Запись 16 - магнолия
Ещё до рассвета Лорелеи с Фасцией взошли на корабль. Они плыли целый день и спустились на берег под рыжие лучи заходящего солнца. С причала город выглядел как луг с десятком сгорбившихся под землёй гигантов. Мостовая плавно поднималась в стены и крыши, которые там и сям утыкали башни, окна, дымоходы, и снова опускалась в мостовую на соседней улице. В предверии ночи город выглядел как миром забытый средневековый замок. Посреди небольшой площади за ограждением росло цветущее пахучими лиловыми цветами деревце магнолии. Девочка с Фасцией присели на одну из скамеек и стали ждать, пока город оживёт, глядя на долгий закат.
Едва солнце скрылось за крышами — деревянные двери скрипнули, отворились, и на улицы в один миг хлынул народ. Люди расходились по городу и принялись зажигать фонари у крылец, открывали ставни, обустраивали ресторации и кафе, пабы и забегаловки, зачинали уличные танцы на площади как ни в чём не бывало. Девочка будто в сказку попала. По проулкам катились телеги с горшками магнолий, с которых каждые десять шагов извозчик по одному цветку опускал на мостовую. Некоторые пешеходы в порядке вещей несли в руках портреты. Особенно Лорелеи запомнилась одна нимфа: она склонила голову на бок и прикрыла глаза. Её густые синеватые волосы разлились по полотну, что лунное озеро; в нём плавали мелкие цветочки, корабли в море, а острова — всякие шпильки да гребни. Нимфа улыбалась и ловила цветы тонкими бледными пальцами. Прохожие прямо-таки лучились в отведённые им немногие часы. Они были маленькими звёздами: мерцали друг для друга во тьме ночи. Солнце было слишком ярким для них.
Через некоторое время улицы были полны магнолий, звона посуды и будничных бесед. Из рестораций летел сладкий табачный дым вперемешку с тонким запахом пасты, базилика, оливкового масла, мидий. Где-то вдалеке ласкала слух редкая игра уличных музыкантов — так и хотелось запеть о любви. Эта музыка несла свет. Всё здесь было шепотливым, тихим, приятным на слух. Любой раскрытый в переулках секрет навсегда оставался в его стенах.
Девочка с лавочницей долго не могли насмотреться на прохожих. Наконец они сами спустились в длинную ресторацию. По обе стороны от двери стояли высокие канделябры с созвездиями тонких свеч. Потолки здесь были низкими, как в погребе. За обвитыми виноградом стенками стояли столики со свечами, вокруг сгустился полумрак. В нос то и дело залетал запах спаржи, сыра и пряных трав с кухни. Лорелеи присела на один из льняных диванчиков, рядом с Фасцией и, не молвя ни единого слова, они ловили всякий запах, звук, слово и вкус, который прилетал к ним из темноты. Постепенно столики занимали гости. Сколько бы народу ни прибывало, в кафе оставались уют и тишина. Люди здоровались шёпотом, пожимали руки и обменивались поцелуями в щёку, а как садились за столы, принимались тихо переговариваться, словно боялись получить замечание от библиотекаря. Куда больше слов говорил блеск глаз на огне, вдохи, выдохи, не увиденные в темноте улыбки и цветущий запах духов на запястье.
На обед Леи взяла лазанью. Бабушка много рассказывала, как в детстве мама делала её с бофором, из собственных томатов, на домашнем тесте с прованскими травами. Конечно, после таких рассказов девочка ужасно хотела попробовать её. Она ждала долгие минуты, и вот перед ней поставили блюдо — в нос залетел густой аромат орегано и мускатного ореха. Нежный вкус пекорино и спелых томатов переливался на языке, как старое вино, и Леи засомневалась, пробовала ли она в жизни что-нибудь вкуснее. Собедав, некоторое время она просто сидела и осматривалась вокруг. Этому местечку хотелось доверить душу на сохранение. Нехотя она вышла на улицу через второй вход с противоположного конца.
Фонари на длинных ножках украшали магнолии. К ним подбегали дети — одни долго принюхивались, а самые прыткие срывали цветки и давали дёру: шмыг за первый поворот. Лорелеи добродушно смеялась над их шалостями и криками садовника. Она взяла Фасцию под руку и медленным шагом пошла гулять по улицам. Всего несколько поворотов, и они вышли на маленькую площадь, посреди которой стояла церквушка. Острые шпили тянулись к небу, да на колокольне под самой верхушкой висел колокол. Каждый день звон оповещал народ о приходе ночи, чтоб все поскорее выходили на улицы.
Леи и Фасция поклонились перед толстыми деревянными дверьми и вошли. На них дыхнуло пылью и сухим деревом — так пахнут погреба: за долгие годы выдержки воздух и стены насквозь пропитывались благовониями и были будто духи природы. Наверно, так пах сам Бог: успокаивающе и живо, так что если он попадал в нос, его нельзя было спутать ни с чем, а когда он исчезал, во рту оставалось сладкое послевкусие, и хотелось больше. На каминной полке у окна стояла икона в округе веточек бузины, калины, черёмухи и снежной ягоды. Лорелеи с Фасцией присели на одну из скамеек. Девочка сложила руки у груди и тихо вознесла свою молитву любви. Мама с детства говорила ей, что что бы люди ни творили во имя Его, настоящий Бог только в любви. Кто-то верил куда больше, неся в сердце любовь, ни разу не побывав в церкви, чем священник, который жил там. У всякого своя вера, и если она добра, нельзя желать человеку ничего пуще.
Они молча поднялись на ноги и вышли из церкви, когда их души обрели покой. Последние минуты жизни короткой ночи девочка и лавочница бесцельно бродили по городу. Лорелеи закурила трубку вишней. Потихоньку жители начали убирать магнолии с улиц и гасить огни. Ароматы рестораций закупорили тяжёлые двери, ставни закрыли, двери наглухо заперли, и когда солнце бросило первый луч света на город, только две одинокие фигурки присели на скамью и наблюдали рассвет.
Девочке было немного печально расставаться с этим городом. Такие места называли родными с порога. Ночами люди выходили на улицы, и всем казалось, будто в жизни произошло много важных вещей. Солнце успело лишь встать и сесть, а кто-то нарисовал картину, вырастил магнолию неописуемой красоты, написал черновик самой откровенной книги в мире, и всё в темноте — никто другой до поры до времени ничего не узнает об этом. Столько тайн здесь выпадало на долю воображения. Каждый миг жизни приходилось додумывать, и невольно ум превращал их в сказку. Целую ночь люди сияли друг для друга, а поутру жили верой, что к сумеркам их небо вновь станет полно тех же звёзд.