Онегина закрасили
Эти трубы известны всему городу. В глубоком овраге посреди города проложены пять или шесть толстых труб, большого диаметра. Папа говорит, что внутри у них горячая вода. Кипяток. Я только не запомнила, зачем она нужна — для отопления или для чего-то другого. Над оврагом проходит дорога — главный проспект, люди едут на машинах или троллейбусах и смотрят на эти трубы. Я тоже всегда смотрю на них, читаю разные надписи, чаще всего неприличные.
Началось всё довольно странно. На перемене ко мне подошла Викашара и сказала хмурым голосом, что берёт меня в экспедицию. Что за экспедиция? Надолго ли? Мне оставалось только гадать.
После школы мы ненадолго забежали к Вике. Она взяла тяжёлый рюкзак, переоделась в старющие джинсы и футболку, кеды, и мы пошли. Одежда у Викашары была такой ветхой и не разваливалась по дороге лишь потому, что я смотрела на неё и думала: «Только не тресни! Только удержись!» Потом мне надоело её уговаривать, и тут одноклассница моя запнулась о порог моей квартиры. Из правой кедины высунулся большой палец. Хорошо, что у папы были футбольные бутсы. Правда, Викины ноги в них болтались, буквально ходили ходуном, но мы напихали в носки ваты, затянули потуже шнурки и решили, что дело сделано.
Но дело только начиналось. Мы несли рюкзак по очереди, он оказался ужасно неудобным и тяжёлым, в спину упиралось что-то железное. Викашара еле ковыляла. Всю дорогу она ворчала, что лучше бы шла в кедах, пускай драных, но зато своих. Я не выдержала и у самого оврага сняла свои кеды, стянула с неё папины бутсы, мы переобулись.
На одной трубе было написано: «Онегин — козёл», а на другой: «Сталин — наш вождь». Так и было написано, огромными белыми буквами. Вика, только увидела эти слова, сразу покраснела от возмущения.
— Мы сейчас будем всё закрашивать, — сообщила Вика, когда мы спустились на дно оврага.
— Всё?
В футбольных бутсах идти по мокрой траве было неудобно. Мало того что они были велики, с ватой в носках, так у них ещё на подошвах шипы, на которые цепляются сухие листья. Мы еле доплелись до железного мостика над трубами, с трудом подняли на него рюкзак и сели отдохнуть. Я потрогала трубу. Странно, она оказалась ничуть не горячей, не скажешь, что внутри кипяток.
— Там изоляция, чтобы вода не замерзала. Труба с водой, стекловата, а потом ещё труба, — объяснила Викашара и развязала рюкзак. В нём оказались банки с краской и кисти. Обычные, малярные, мы такими красим оградку на кладбище.
— Бери банку и кисточку, пойдём, — сказала она и ступила на трубу.
Кто придумал взять с собой эти дурацкие бутсы?! Самая неудобная обувь для ходьбы по трубам. Меня шатало в разные стороны, ноги скользили. Я попробовала раскинуть руки, но в правой была тяжёлая банка, а в левой — кисточка, поэтому меня начало клонить в правую сторону. В конце концов я села на трубу, сняла обувь и пошла босиком, хорошо, что железо было тёплым и сухим.
Мы с Викой открыли банки, легли на живот и начали закрашивать надпись про Онегина.
— Надо же такое сказать про Онегина! — возмущалась Викашара. Она замазывала густым слоем. Таким густым, что краска быстро закончилась. Вика достала из рюкзака ещё одну банку и ушла закрашивать Сталина. Это было гораздо проще, кстати, потому что не приходилось перегибаться: написано было прямо по верху.
Так мы красили, Вика напевала про «листья жёлтые над городом кружатся», а я молчала. Попробуй-ка попеть, когда висишь на трубе и водишь кистью по её железному боку. И вот Онегин был закрашен полностью. И тире закрашено, и «козёл» — тоже. Белой краской. Когда я увидела, что всё готово, мне показалось, что солнце улыбнулось с неба. Я подняла голову, чтобы проверить, и у меня потемнело в глазах. Это от запаха краски и от того, что я провисела вниз головой не пойми сколько времени. И тут я услышала, как Вика кричит:
— Эй! Люська! У тебя осталась ещё краска?
— На донышке! — тоже крикнула я.
— Дай мне! На мягкий знак не хватает!
— До тебя не дойти! Ты закрасила всю трубу!
Это правда. Вика начала красить не с той стороны. И теперь, чтобы дойти до неё, нужно было ступать прямо на бывшую надпись. А потом так же, по краске, вернуться к мостику.
Вика помолчала, подумала. А потом закричала снова:
— Всё равно иди!
Вот ещё! Раскомандовалась.
Я стояла на мостике. Что делать? Идти по краске? А потом обратно вдвоём?
— Давай без мягкого знака! — крикнула я ей. И добавила, уже тише: — Я босиком, упаду.
Вика снова задумалась.
— Может, по земле? — спросила она тоже негромко. Я обулась, положила в рюкзак пустую банку от краски, закинула его на спину, в руку взяла кисточку и другую банку — для мягкого знака, начала спускаться с трубы.
— Ты куда? Эй! — похоже, Викашара подумала, что я ухожу. Мне пришлось ответить:
— Сейчас.
На дне оврага, прямо под трубами, стояла вода. Пахло от неё, как от хорошего болота. Когда я доползла до Вики, ноги были мокрыми по колено. Молча протянула краску. Всё равно её не хватило. Последняя буква так и осталась незакрашенной.
Как мы потом выбирались из этого оврага, вспоминать не хочется. Все берега так густо заросли американскими клёнами, что между ними было трудно пробираться. Особенно с грузом за спиной. Удивляюсь всё же, как это одежда на Вике осталась целой. Ну, почти целой. Джинсы всё-таки порвались, от колена вниз. Быстро темнело, и мы бы ползли ещё дней пять, если бы не услышали чьи-то голоса. Мне кажется, у меня в животе всё стало каменным. И желудок, и все кишки. Самое страшное, что голоса приближались к нам.
— Башку отломил! Смотри, всё горлышко покоцал, — говорил один.
— Я же не хотел, — оправдывался другой.
— Не хотел, не хотел! А отломил! Ты гвоздь ей заколачивал, что ли?
Мы с Викой посмотрели друг на друга и разом легли в траву. Мимо нас прошли двое. Таких, забулдыг. Первый сказал:
— И куда её теперь, без башки? Обратно в кусты? А это деньги.
И он выкинул что-то. Рядом со мной приземлилась пивная бутылка без горлышка.
Домой мы добрались, когда было совсем поздно и темно. Папа дежурил на работе, поэтому отвезти Вику было некому, мама вызвала такси.
— Откуда вы? — спросила она меня, когда Вика уехала.
— Мы закрасили Онегина на трубах.
По-моему, мама ничего не поняла. Я бы тоже не поняла, если бы ночью мне кто-то сказал про трубы и Онегина. Пришлось объяснять про надписи, краску, овраг, пивную бутылку без горлышка… Мама выслушала всё и ни разу не перебила. А потом спросила:
— Нет, я всё понимаю. Но не всё. Немножечко я не понимаю. Зачем?
— Ну… А чего?
Я и сама толком не знаю, так ли уж надо было туда забираться, в этот овраг, со своими кисточками и краской. Может, Онегин как-нибудь потерпел бы?