянув на друга. Кровь начинает закипать в жилах, а на лице играют желваки.

— Успокойся, у меня дома горячую воду отключили, — отвечает друг, чуть посмеиваясь над кудрявым, и пропускает его внутрь. — Иди извиняйся, я не буду мешать.

Посмотрев вслед Серафиму, который ушёл в самую дальнюю комнату, чтобы не подслушивать и не получить по башке от друга, Глеб тихо проходит на кухню, спрятав за спиной цветы, и, подойдя сзади к Евсеевой, медленно наклоняется к ней.

— Прости меня, слышишь? — шепчет кудрявый, наклоняясь и целуя её шею, пока та даже не поворачивается в его сторону. — Бля, да, я еблан, не подумал, что ляпнул. Я не хочу свободных отношений, я просто на эмоциях это наговорил, потому что у меня всегда так было.

— Глеб, я тебе уже отвечала... — хочет сорваться на крик девушка, поворачиваясь к кудрявому, и, увидев букет, вскакивает со стула. Это всегда работало. — Это я заберу, но я не буду слушать твой бред, ясно?

— Лис, ну прости, — хнычет парень, и, положив букет на стол, крепко прижимает девушку к себе, обнимая её так сильно, как будто это последние объятия. Даже если он ей неприятен — потерпит. — Я не хотел тебя обидеть. Я пару дней думал над тем, как можно извиниться.

— Придумал? — фыркает девушка, но не отстраняется от Викторова, лишь продолжает стоять в его объятиях. — Чего ты от меня ждёшь, Глеб? Чего ты хочешь?

— Блять, Лис, тебя хочу. Не секса, не вечерних потрахушек, а потом идти в клуб в поисках спутницы. Тебя хочу, вот сейчас, в эту минуту. Я люблю тебя, разве, блять, это не понятно? И даже не думай говорить, что мне всё равно. Я мог сейчас в клубе заниматься сексом с любой, которая мне только подмигнула, но я здесь, и я переживаю за тебя. Ты думаешь, что Серафим сам пришёл тем вечером? Если бы не я его попросил приехать, ты бы что-нибудь натворила, когда был пик ломки, — произносит Викторов, заглядывая в глаза девушки, которые, кажется, начинают слезиться, и он поднимает руки выше, смахивая большими пальцами слёзы. — Я больше не хочу, чтобы ты обижалась на меня.

— Глеб, какова вероятность того, что всё, что сейчас происходит — правда? Ты изменял Даше, и не раз, значит, и я не особенная.

— Ты, блять, другая. Я не знаю, как объяснить, я не романтик. Я не тот парень, который будет бегать за своей женщиной и пылинки с неё сдувать. Не тот самый влюблённый мальчик, что сейчас наобещает тебе сладкой жизни с ним, но я лишь хочу, чтобы ты доверилась, — произносит Глеб и, посмотрев на Евсееву, улыбается как дурак. Секунда, и он прижимается к её губам; поцелуй нежный, медленный, полный любви. Может, через него до неё дойдёт, что он действительно любит? — Лис, харе дуться, да, я сглупил. Но, блять, какой есть. Я люблю тебя, ты будешь моей женщиной?

Алисия:

Не отводя взгляда от кудрявого, Алисия наблюдает за тем, как тот протягивает ей букет, когда предлагает ей встречаться, а она лишь улыбается, как городская сумасшедшая, беря в руки и букет, и подарок. Немного подумав, девушка решает, что он заслуживает шанс. Возможно, с ней всё будет по-другому?

— Да, буду, — наконец отвечает беловолосая, ловя на себе улыбку кудрявого, и тут же оказывается прижатой к его телу, пока тот целует её в лоб.

— Горько! — кричит Серафим, который облокотился о дверной проём и хлопал в ладоши, привлекая недовольный взгляд Викторова. — А че я такого сказал? — хмурится он, искренне не понимая, что ему не понравилось.

***

Ну что ж, надеюсь, вам понравилась эта глава! ставим зведочки, комментируем !
мой тгк: агрессивная неверикс.
спасибо за прочтение!
возможно, допущены ошибки в тексте.
если найдете — напишите :)
всех люблю!
спасибо за прочтение🤍