Якорь

— Чёрт, — пробормотал Маттео себе под нос, затягиваясь сигаретой. Дым растворился в римской ночи, фонари бросали длинные тени на брусчатку. Он сел в Land Rover, хлопнув дверью чуть сильнее, чем хотел. Завёл мотор, но не тронулся. В голове крутилось: Флоренция, Ларс и Хавьер, "Луна и Солнце". Она в опасности, а я её отпустил. Титан дремал на заднем сиденье, но его тихий вздох будто подталкивал: пора действовать.

Римские улицы были пусты, лишь гул мотора нарушал тишину. Маттео понимал: конфиденциальность к чёрту. Пропавшая картина, копия, взрыв, разгром мастерской, слова Тати — Я никому не доверяю — всё это кричало об опасности. Люди гибнут, и она, маленькая художница с панамой, может быть следующей.

Он достал телефон, набрал Альберто Манчини. Гудки тянулись долго, но хриплый, тёплый голос ответил:
— Маттео, старый чёрт! Сколько лет?

— Рад тебя слышать, Альберто. Надо поговорить. Могу приехать?

— Приезжай, конечно. Жду.

Через полчаса Маттео был на окраине Рима, у старого дома с маленьким садом, где виноград обвивал стены. Альберто встретил его у двери — седой, коренастый, в домашней рубашке, с усталой улыбкой. Его жена, Лючия, принесла кувшин прохладного белого вина и два стакана. Маттео покачал головой:
— За рулём, не пью.

— Оставайся на ночь, — сказал Альберто, наливая себе. — Выпьем, поговорим. Титану воды нальём.

Они сели в беседке, увитой виноградом, пахнущей землёй и летом. Титан лёг у ног Маттео, лакает воду из миски, которую поставила Лючия. Маттео начал рассказывать: пропавшая "Мадонна с виноградной лозой", копия вместо подлинника, исчезновение куратора, взрыв у профессора, разгром мастерской. Упомянул Тати:
— Художница, случайно втянулась. Знает, что картина — копия, сделала эскизы, показала профессору. А потом ушла. Сказала, едет во Флоренцию, к друзьям, в галерею "Луна и Солнце".

Альберто слушал, потягивая вино, его лицо всё больше хмурилось. Когда Маттео закончил, он поставил стакан, посмотрел тяжело:
— Какого чёрта ты её отпустил, Маттео? Не понимаешь, что она следующая?!

Маттео вскипел, голос стал резче:
— Да что мне надо было, связать её?! Она мне не доверяет, кричала, что никому не хочет! Что я мог?

Альберто хлопнул ладонью по столу, Титан вздрогнул:
— Если не смог объяснить — надо было заставить! Не пустить! Девчонка навредит себе, а ты, взрослый мужик, не справился? Где была твоя голова?!

Маттео выдохнул, злость кипела, но он знал: Альберто прав. Спокойнее спросил:
— Что мне теперь делать?

— Поезжай во Флоренцию и найди её! Забери, похить, утащи в свою берлогу — но спрячь! Ты себе не простишь, если с ней что-то случится. И подумай: картину могли не украсть, а спрятать. Тот, кто её выставлял, знал, что это подделка. "Похищена" — её не проверить. Застрахована на три миллиона. Через год-два она всплывёт на аукционе как "подлинник". А кто стоит на пути? Твоя Тати. Она знает правду. И что с ней будет, если её найдут?

Маттео молчал. Альберто раскладывал всё по полочкам, и пазл складывался: не кража, а схема. Тати — заноза в чьём-то плане. Титан посмотрел на него, будто говоря: Поехали. Маттео встал:
— Ладно, Альберто. Утром еду во Флоренцию.

Альберто кивнул:
— И будь осторожен. Кто-то играет крупно, и ты тоже в этом деле по уши.

Тати ехала ночным поездом во Флоренцию, сумка с кистями и альбомами оттягивала плечо, панама была зажата в руке. Рим растворялся за окном, а впереди ждали Ларс и Хавьер — друзья из Академии, её скалы в бурю. Ларс — швед, высокий, белый, как снег, с голубыми глазами и спокойствием озера в штиль. Говорил мало, но каждое слово весило тонну. Хавьер — испанец, жгучий брюнет с сединой, огонь в глазах и движениях, темперамент как вулкан. Противоположности, но вместе — нерушимая сила. Их любовь была настоящей, проверенной временем, а Тати для них — младшая сестрёнка, которую оберегают, выхаживают, спасают, когда жизнь бьёт под дых.

После Академии они не стали художниками, как она. Их занесло в армию — искали себя или доказывали что-то миру. Видели горячие точки, вернулись другими: огромные, крепкие, с руками, что могут сломать или защитить. Семьи отвернулись, узнав об их любви, но они нашли друг друга и Тати — их семью.

Под утро поезд остановился на вокзале Санта-Мария-Новелла. Тати вышла, сонная, но решительная, с тёмными кругами под глазами. Галерея "Луна и Солнце" — их детище, не совсем галерея, а мастерская-магазин, где чинят антиквариат, торгуют старыми вещами и иногда выставляют работы друзей-художников. Жили они там же, в комнате над мастерской, с видом на флорентийские крыши.

Тати постучала в тяжёлую деревянную дверь, облупившуюся от времени. Хавьер открыл, сонный, в футболке и шортах, волосы растрёпаны. Увидев её, он замер, потом крикнул через плечо:
— Ларс! Тати здесь!

Ларс появился следом — в старом свитере, босой, с насторожённым взглядом. Они посмотрели на её сумку, панаму, бледное лицо. Хавьер схватил её в объятия, чуть не сломав рёбра:
— Малая, что стряслось?!

Ларс положил руку ему на плечо, сказал тихо:
— Заходи. Рассказывай.

Тати вошла, рухнула на продавленный, но уютный диван. Они сели напротив, и она начала — про "Мадонну", копию, профессора, взрыв, разгром мастерской, про Маттео, который хотел её увезти, но она сбежала. Показала эскизы, объясняла, пальцы дрожали, слёзы катились. Ларс гладил её по голове, его тяжёлая ладонь была тёплой. Хавьер сжал её руку, его темперамент затих, он был просто рядом. Тати плакала на их плечах — сильных, надёжных, как скалы.

Стресс, бессонная ночь, их тихая берлога — она вырубилась с куском хлеба в руке. Ларс снял её ботинки, Хавьер накрыл пледом. Они спустились в мастерскую, пили кофе, шептались о ней. "Луна и Солнце" не открывалась утром — они ночные совы, работали до полуночи, и утро было их святым временем тишины. Ларс в чёрной рубашке, Хавьер в кожаной куртке — оба при параде, но никуда не спешили.

Тем временем Маттео мчался во Флоренцию. Выехал из Рима на рассвете, Land Rover гудел, Титан дремал сзади. Три часа — и он на месте. Навигатор привёл к "Луне и Солнце" — узкая улочка, деревянная вывеска, дверь закрыта. Часы показывали девять утра, но всё было тихо. Маттео вышел, постучал — сильно, но не грубо. Титан стоял рядом, его тёмные глаза следили за дверью.