Вместо вступления
Мир уже вряд ли когда-то станет таким, каким был. «Вряд ли» — глупое слово. Никогда-нибудь звучит точнее, хотя и куда менее радужно. А радуги не было видно уже чёрт знает, как давно... Или просто не до неё? Снова не о том. Этот мир подыхает — медленно, но до обидного упорно. И речь даже не об угробленной напрочь экологии, не о распуганном и сожранном лесном зверье, нет. Речь о якобы хозяевах этого мира. О нас. О людях. О простых смертных, чей век редко длится дольше, чем Земля успевает сделать сто оборотов вокруг Солнца.
Всего каких-то лет сорок-пятьдесят назад им пророчили гибель от смерти Солнца. Взрыв звезды был обещан лет так через дцать. То ли через миллион, то ли через полтора — кому это важно сейчас? Тогда мало кто верил даже в то, что перешагнёт порог в сто двадцать годиков, не говоря уж о чём-то большем. Их можно понять — в мире обыкновенных людей, где о сверхъестественном знают лишь по одноимённому сериалу, а историю изучают по сомнительным учебникам, одобренным местной ГосДумой, человек физически не может рассчитывать на бессмертие или хотя бы долгую жизнь.
Слишком много всего вокруг — стресс, мат, постоянная спешка, кофе, пролитый утром на колени, автомобильные пробки, суета... А всё оттого, что информации в мире с каждым годом только прибавляется. Продолжительность жизни тоже растёт, но несравнимо медленнее. Вот и пытаются за день успеть столько, сколько бы за неделю... А никуда не денешься. Жизнь-то того, одна. И та — короткая. Вот и задумались на тему максимального продления жизненного цикла вида Хомо Сапиенс. Научники немало труда в это дело вложили — денег влили немерено в проекты всякие, лабораторий понастроили, сидели, умничали, чего-то изобретали.
Изобрели. Опробовали. Сперва на тараканах всяких, потом на крысах, потом на зверьё покрупнее перешли. Дошло и до человека. Как обычно, первыми под раздачу попали пожизненно заключённые. Потом те, что были при смерти. После — богатенькие и не слишком умные. Лет за шесть лекарство от смерти облетело и поразило треть населения. Ещё через год — половину. Спустя двенадцать лет после создания чудо-сыворотки, та не была введена буквально семи процентам населения. В дальние африканские племена учёным умам и благодетелям ехать было откровенно лень, да и незачем, а на большой земле не привитыми от смерти остались лишь заядлые консерваторы.
Первыми проснулись демографы — за пять лет население вдруг увеличилось вдвое с лишним. Провели добровольно-принудительную стерилизацию. За лишение возможности плодиться платили весьма круглую сумму, так что желающих оказалось немало. За ними затрубили тревогу экологи — ресурсов, мол, на десять лет осталось на планете, с такими-то затратами. Не то, чтобы их действительно так уж далеко послали, скорее заплатили, но те вдруг дружно заткнулись и перестали вносить смятение в сердца неравнодушных. Следующими включились врачи. Эпидемий развелось немерено, а сыворотка сделала организмы устойчивее. Ни вылечить не могут, ни добить совесть не позволяет.
Дальше — больше. «В новом мире — новые правила!» — значилось на плакатах, стенах домов, многочисленных вывесках и сероватых страницах газет. Новому бессмертному миру нужны были вечные непреложные законы. То, что работает всегда и везде, не нуждается в контроле. «Выживает сильнейший». «Закон подлости». «Ложь всегда привлекательней правды. Хотя бы отсутствием ограничений». Именно это выжило. То, что человечество веками искореняло из своей природы. То, что рухнуло в новом вечном мире.
Следом за моралью в людях начали разрушаться и инстинкты. Отключилось чувство опасности, страха, осторожности. Исчезла боль. Люди перестали быть людьми. Наружу вылезло всё то, что человечество скрывало под несчётным количеством масок, опасаясь за репутацию и карьеру. Организмы «бессмертных» были устойчивы к алкоголю, никотину и прочей дряни. Так что колоться, бухать и травиться табачным дымом стали с удвоенным рвением.
Те, что с сывороткой связываться не стали, остались людьми. Африканцам тут повезло даже больше, чем консерваторам — они жили далеко, и до них кровавое месиво, в которое превратилось общество, не дошло. Тем же, кто остался в городах, пришлось срочно сваливать. Поначалу — в деревни. После — ещё дальше. «Бессмертные» продолжали множиться, хотя и в разы медленнее, чем в первые годы. Чувство голода и отсутствие психологических блоков возродили каннибализм. Людей разрывали на улицах. Били головой о камни, пока не трескался череп. Выковыривали отросшими до неприличия когтями глаза. Вскрывали грудные клетки и вспарывали животы.
«Смертные» бежали. Чем дальше, тем меньше их оставалось. Их мясо отчего-то нравилось не людям больше, чем их собственное. Антисыворотки, как ни старались, выдумать не смогли. Да и кому было выдумывать? Учёные входили в ряды «бессмертных», а консерватор сроду бы не разобрался в записях медика.
Мир подыхал, разрушаемый своими же "хозяевами".
Уж лучше бы рвануло Солнце.