···
Тихий сладкий аромат в этот вечер был особенно мягким и чарующим. Так и пробирался сам в легкие чем-то тягучим, липким, а оттуда попадал в кровь, разливался по всему телу. Тот запах, который будто принадлежал не чему-то действительно осязаемому, но нежно-лиловому закату, и который разносил, точно семена, серебристо-прозрачный ветер.
Аято никогда не пытался понять, из чего этот запах мог состоять, что именно собиралось в воздухе над имением Камисато по вечерам. Просто хотелось верить: пахнет уходящим солнцем, сакурой, теплом и тяжестью множества тайн.
Он с наслаждением прикрыл глаза, когда новый теплый порыв ветра коснулся, приятно щекоча, его светлых, чуть растрепавшихся за день волос. Едва ли возможно было передать словами, как сильно Аято любил подобные прикосновения, как таял от этого мимолетного, но яркого сладостного разряда мягкого электричества, что запускало каждое прикосновение к снежно-голубоватым прядям.
Вот только лишь в редкие вечера он мог чувствовать подобные прикосновения. Даже возможность отдохнуть, полюбоваться вот так, молча и в спокойном одиночестве, закатом, у него выпадала нечасто, а уж о встречах с ним и речи идти не могло. Последнее время в верхах Инадзумы происходило слишком много событий, слишком быстрых и резких реформ требовали от причастных к правительству кланов, и Аято, точно проклятый, с утра и до вечера тонул во всех этих делах, бесконечных цифрах, чужих именах и проблемах. И, казалось бы, он давно хотел избавиться от столь гадкой привычки, от этого слишком въевшегося чувства долга, но всё откладывал на далекое «потом», оправдываясь "последним, точно последним делом". "Разве справится кто-то другой?" — твердил сам себе парень, да и все вокруг, как видел Аято, не без иронии. Молодому господину по-прежнему не доверяли, хоть теперь это и было скрыто за масками слабого уважения.
Его же Аято, конечно, видел, даже каждый день, но лишь в те блеклые секундные мгновенья, когда верный слуга заботливо приносил завтрак, обед, ужин — Аято редко когда обращал внимание на приёмы пищи, как можно быстрее справляясь с едой и даже почти не отрываясь от работы.
Да... Так давно была их последняя подобная, свободная от всего встреча, что Аято уже видел её, как видят те самые далекие воспоминания. Он тщетно прокрутил в голове бесконечный список дат, не в силах вспомнить даже примерно — две недели, месяц, того больше? Всплыло лишь несколько странных дней, отмеченных, как «важные», но причины были совершенно не связаны с ним. С чужими людьми и чужими проблемами. Опять.
— Руки... — одними губами прошептал молодой господин, вытягивая собственную кисть вперёд.
Её ласково обдал прохладный ветер. Ласково... Но не так ласково, недостаточно.
Аято повернул её ладонью вверх и пристально, даже придирчиво, принялся рассматривать. Белоснежная, изнеженная, ну просто идеальная ладошка с длинными, тонкими пальчиками. Он нередко держал меч в руках, но даже с тем управлялся так изящно, что у оружия не было шансов оставить следы забот на этих руках.
— А у него руки... Другие... Хорошие... — Камисато чуть смутился, когда эта мысль сама вдруг прошмыгнула в его голове.
Собственная донельзя светлая кожа сейчас удивительно блестела в сумраке, действительно белым.
Он пошутил когда-то, что Аято — приведение...
И правда, приведение. Такой же незаметный, недосягаемый, почти невидимый, едва уловимый, и то — лишь на перекрестии вечера с ночью, во время заката. Остальное время заместо него Молодой Господин Камисато. А у Молодого Господина Камисато, как известно, совершенно нет времени на «ерунду»...
— Я рад, что Вы здесь, Аято-сама, — вдруг прозвучал за спиной звучный, но такой осторожный, только бы не спугнуть, голос. Аято дернулся, машинально протянул руку вперед, готовясь призвать оружие, но в мгновение застыл, стоило только понять, кому голос принадлежал.
Он почувствовал, как рука Томы, почти полностью спрятанная под грубой перчаткой, нежно легла на голову. Сперва робко — Аято знал, что Тома в эту минуту был смущен, — но после куда увереннее, по-своему, привычно.
— А ты будто выжидал меня, караулил здесь, не так ли? — в высоком мерцающем голосе была слышна лисья улыбка, однако в то же время и жуткое волнение, так нехарактерное для Аято.
Он прерывисто вздохнул и прикрыл с наслаждением глаза, когда Тома плавным, но решительным движением обнял его со спины, прижимая к себе. От того исходило привычное тепло, согревая не только тело, но и мысли, душу. Это тепло, даже почти жар, на таком-то расстоянии, когда Тома всем телом прижимался к нему, так же сильно успокаивало, как и возбуждало.
— Может и так, сама, — произнес Тома, пропуская прядь мягких васильковых волос через пальцы, — но ведь только так Вас можно поймать.
На несколько секунд в воздухе повисло молчание; не напряженное — такое же бархатное и уютное.
Они слышали, слушали дыхание друг друга. Каждый раз это было что-то вроде приветствия, особого тайного пароля, невольно придуманного в первый раз и так же невольно соблюдаемого на протяжении всех встреч. Такое молчание было просто необходимо, разве что никто из них не смог бы сказать, в чём его необходимость заключалась.
Тома гладил господина, точно кота, котёнка, маленького, беззащитного, полностью доверившегося ему в это мгновение. Казалось, если прислушаться, можно было уловить, как тот мурчал — именно такое наслаждение отражалось в его спокойном лице, прикрытых глаза, чуть подрагивающих ресницах и губах, всё же растянутых в едва заметную улыбку.
Вдруг, стоило Томе на долю секунды помедлить, задержать руку в воздухе над головой Аято, как тот обернулся и посмотрел прям в его яркие зеленые глаза. В лиловом тускнеющем свете он едва видел их, заслоненные тенью от светлых волос, но никак не желал прерывать установившуюся хрупкую связь.
Аято несмело поднял руку и протянул её вверх. Так же несмело он положил свою хрупкую ладонь на голову Томы, но провести уже не решился. Решился, впрочем, на кое-что даже большее.
Губы у Томы были такие же горячие. Тонкие, но мягкие. Как и руки — удивительно приятные, родные. Аято столько целовал их, но каждый раз отдавался в сердце и венах самым великим праздником, и Камисато всё списывал это на редкость таких поцелуев, не желая признаваться, что на самом деле они просто вводили его в самый настоящий восторг. Поцелуй был коротким и скромным, лишь губы соприкоснулись друг с другом, а после Аято, точно испугавшись чего-то, отстранился.
— Прохладные, как и всегда, — прошептал на выдохе Тома, продолжая любоваться влажными глазами.
Он, было, чуть наклонился к господину вновь, но тот прерывисто вздохнул и слабо дернулся назад.
— Прости меня, — прошептал Аято, обвивая руками шею Томы. Он и сам не знал, когда успел повернуться — видно, тело сделало это за него, само потянулось к возлюбленному. — Прости...
Тома знал, за что Аято извинялся. Он знал, отчего в глазах цвета полуночного нефрита вдруг появились хрупкие слезы, которые Аято всё ещё силился удержать. Знал, отчего на лице его мелькали испуг и тревога.
— Всё хорошо, — он крепче прижал худенькую фигурку к себе, осторожно поглаживая по спине. Аято, казалось, не стоял больше на земле, а полностью доверился Томе, повис у него на шее и всеми силами старался просто раствориться в его объятиях.
Аято лишь уткнулся куда-то в сильное плечо и помотал головой. Он тихо сглотнул и сжал губы, пытаясь подавить всё подступающие слезы. Чувство вины лавиной вдруг накатило на него, накрыло с головой, дав толчок эмоции.
— Нет, нет, Тома, не ври мне! — задыхаясь процедил Аято сдавленным, сорвавшимся на непривычно высокие ноты голосом. Разом ослабевшие пальцы судорожно цеплялись за плечи, сминая грубоватую ткань одежды. — Как ты можешь так говорить при моём холодном отношении к тебе, при моей безучастности, при моей отстраненности, при?..
Тома не дал ему договорить, властным, но по-прежнему мягким движением приподняв его голову за подбородок и вновь прильнув к губам. Аято широко раскрыл глаза в изумлении, но светлые ресницы тут же сами начали опускаться. Он так же всхлипывал. Тело покорно обмякло, полностью доверившись рукам Томы.
Они оба чувствовали покалывание по всему телу, волнение, пульсирующее в груди, сбивчивое дыхание на своих щеках в мимолетные перерывы, когда глотали воздуха и коротко глядели друг другу в глаза, прежде чем вновь утонуть в поцелуе. Аято, собравшись и осмелев, вдруг куснул нижнюю губу Томы, позволяя себе даже сладкую, лукавую улыбку. Его тонкие руки спустились на талию и обвили её, не упустив шанса легонько пощекотать Тому.
— Аято, пожалуйста... — с глухим стоном прошептал Тома прямо ему в губы, робко и невольно хихикнув.
— "Аято-сама", мой дорогой, — ответил ему Камисато и снова ласково-бессовестной улыбкой показал небольшие, но острые клычки.
— Как резко Вы повеселели, — с притворным бессилием отметил Тома, когда Аято напоследок провел языком по его нижней губе и прижался прохладными мокрыми губами к загорелой щеке, — Аято-сама, — последнее он выделил с особой иронией.
Аято откинул голову назад и засмеялся. Звонко, несдержанно, свободно, вовсе не думая о правилах приличия, как приходилось ему обычно. Но даже при этом всём так изящно звучал его светлый голос — привычка, а, может, натура.
— Тебе не угодишь, — Аято, дразня, чмокнул его в губы последний раз, — сам же заставил меня улыбаться, а теперь возмущаешься?
Несмотря на смех и искренние искорки в небесных глазах, вздох, с которым Аято тихонько положил голову на плечо Томы, прозвучал до невозможного тяжело. В нём было собрано столько печали, сколько вряд ли Аято вообще смог бы поведать, даже если бы всеми силами захотел. И всё же, слабую попытку он предпринял:
— Я так устал, Тома, — он прижался острым носом к шее и вдохнул, — донельзя устал. Иногда мне так хочется позволить себе чаще приходить сюда, улыбаться по-настоящему, не подбирать самые красивые слова, а просто говорить, что придет на ум первым, лишь бы это было правдой, а не очередной ложью из тысячи хитростей. Я так устал марать руки, буквально выживать... Так устал...
Тома пахнул так же, как и этот вечер. Даже лучше — от него исходил ещё и запах тепла, уюта и ласкового огня. Домашний запах. Запах, принадлежавший ему, Аято.
— Но когда я думаю, что всё это для вашей безопасности... — тихо прошептал он у самого уха. — Вы с Аякой — всё, что я только мог бы... Мог бы пожелать... Спасибо, что вы есть. Спасибо, что ты есть, Тома.
Вновь Аято почувствовал то сладостное, волшебное ощущение, когда любимые, покрытые мозолями от работы, но самые нежные в мире руки возлюбленного начали играть с его волосами. Как же, всё-таки, он любил эти прикосновения. Как же, всё-таки, он любил этого человека.
Аято больше ничего не говорил, лишь уткнулся лицом в грудь Томы. Тот с грустной улыбкой покачал головой.
Вряд ли теперь что-то изменится. Вряд ли их следующая встреча таким же тёплым вечером, прячущим под призрачной пеленой уже ушедшего заката, случится вскоре. Неделя, две, месяц, больше?.. Кто знает.
Главное, что она точно будет. Главное, что сейчас они всё-таки вместе.