ЕГЭ по литературе. Биографии

Гавриил Державин (1743-1816)

Гавриил Романович Державин родился в семье бедного дворянина Казанской губернии. Отец его служил в малых офицерских чинах по дальним гарнизонам - то под Ка­занью, то в Оренбурге. Жили Державины в бедности, не по­зволявшей нанять сыну учителя. Грамоте мальчика учил дья­чок сельской церкви; затем дьячка сменил сосланный в Орен­бург немец Розе; математике обучали Державина сослуживцы отца. В одиннадцать лет Державин осиротел - умер его отец. С 1759 г., когда в Казани открылась гимназия и мате­ри удалось устроить туда сына, Гаврила Державин начал получать систематическое образование.

В гимназии помимо занятий по общей программе маль­чики с интересом изучали литературу, преподаватели по­ощряли их увлечение театром. Державин учился усердно, проявляя способности к рисованию, музыке и поэзии. Сти­хи сочинял, рисунки же показывал товарищам и педагогам. Однажды ему поручили на составленной гимназистами карте Казани нарисовать виды города. Директор гимназии эту карту с картинками повез в Петербург и показал куратору Московского университета графу И. И. Шувалову. В награ­ду Державина зачислили в гвардию, куда попадали только дети аристократов и богатых дворян. Записанные в полк, они долгое время не служили, однако исправно получали повышение в чинах. Державина же в 1762 г. отозвали из гимназии для службы в Преображенском гвардейском пол­ку солдатом. Будущему великому российскому поэту при­шлось десять лет тянуть солдатскую лямку. На чтение книг, на любимую поэзию оставались только ночи. Лишь в 1772 г. Державин получил первый офицерский чин. А в следующем году вспыхнуло Пугачевское восстание, и Державин был направлен в действующую армию для подавления крестьян­ского бунта. Но именно в эти годы родился первый сборник державинских стихов - «Оды, переведенные и сочиненные при горе Читалагае». Изданный в 1776 г. сборник остался незамеченным. После разгрома пугачевщины Екатерина щедро наградила многих участников карательной экспедиции, но Державина обошли и на этот раз: худородный дворянин, он не имел влиятельных покровителей, способных замолвить за него слово перед императрицей. Правда, Державин в конце концов добился награды, но, получив повышение по службе, был вскоре исключен из армии и переведен на гражданскую службу - назначен в Сенат.

Новый этап его служебной карьеры и творчества начина­ется с 1779 г., когда были напечатаны его «Стихи на рожде­ние в севере порфирородного отрока» и оды «На смерть князя Мещерского» и «Ключ». Статская служба в Петербурге в отличие от военной доставляла Державину больше свобод­ного времени - он знакомится с новыми людьми, чаще видит­ся с прежними приятелями, входит в литературный кружок, душой которого был Н. А. Львов. Друзья обсуждали новин­ки, читали друг другу свои стихи, вслух размышляли о пу­тях развития русской поэзии и, конечно, немало спорили.

Поэзия русского классицизма жанрово и эстетически развивалась в 1770-е гг. в тех же направлениях, что и в предшествующее десятилетие. Однако этот период отмечен но­выми для русской литературы веяниями. Произведения немецкого сентиментализма (идиллии Гесснера), английского преромантизма (Оссиан, поэмы Юнга), скандинавская поэзия и мифология в пересказах Малле сначала в оригинале или в иноязычных, а к концу десятилетия и в русских перево­дах входили в обиход образованного общества. Наряду с новыми литературными явлениями в 1770-е гг. проникают в Россию и новые эстетические теории, на которые живо отзывается художественная практика русских поэтов. Так, идея «живописной поэзии», с особенным жаром отстаивае­мая Д. Дидро, именно в это десятилетие возбудила внимание к «словесным картинам» в русской поэзии.

Новые литературные веяния, новые эстетические идеи, новые поэтические миры, открытые европейскому литера­турному сознанию преромантизмом и сентиментализмом, не­однозначно воспринимались деятелями русского классициз­ма. Одни занимали позицию безоговорочного отрицания всего нового - и жанров, и тем, и особенно нового понимания принципа чувствительности, предложенного сентиментализмом. На таких позициях оставался до конца своей жизни Сума­роков, к нему примыкал В. Майков, не склонен был к ус­тупкам новым веяниям и Новиков как автор сатир. Другие считали возможным усвоить какие-то элементы «чужих» литературных программ, ассимилировать их, подчинить уже разработанной эстетической системе. На таких позициях в 1770-е гг. находились Херасков, Богданович, Хемницер и с конца десятилетия Державин. В этой способности к усвое­нию и переработке новых идей сказалась огромная жизне­способность русского классициз­ма, полнота его неизрасхо­дованных сил и средств.

В результате проникновения преромантических веяний в поэзию русского классициз­ма уже в 1770-е гг. возникает бо­лее определенный, чем это было ранее, интерес к народности, к национальной истории, к фольклору и появляются пер­вые поэтические опыты воспроизведения исторических со­бытий и фольклорных образов средствами поэзии. (Самым заметным поэтическим произведением на данную тему стала поэма-эпопея «Россияда» Хераскова.)

В 1782 г. Державин написал оду «Фелица». Один ее спи­сок попал к княгине Е. Р. Дашковой. Понравившуюся ей оду княгиня-просветительница показала своей венценосной «по­друге» Екатерине II и напечатала «Фелицу» в первом но­мере журнала «Собеседники любителей российского сло­ва» (май 1783), который она редактировала вместе с импе­ратрицей. Ода получила всеобщее признание, и к Держави­ну на сороковом году жизни пришла слава, и не только. Он удостоился монаршей милости и золотой табакерки, напол­ненной червонцами. Благосклонность императрицы помогла Державину в дальнейшем продвижении по службе и в об­ществе. В 1784 г. он был назначен губернатором Олонецкой губернии, но уже через год поссорился с тамошним намест­ником. Державин оказался на редкость государственным человеком, ответственным, честным, справедливым и к тому же бескорыстным. Среди чиновников, для которых лихоим­ство было нормой, он слыл опасным сумасбродом. Держа­вина перевели в Тамбов, также на должность губернатора, но и здесь он не ужился с наместником. Многочисленные жалобы и доносы наместника возымели действие: в 1789 г. Державина отстранили от должности и предали суду Сената. После упорных хлопот Державин добился оправда­ния. Помогли в этом и стихи - он написал хвалебную оду Екатерине «Изображение Фелицы». Екатерина решила при­близить к себе Державина, сделать из него придворного по­эта. Так в 1791 г. он стал секретарем императрицы, но не оправдал надежд: похвальных, точнее льстивых стихов, не писал, а с произволом властителей и судей боролся. Свое положение поэта при дворе он с горьким сарказмом описал в стихотворении «На птичку»:

Поймали птичку голосисту

И ну сжимать ее рукой.

Пищит бедняжка вместо свисту,

А ей твердят: пой, птичка, пой!

Екатерина избавилась от своего секретаря-правдолюбца лишь в 1793 г., назначив его сенатором с чином тайного советника. Почетная ссылка в сенаторы фактически означала разрыв между царицей и поэтом.

После смерти Екатерины Великой император Павел I в 1796 г. призвал к себе чистосердечного Державина. Гаври­ил Романович явился и ...поссорился с Павлом Петрови­чем. И тот и другой нрав имели неуступчивый. Не сло­жились отношения у Державина и с внуком Екатерины им­ператором Александром I. В 1802 г. Державин был назна­чен министром юстиции, но уже через год во избежание какой-либо новой нежданной монаршей «милости» сам подал в отставку. Последние 13 лет жизни Державин по­святил поэзии и любимым друзьям.

* * *

Уже критика 1830-х гг. сопоставляла жизнь Державина с его поэзией. Николай Полевой в статье «Сочинения Державина» (1831) писал о поразившем его несоответствии жизни Державина с его поэзией.

Полевой попытался определить, насколько в поэзии Дер­жавина выразилась его личность, хотел прочесть в стихах историю души поэта - и, обнаружив, к своему большому удивлению, полное несовпадение между Державиным-«служ­бистом» и Державиным-«певцом», ограничился самым об­щим определением этой «противоположности» «мира небес­ного и мира земного в поэте, в тяготении человека к земле, в порыве его души к небу».

Мысль Полевого о разладе между «человеком» и «по­этом» в творчестве Державина интересна самой возможнос­тью своего появления и причинами, ее породившими. Роман­тики в лице Полевого подошли к Державину со своей обыч­ной меркой и не нашли в нем никаких признаков романти­ческого томления по непостижимому, интереса к тайнам бы­тия и загадкам мироздания. Для того чтобы походить на поэта романтического, Державин оказался слишком «по сю сторону», слишком на земле.

Полевой, основываясь на впечатлении от творчества Жуковского, Байрона и Пушкина, искал у Державина отра­жения внутреннего мира, духовной жизни поэта, которая в его представлении объемлет собой всю Вселенную, все роко­вые вопросы бытия и небытия, все проблемы истории и личности, общества и человека. Романтическая критика хо­тела увидеть в человеке не только его самого, но и нечто, по ее мнению, гораздо более значительное; для нее личность была интересна только в той мере, в какой она выходила за пределы самой себя и своего непосредственного окружения.

«Герой» державинской поэзии лишен основного свойства, привнесенного в литературу новой романтической эпохой, - лиризма как особой формы воплощения романтического психологизма. Все поэтическое творчество, например, Жуковского, воспринималось как единый лирический роман, как исповедь души, как история трагической любви. Стихи Жуковского стали лирикой в новом смысле, приданном этому понятию романтизмом.

В поэзии Державина не произошло и не могло произой­ти подобного магического превращения разножанровых произведений в отрывки и главы единого лирического ро­мана. Единство поэтической личности стало возможным лишь тогда, когда появилась единая, целостная, хотя и идеалисти­ческая в своей основе концепция мира.

Подобно тому как различные литературные веяния и наслоения (юнгинианство, оссианизм, анакреонтика, горацианство) вошли в поэзию Державина, смешались в ней, но не дали сплава, а остались в виде отчетливо различимых «ин­гредиентов», так и образ самого Державина не сложился, не «собрался» в единую личность, а остался смесью различных его ликов и личин, механически сосуществующих и объ­единенных только позицией поэта, а не характерным для романтиков лирическим героем.

«Мурза» в цикле стихов о Фелице, философ в оде «На смерть князя Мещерского», моралист и гражданин в переложении псалмов, «Водопаде» и «Вельможе», барин-эпикуреец и поэт в анакреонтических песнях и «Жизни Званской» - весь этот разноликий мир представлял собой для русской поэзии небывалую новизну, но он еще не зна­меновал окончательного разрыва с русским классицизмом, поскольку концепция мира и человека продолжала бази­роваться на идее атомизированного общества эгоистически враждебных индивидов и на противопоставлении стоичес­кого идеала человека - носителя разумно-добродетельной гражданственности эмпирически существующему миру чув­ственности и страстей.

Система «трех штилей», созданная еще Ломоносовым и ставшая основным стилистическим законом поэзии русского классицизма, последовательно сохранялась Державиным. Иерархия предметов поэзии от высокого до низкого, от Бога до червя осталась незыблемой, хотя подход поэта к явлениям действительности существенно переменился. В поэзии Державина русский классицизм вступает в высшую фазу своего развития и достигает критической точки, когда эстетическое начало становится для него определяющим принципом, тогда как ранее все было подчинено политике и этике. Возникает разрыв между этикой и эстетикой. Красота нравственная - «высокое» - не совпадает с исторически великим.

Таким образом, именно Державиным под сомнение впервые была поставлена самая основа просветительской мысли - идея абсолютной противоположности добра и зла.

Все это свидетельствовало о том, что в поэзии Державина русский классицизм подошел к своему пределу, дальнейшее освоение исторического опыта нации и новых форм ее самосознания требовало новых эстетических решений, возможности классицизма были исчерпаны, и вместе со своей эпохой он должен был уступить место другим литературным направлениям.