Прекасаемый

Отец подвёз меня до дома, а самому ему, к счастью, нужно было вернуться на работу. Как только его машина скрылась из виду, я направился на склад. Я действовал наугад, но нужно было хоть что-то делать. Джинжер ясно дала понять, что поможет, но без Чонгука, которого поймали, и Алекса, не желающего в этом участвовать, я надеялся, что она сделает исключение. Подкинет хоть что-нибудь, намекнёт, чтобы мне было за что уцепиться. Больше не к кому обратиться. Ну, разумеется, когда я туда добрался, склад был пуст. Оставался последний шанс. Крейгслист. Может, ещё не слишком поздно, чтобы узнать, где будет сегодняшняя вечеринка.
Воспользовавшись остатками своей наличности, я отправился на автобусе обратно. Угол сидения был липким, и мне пришлось отклониться вправо, чтобы избежать приобретения весьма сомнительного пятна. О, и запаха чувака напротив. Несло от него, как от застарелой блевотины.
Женщина рядом со мной отчаянно спорила по сотовому, с кем-то по имени ЛиХен. Всё время при этом, ругаясь, размахивала руками. Это раздражало, но избавило меня от хлопот поинтересоваться у неё или у «блевотины», который час. Её часы показывали 9:45. Хуже всего было то, что, походу, мне попался водила — единственный в этой стране верящий в ограничение скорости и тормозящий на каждой остановке, хотя в автобусе нас было всего трое. Он высадил меня на городской площади, и, к тому времени, когда я прогулялся по лесу и оказался дома, было уже почти 11:30. Осталось только полчаса до момента, когда дадут объявление.
Мой допотопный комп грузился, наверное, целую вечность. Вытащив из верхнего ящика сомнительную на вид упаковку лакрицы, я потянулся за Крейгслистом и приступил к работе. Найти нужное объявление оказалось сложнее, чем я думал. Тут же стало очевидно, что странных объявлений довольно много. Когда наступила полночь, я мог бы назвать четыре возможных номера: реклама уроков танца живота; обучение правильному мытью собаки; человека, утверждающего, что способен научить хомячков делать удивительные трюки; и женщины, которая предлагает вам отомстить за разбитое сердце.

Ладненько. Вот как раз последнее самое интересное из всех.
Спустя час и несколько очень цветастых ответов на мои звонки я сдался.
Я снова позвонил Югему — по-прежнему никакого ответа — потому я оставил сильно недружелюбным тоном сообщение на голосовой почте. Это становилось уже просто смешным. Он не сбрасывал меня с тех пор, как мы учились в шестом классе, и я поцеловался с его лучшим другом.
Пришёл сон, но спокойным он не был. Всю ночь мучили кошмары. Точнее, один кошмар. Мега-причудливый, леденящий душу и внутренности, достаточно жуткий даже для каракуль .
Я оказался на той вечеринке, после которой ночью встретил Гука. Мы танцевали. Он был без рубашки, в одних потёртых синих джинсах, а на шее у него нечто похожее на собачий ошейник. Недурно. Многообещающий видок.
Всё шло хорошо. Мы в опасной близости покачивались под ритм музыки. Гук обнимал меня за талию. Он склонился, собираясь поцеловать меня, но вдруг дёрнулся назад. Когда я посмотрел через его плечо поверх извивающихся тел на импровизированной танцплощадке, то увидел отца с длинным поводком в руках. Поводок дёрнулся ещё раз, и пространство между мной и Гуком расширилось.
— Ты должен отпустить его, — сказал кто-то у меня за спиной. — Ты мог бы всё это предотвратить.
Я оторвал взгляд от отца и повернулась, чтобы увидеть Югема, одетого в его любимую пару заношенных джинсов и футболку , который стоял, скрестив на груди руки. Его волосы были в беспорядке и выглядели как-то не так. В темных пятнах. А от выражения его лица у меня засосало под ложечкой. Злобно сжатая челюсть в сочетании со странными, практически метавшими искры глазами. Отсутствующий взгляд, но почему-то такой полный гнева.
Даже в темноте я смог заметить, что что-то не так. Но дело было не только в выражении его лица... Было до фига всего, от чего мои руки покрылись мурашками. Его кожа казалась слишком бледной, а взгляд — слишком затуманенным. Даже то, как он стоял, подавшись чуть влево и сгорбившись, говорило, что это неправильно. Нигде поблизости не было видно его скейта. Уже только от этого факта становилось нехорошо.

— Ты мог предотвратить все это, — повторил он, на этот раз яд в его словах улавливался безошибочно. Я уже слышал такой тон раньше, но никогда он не был направлен на меня. Он оттянул ворот своей футболки, чтобы показать уродливую красно-синюю глубокую рану вдоль горла. Она была покрыта почерневшими сухими корками крови и кишела личинками. Я задержал дыхание и отпрянул назад, сопротивляясь накатившей тошноте.
Я попытался в толпе отыскать Чона, но что-то опрокинуло меня назад, отправляя на землю. Прежде чем я смог понять, что это было, я волочился в грязи. А когда поднял глаза наверх, там стоял отец с ещё одним поводком в руке. Этот прикреплялся к хомуту на моей шее.
В отчаянии я искал кого-нибудь, кого угодно, к кому мог бы обратиться за помощью. В углу стоял Алекс, заложив руки за спину, глядя на всё происходящие совершенно равнодушно. Рядом с ним в темно-синем кресле сидела Джинжер. На ней было серебристое расшитое блёстками платье, а на голове искусно украшенная тиара, и она потягивала что-то вроде фруктового пунша из маленького пластикового стаканчика.
Отец поднял меня на ноги, пока я разорялся:
— Алекс! Сделай же что-нибудь, пожалуйста!
Алекс игнорировал меня.
Я начал вырываться из цепких рук отца, но это было бесполезно. Неожиданно его сила возросла раз в десять.
— Джинжер!
Джинжер расхохоталась, фруктовый пунш стекал по её подбородку.
Отец схватил меня за горло, наши глаза встретились.
— Тебе следовало бы оставить всё как есть, Тэхен. — Он повернулся и кивнул в сторону толпы.
Я проследил за его взглядом и увидела Чонгука, идущего сквозь толпу с широко раскинутыми руками. Как только его пальцы касались людей, моих друзей, они один за другим сморщивались и рассыпались у меня на глазах. Они обращались в пыль и обрушивались ею на землю. В считанные секунды. Я успел моргнуть лишь раз, и все было кончено. Учащённый ритм ударов музыки зловеще сгустился над вечеринкой, ставшей погребальной.

Чонгук приближался медленно, поводок от его ошейника был всё ещё в руке у отца. Чонгук остановился передо мной, ничего не говоря.
— Гук?
Он положил мне руки на шею, медленно опуская ладони мне на спину и ниже до середины поясницы. Он убил моих друзей. Отец стоял позади нас и смотрел на все это. Здесь же Алекс. Глаза его холодны и решительны.
Это всё не важно. Гук, его прикосновение, его лицо в дюймах от моего — только это имело значение. Я словно зависим от него.
— Ты должен был оставить всё это, — шепчет он, когда наклоняется и проводит губами по моим губам.
Такое же электричество, как и при нашем первом поцелуе, но это быстро изменилось. От пальцев ног до подбородка все начало колоть и чесаться. Я отпрянул от сладко улыбающегося Гука. От взгляда, брошенного вниз на свои руки, мой пульс резко подскочил. Прямо на глазах моя кожа стала бледнеть, затем сереть и, наконец, высыхать, как виноград, оставленный на солнце. Я наблюдал, как разрушаются мои руки, начиная с пальцев, а затем выше по запястьям. Потом локти. Вокруг лица волосы падали на землю, где на траве вырастали крошечные кучки пыли.
А потом все исчезло.
Проснулся я в холодном поту, хватая ртом воздух. Я едва перевел дух, когда по другую сторону моей двери раздался стук. Голос отца, холодный и резкий:
— Мы выходим через двадцать минут. 

— Расскажи о своём даре, — попросил меня нескладный грузный мужчина, как только вошёл в комнату.

Ни тебе «здрасте-как дела». Или «привет-меня-зовут-так-то». Люди здесь какие-то одержимые.
— Что Вы хотите о нем знать? — спросил я, прислонившись к дальней стене.
Первое, что я сделал, когда оказалась в этом помещении, проверил пол. Никаких проводов.
— Ты можешь начать с описания того, что это такое.

— Я, гмм, могу изменять предметы.
— Определи «изменять предметы».
— Я могу имитировать предметы. Менять одну вещь в другую, если размер приблизительно одинаков и если я прикасаюсь к ним обеим.
Мужчина с секунду глядел по сторонам, прежде чем порыться у себя в кармане. Он протянул мне карандаш и шариковую ручку.
— Продемонстрируй.
Я забрал у него оба предмета. Ещё одна причина, почему я никогда никому не рассказывал. Не хотелось выглядеть дрессированной обезьянкой, которая танцует на потеху публике. Сжимая обе письменные принадлежности в пальцах, я закрыл глаза. Боль наступила мгновенно и резко, как будто меня кололи ножом в шею и ниже, в плечи. Когда я открыл глаза, то обнаружил в руках две ручки и в затылке медленно отпускающую боль. Он забрал у меня ручки, проведя каждой линию на тыльной стороне своей ладони.
— Она цельная. Она, в самом деле, пишет.
Я пожал плечами.
— Ну, разумеется, она пишет.
— Итак, если, скажем, ты превратишь сливу в нектарин, он будет сладким на вкус?
Я кивнул.
Казалось, он был зачарован.
— У нас есть фокусница, которая работает на нас, но её изменения не более чем иллюзии. Трюки, чтобы обмануть разум. И она может изменять только себя. Ничего чужеродного. — Он показал на ручки. — Как насчёт людей?
— Людей?
— Ты можешь превратиться в другого человека?
Мне сделалось неуютно, и я переминался с  ноги на ногу. Неожиданно комната с какого-то перепугу сделалась намного меньше. Я даже не мог себе представить, что такая трансформация должна сделать с моим телом. Поджарить мозг? Расплавить внутренние органы?
— Я никогда не пробовал. — Несмотря на все усилия, мой голос дрожал, потому что я знал, что последует дальше.
Скрестив в нетерпении руки на груди, мужчина сказал:
— Что ж, другого раза не представится.
— По правде сказать, я так не считаю.
Он постучал по часам.
— Время не стоит на месте. Вперёд.
Вот дерьмо. Меня немного потряхивало, когда я взял его за руку. Та была липкой, и мне пришлось перебороть искушение отдёрнуть свою ладонь. Закрывая глаза, я сосредоточился на его напоминающем луковицу носу, и пухлых щеках. Боль тут же дала о себе знать. Покалывания поползли вверх-вниз по моему позвоночнику. Я попытался сглотнуть, но было такое чувство, будто горло распухло. Стараясь сделать глубокий вдох, я запаниковал и осознал, что не ощущаю рёбер. После нескольких мучительных минут, я рухнул на пол, хватая ртом воздух.

— Не могу.
Сжав мою руку сильнее, он прошептал:
— Попытайся снова.
Поболтаем о воплощении в жизнь всех тревог. Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться. В желудке что-то оборвалось. Прошло несколько секунд. Затылок покалывало. Что-то было не так. Я попытался отступить от него, но мои ноги вели себя как-то странно. Они казались налитыми свинцом и слишком большими. Когда мне удалось опустить взгляд на свои руки, я ахнул. Это были не мои  руки. Пальцы, словно сосиски, кожа морщинистая и цвета кофе, а не бледные длинные пальцы, к которым я привык.
Он отпустил меня, и я рухнул на пол. Кашляя, провел по рту тыльной стороной ладони. Когда я отвел её на некоторое расстояние, она была окрашена в красный цвет. Не позволяй ему видеть, как тебе страшно! Я вытер руку о мягкий трикотаж своей майки, чтобы скрыть улики.
Он таращился на меня, будто голодный лев на лань. Для того чтобы изменить что-то в прежнее состояние, я должен был прикоснуться к обоим предметам. Технически, это был уже не я, чтобы к чему-либо прикасаться. Потому я должен был хорошенько подумать, прежде чем попытаться. А сработает ли? От мысли, что я застряну в теле этого парня, я почувствовал себя ещё паршивее, чем при превращении. А это о многом говорило. Я закрыл глаза и молил Бога, чтобы мои внутренности, которых я в каком-то смысле касался, потому что те были внутри меня, остались по-прежнему моими собственными.
По стенам комнаты начала стекать вода. В ушах стали раздаваться щелчки. Мне пришлось втянуть в себя как можно больше воздуха, чтобы сдержать подступающую тошноту. Боль, если такое возможно, стала ещё сильнее, чем прежде. По десятибалльной шкале она достигла где-то пятидесяти. Когда зрение прояснилось, я увидел небольшой участок своей маленькой бледной руки, опирающейся на холодный пол. Были ли у меня внутренние повреждения? Что если я себе чего-нибудь сломал? Может, теперь у меня дыра в каком-нибудь жизненно важном органе или случилось кровоизлияние в мозг? О Боже. А что если я не способен полностью вернуться в себя прежнего? И моя внешность теперь была с какими-нибудь его... дополнениями... придатками? Я соединил свои ноги, прижал их друг к другу и вздохнул с облегчением. Вроде разберы мои.

— Гм, — сказал мужчина, обходя меня кругом. — Побочные эффекты? — Он склонился чуть ближе, изучая меня. Его дыхание воняло Читос.
— Я устал и немного голоден, — сказал я буднично.
Ни за что не скажу, что чувствую себя так, будто меня выкинули из самолёта, а потом я ещё прокатился по куче битого стекла. Всего каких-то два дня здесь, и я уже понимаю, как всё устроено. Гук был прав. Они копаются в вашем мозгу в поисках уязвимых мест.
— Мы должны провести несколько тестов, — сказал он, но обращался не ко мне. Он блуждал по комнате, открывая шкафы и разговаривая сам с собой. Мне не понравилось, как взволновано это звучало.
— Тесты? Что ещё за тесты?
Он вздрогнул, как будто забыл обо мне.
— Физического характера. Время реакции, ответные реакции на стимуляцию и тому подобное. Нам так же необходимо определить твои пределы. Я хотел бы сделать это в такой день, когда ты не... имитируешь, не так ли?.. ничего крупного.
Он был рассеянным, и это пугало, но я не спрашивал. В течение следующих нескольких часов человек, который, наконец, представился , атаковал меня миллионом вопросов. С каждым ответом его возбуждение все росло и росло.
К четырём часам дня я был вымотан настолько, что мог рухнуть замертво в любую минуту. Эффект от превращений никуда не делся. Головная боль, наконец, стала терпимой, но тупая ноющая боль в мышцах и суставах постоянно вызывала приступы тошноты.

Мужчина сжалился, покончил с вопросами и улыбнулся:
— Я просто хочу измерить тебе давление. А потом передам тебя в руки отца.
— Самое время — Папа стоял, прислонившись к стене, скрестив руки, и наблюдал. Это немного напомнило ту пору, когда я был ещё ребёнком и катался на карусели, на сельской ярмарке. С каждым оборотом я высматривал его, чтобы увидеть, как он наблюдает за мной, широко улыбаясь. Сейчас он был в точности такой же, как тогда. Только улыбка была другой. А может, и не была. Может быть, я видел то, что хотел видеть.
— Слышал, ты сегодня очень неплохо справился, Тэхен, — сказал отец, когда мужчина застегнул манжету для измерения давления выше моего локтя.
— Да как не фиг делать, — я заставил себя улыбнуться. — Итак, что такое? Я все ещё не знаю, чем буду здесь заниматься. Не хочешь дать мне подсказку?
Ухмылка отца стала невозможно широкой. Загруженной темными невысказанными обещаниями.
— Всему своё время.
— Потрясающе, — раздался в комнате восхищённый вздох . — Сто двадцать на восемьдесят. Идеальное! — Он снял манжету и улыбнулся мне. — Да ты находка, мой дорогой.
Он отвернулся, чтобы сделать какие-то пометки, а отец шагнул вперёд.
— У меня есть для тебя награда.
В том, как он это произнёс, слышалось снисхождение и даже оскорбление, и мне захотелось его нокаутировать, но любопытство победило.
— Награда?
— Я ожидал, что ты усложнишь ему  жизнь, сделаешь этот день невыносимым для всех участников, но ты повел себя исключительно здраво.
— Может быть, перед тем, как мы отправимся домой, я мог бы прикорнуть на диване у тебя в кабинете, и мы будем квиты? — Я с трудом держал свои глаза открытыми.
— Если ты предпочитаешь отдых экскурсии по камерам, это тоже неплохо...
Он привлёк моё внимание и знал об этом.
— Экскурсия по камерам?
— Мне подумалось, что тебе понравится, если я возьму тебя с собой, чтобы показать того парня за решёткой. Запертого там, откуда он уже не сможет причинить тебе вред. — Он опустил руки мне на плечи, выводя меня из комнаты. — Может быть, это принесёт тебе некоторое успокоение.

Увидеть Чонгука в его прошлой жизни, запертого, словно животное — это сделало бы ночные кошмары только хуже.