седина появилась
Сережа искренне надеялся, что седина не тронет его волосы.
Сережа молился, чтобы это произошло как можно позже, но свой первый седой волос он обнаруживает, когда ему чуть за тридцать. Разумовский выдергивает его, стараясь не обращать внимания на такую мелочь.
Но скоро седина появляется вновь. Уже не один волосок. И находит эти несколько серебряных ниточек Олег, перебирающий его волосы перед сном, лежа в постели. Волков замирает, всматривается внимательно, Сережа слышит его тихий вздох.
Тогда на полке в ванной появляется пачка краски, которой Сережа упорно закрашивает седые волоски, а позже и целые пряди.
Сережа надеялся, что не поседеет. Надеялся, что седина не тронет рыжину его волос. Но он поседел. Сережа выцвел.
К шестидесяти на голове Разумовского осталось лишь белесое напоминание о былой рыжине, блестевшей на солнце. Сережа перестал краситься, сдавшись. Он отшучивался, говорил, что смирился. Но на самом деле ненавидел свою седину.
Вот и теперь, стоя перед зеркалом, он разглядывал в нем свое отражение: морщинки, чуть поблекшие веснушки, яркие, ничуть не изменившие цвет глаза. И седые волосы, падающие на лицо. Сережа возненавидел их.
Разумовский тянется рукой к пряди, падающей на глаза, чтобы убрать ее за ухо. Странное ощущение не покидает его, будто это не он. Он не может смотреть на это, не может смотреть на себя. Сережа отводит глаза, пальцами вцепившись в керамический край раковины.
Погруженный в свои мысли, он даже не заметил, как дверь в ванную открылась и внутрь вошел кто-то. Руки. Большие и нежные, родные и любимые, руки, знакомые с детства, обвились вокруг его талии. Вдоль позвоночника пробежались мурашки, и он тут же вскинул голову. Они встретились глазами в отражении.
Седина коснулась и волос Олега. Но не так, как Сережиных. У Олега на висках блестела благородная седина, придававшая ему шарм. Сереже нравилось это, он любовался ею, ведь Волкова даже она украшала, в отличие от него самого.
— Олеж? — Сережа удивленно смотрел на то, как Олег, прикрыв глаза, трется щекой о его плечо, улыбаясь.
Кончиком носа Волков провел по Сережиной шее, а затем коснулся бледной кожи губами. Как делал, кажется, миллионы раз до этого.
— Я тебя заждался, — он положил подбородок на его плечо. — Что ты тут так долго делаешь?
И ему уже шестьдесят. Эта мысль в тот момент позабавила Сережу: его взрослый Олег, нахмурившись, смотрел на него серьезно, но как же он напоминал ему щенка. Сережа просто не мог сдержать улыбки.
— Ничего.
Волков тяжело вздохнул. Одна рука потянулась вверх, к Сережиному лицу. Олег, взяв его за подбородок, заставил повернуться к зеркалу так, чтобы Сережа смотрел на себя в отражении. Он прижал ладонь к его груди, чувствуя под ней бешеный стук сердца.
— Что ты делаешь? — он усмехнулся, но Олег понял, что Сережа волнуется. Стесняется.
— Хочу получше рассмотреть твое симпатичное лицо.
Сережа хохотнул. Но ему было невесело. Он не хотел смотреть. А Олегу было от этого невыносимо: Сережа всегда любил покрутиться у зеркала, любуясь собой, но теперь, когда возраст изменил его, он все реже смотрелся в отражение. Олег хотел, чтобы Сережа увидел себя его глазами, понял, что все так же прекрасен.
— Смотри, какой ты... Такой красивый. Я и подумать не мог, что кто-то может быть настолько прекрасным даже в таком возрасте. Ты просто восхитителен. Твои волосы... Они такие красивые, Сереж, даже теперь.
Губы Разумовского скривились в горькой усмешке. Олег лишь надеялся, что он не расплачется. Иначе и сам не вынесет этого.
— Я серьезно!
Олег отпустил его подбородок, позволив отвернуться. Он прижался к жилке на шее, в которой чувствовал пульс бьющегося сердца. А Сережа позволил себе насладиться этим, прикрыв глаза и чуть откинув голову назад.
— Меня поражает, как ты становишься красивее с каждым днем.
Своими мягкими губами он целовал его шею, охотно подставленную под ласки. Казалось, он мог бы провести остаток жизни за этим занятием.
— И как я мог все эти годы не замечать твою сентиментальность? — Сережа засмеялся искренне, накрыв его ладонь, лежащую на животе, своей.
Олег терся о него, жаясь ближе. Он вдыхал знакомый, любимый до дрожи запах полной грудью. Волков наслаждался моментом. А Сережа прокручивал в голове его слова. Снова и снова, словно они были записаны на пластинку, которую заело.
— Ты серьезно? — тихо спросил он, все же решившись. Голос дрогнул.
— Я готов подписаться под каждым словом.
Олег не открыл глаз, все так же прижимаясь щекой к его плечу, обнимая поперек живота. А у Сережи внутри бушевала буря.
Может, в этом действительно нет ничего ужасного? Если Олегу нравится, если он говорит, что Сережа прекрасен, разве не должен он поверить? Он все еще красив? Даже с сединой?
Сережа вывернулся из кольца рук, повернувшись лицом к Волкову. Его глаза блестели от слез, но он улыбался. Уголки губ подрагивали — он готов был разрыдаться. Волков хотел что-то сказать, утешить, но успел лишь открыть рот. Сережа поцеловал его: пылко, но нежно. Он старался передать всю благодарность, всю любовь через этот поцелуй. Но, конечно, одного поцелуя для этого было недостаточно.
Сережа крепко обнял его за шею, жаясь ближе, словно пытаясь слиться воедино. Олег гладил его по спине, будто утешая.
— Я тебе верю...