Пролог.
«Когда я была маленькой, моя милая бабуля частенько рассказывала мне о звездах. Ее дом, сколоченный из досок и сваренный из металлических листов, кое-как утепленный, примыкал к старенькой обсерватории, купол которой едва держался из-за проеденных ржавчиной лепестков. Зимой крышу заносило снегом, тогда бабушка поднималась наверх по высокой стремянке и аккуратно поддевала ребром лопаты снежные полотна, чтобы те с раскатистым уханьем осыпались вниз. Внутри всегда было темно и пыльно, даже зимой, когда стены покрывались корочкой инея, но именно это придавало обсерватории тот самый шарм заброшенного святилища. Попасть туда можно было лишь через рассохшийся люк в полу, который всякий раз в холодное время года норовил примерзнуть. Эта комнатка не отапливалась, а потому за старичком-телескопом приходилось сидеть в шерстяных одеялах с кружками горячего земляничного чая. За чуть помутневшей линзой открывалась настоящая магия. Сидевшая рядом бабушка заботливо поправляла на мне одеяльный кокон и рассказывала о сотнях искорок по ту сторону небосвода. Канопус, Ахернар, Ригель, Хадар, Спика, а также созвездия, чьей частью они являлись... Я знала их, как свои пять пальцев, как вкус тёплого молока, как дорогу до дома.
По ночам мы ютились в этом пыльном гнездышке, и я грезила, что когда-нибудь смогу коснуться рукой этих волшебных сияющих точек на небосводе.»
Солнечный свет белоснежными лентами лоснился сквозь облачный купол. Треск кузнечиков резонировал с легким отголоском споров и уханьем двигателей на посадочной площадке. Внутри изумрудного бархата нескошенных трав рыскал зефир, смахивая с каждого бутона едва заметные пылинки. В воздухе замер сладковатый запах одуванчикового меда, перебивая терпкие нотки топлива вперемешку с машинным маслом.
Едва потерев стебелек одуванчика между пальцев, девушка поднесла побелевший цветок к губам и сдула невесомые пушинки, завороженно вглядываясь в их танец на фоне многолетнего леса. Один из парашютиков незатейливо опустился на ресницы, но тут же был небрежно сброшен на рюкзак, доверху набитый всякими всячинами.
– Даже не верится, что настало время прощаться. – теплый голос позади сменился шуршанием куртки. Алеф приземлился на укрытую тканью землю с едва слышным кряхтением. Подумать только, ему близился двадцать второй год, но парень хрустел спиной и скрипел суставами как ветхий старец. – Не передумала?
– Нет. Совсем нет. – тонкие пальцы собрали кучку золотистых локонов и стали неспешно распутывать прядь. – Но я буду скучать по тебе. И по бабушке, и по Лефе, еще – по Марку и Карстену с его котом.
Что уж говорить, а чудаков друг к другу тянет словно магнитом. Еще в подростковые годы эта парочка была не разлей вода: пока местные заводилы собирались на заброшенных фабриках неподалеку, эти двое копошились на заднем дворе, сооружая себе палатку из порванных одеял, набивали рты сладостями и зачитывались приключенческими романами. Впитывая истории одну за другой, они мастерили из хлама модельки космических кораблей, воображая, что когда-нибудь поднимутся к звездам, поговорят с сотнями существ и спасут мир от катастрофы вселенского масштаба. Витали в облаках и смеялись до той поры, пока луна не показывала на небосклоне своего бледного лица, и даже после, разойдясь по домам, умудрялись додумывать сюжеты об их великом пути. Иногда на собрание приключенцев заглядывали Карстен, Лефа и Марк. Тогда-то и начиналось настоящее веселье. Марк с Лефой притаскивали с собой странного вида детали, винты, шурупы, провода и платы. Начиняя хлам кучкой обернутых в пластик тонких медных прутиков, ребята завороженно глазели, как получившийся стальной голем вертит конечностями, ходит, скрежеща несмазанными ржавыми суставами. Иногда он искрил и загорался, после чего запах паленого железа намертво въедался в волосы и заляпанную сажей одежду. Карстен, в свою очередь, приходил только за компанию, но всегда приносил собственноручно сделанные пироги с вишней, что были вкуснее всего на свете. Однако же, время неумолимо шло. С течением лет Леф понемногу отпустил грезы о бесконечном и перенял дело отца, проводя больше времени в мастерской. В деревне регулярно выходили из строя то генераторы, то системы фильтрации воды, а иногда приходилось и Клопов ремонтировать, когда те, зарывшись шаговыми модулями в землю, умудрялись рухнуть и развалиться на составляющие. Лефа и Карстен открыли собственную пекарню, а Марк, в свою очередь, занялся обслуживанием единственного в поселении торгового шаттла.
Она же – напротив. Сохранив в своем сердце любовь к звездам, для всех сменила приключенческие романы на энциклопедии, учебники, заучивая карты галактик: туманности и системы, торговые пути и государства, секторы и зоны. Однако, по ночам вновь зачитывалась историями из прошлого о великих путниках, ищущих свет в глубинах вселенной. Ее мечта никуда не исчезла, а лишь расцвела пышнее, обратившись в четко поставленную цель: увидеть мир за пределами Земли.
– Ева... – прервал Алеф воспоминания о давно минувших днях. – Ты точно уверена, что хочешь отправиться туда? Мир не такой красивый и добрый, как в твоих книжках. Меня больше не будет рядом, чтобы защитить тебя.
– Знаю. Но мы ведь уже давно не дети. Я смогу за себя постоять, поверь. Даже выточила себе нож из консервной банки. Правда... он согнулся немного и затупился, но им все еще можно чистить яблоки! – Будто бы в подтверждение своих слов, девушка похлопала по карманам рюкзака, но к своему удивлению нащупала лишь аккуратную прорезь.
– Эх... Ты совсем не меняешься. Когда ж ты наконец-то повзрослеешь? – Леф мягко уложил свою пухлую руку на хрупкие плечи и обнял подругу, притягивая ее к себе. От его футболки несло машинным маслом и полынью, но этот запах не был таким уж неприятным. Наоборот, напоминал о беззаботном детстве. – Хотя, знаешь... Лучше не надо.
– Это еще почему? – Ева надулась, смахнув тяжелую ношу с плеч и скрестила руки на груди. Ее обида выходила уж слишком неправдоподобной.
– Всему в этом мире свойственны перемены. Одна ты бесконечно будешь улыбаться во все тридцать два, обтирать краску о подранные шорты и говорить что-нибудь несуразное с видом важной курицы и... Эй, а ну-ка руки прочь!
Не успел тот договорить, как пальцы девушки тут же защекотали пухлые бока. За последние пару лет Алеф неплохо прибавил в весе, однако ни его, ни друзей это ничуть не беспокоило. Щекотка, благо, продолжалась недолго, Ева сжалилась над другом, как только здоровяк рассмеялся в голос, спугнув трещащих в одуванчиковых листьях кузнечиков. Устало утерев лоб рукой, парень вновь поудобнее уселся рядом и тихо втянул носом воздух, полный запахами прелых трав и меда.
– Мне кажется, – пухлые пальцы подцепили тонкий стебель дикого колоска и оборвали посередине, поднося к лицу. Леф имел привычку зажевывать молодые травинки во время раздумий, а потому этот раз не стал исключением. – Привычный нам мир рухнет и развалится, стоит тебе потерять свою непосредственность. Да и тогда, моя забота тебе будет уже ни к чему.
– Да брось! Сам же сказал, что я никогда не вырасту. К тому же, ты всегда будешь для меня старшим братом. Мы ведь одна семья.
– Может, ты и права. Наверное, мне попросту не хочется отпускать тебя в это далекое и неизвестное. Ты уж прости мне мою сентиментальность...
Девушка подобрала под себя ноги. Ее массивные коричневые ботинки из кожи были покрыты слоем пыли, которая тут же отпечаталась незамысловатым узором на ткани и без того заляпанных клеем и краской брюк. Взгляд устремился куда-то вдаль, за ряд стройных елей и пышных сосен.
– Когда-нибудь мне все равно пришлось бы уйти. Это место прекрасно, даже не спорю, но мне хочется чего-то иного... Ну, знаешь... Чего-то большего. Увидеть сотни новых земель, существ и растений, взглянуть на иные цивилизации, приобщиться к их культуре, выучить языки. Земля по-прежнему будет моим домом, куда я всегда рада вернуться. Мне кажется, что это – моя судьба, мое призвание. Мой путь.
Юноша повертел колосок в пальцах, глядя куда-то поверх ладоней. С шумом выдохнув, поднялся с земли, подбирая и отряхивая ветровку от мелких камушков, поднял тяжеленный рюкзак подруги, набросив его себе на плечи, а следом протянул девушке свою большую и мягкую ладонь.
– Тогда, пошли. Попрощаешься со всеми, пока транспортник не будет готов.
Дорога до деревни заняла не более десяти минут, а за разговорами и вовсе по ощущениям сократилась вдвое. Алеф все вспоминал дни минувшие, подкрепляя рассказ о былом колкими шуточками, за что периодически получал то подзатыльник, то ответную колкость. Не то, чтобы Еву задевали его слова, но было приятно вновь подурачиться, как в старые добрые времена. Их путь пролегал через залитые солнцем поляны, устланные ковром из земляничных кустиков, по тропинкам в укрытии теней кленов и ив, через ручей, огороженный низеньким заборчиком из проржавевших труб и прочего металлолома к покосившимся разноцветным домикам. Кое-где на травинках в низинах еще оставались хрустальные капельки росы, искрящиеся в солнечных лучиках. Легкий ветерок, лишившийся своей единственной компании, поспешил по делам в густых кронах, зашуршав в объятиях изумрудных листьев. Когда сквозь редкие нагие веточки показались первые лепестки шифера, солнце уже достигло зенита.
Деревня представляла из себя скопище разнообразных домишек один другого меньше и чудаковатее. Белые стены, испещренные трещинами, кое-как замазанные и местами перекрашенные оставшейся загустевшей краской и детскими мелками, напоминали палитру начинающего художника. На местами побитых, разнообразных по цвету и размеру окнах висели тоненькие стеклянные и металлические колокольчики, именуемые ловцами ветра, что мерно позвякивали в унисон трещащим цикадам. Под бескрайним небом, бережно укрытым пушистыми облаками, жило умиротворение.
– Ребята! Погодите меня! - голос, вторящий хрустальным перезвонам, разнесся по округе, спугнув стайку воробьев с кустов акаций, и заставил путников обернуться. Рыжеволосая хрупкая девушка в темно-зеленом платье торопливо смахнула пот со лба и несколько отдышалась, подходя ближе. Большие голубые глаза, скрытые шторкой каштановых ресниц, напоминали отражение октябрьского неба в озерной глади. Огненные локоны, беспорядочно разметавшиеся по плечам, так и норовили зацепиться за кружевной ворот. От ее веснушек пахло корицей и солнечными лучами, от ладоней - парным молоком и свежим хлебом. Лефа еще с детства была настоящей красавицей. Неудивительно, что Карстен влюбился в нее с первого взгляда. Вот только мягким характером девушка не отличалась. Острый как лезвие столового ножа язык не раз выдавал ехидные шуточки. Бойкая, прыткая, дерзкая, она в корне отличалась от Алефа, имя которого было так невероятно схоже с ее собственным.
Бледные руки держали довольно увесистую корзину, от которой исходил тот самый аромат беззаботного детства с привкусом вишневого конфитюра.
– Карс все утро возился на кухне. Боялся, что не успеет к твоему отбытию. Смотри, тут два больших пирога с вишней, немного медовых булочек, немного улиток с корицей и... Алеф, подбери челюсть с пола! Это все не тебе!
Парень едва потянулся стащить булочку, но тут же был остановлен на полпути суровым взглядом пекарши.
– Да ладно тебе, пускай возьмет хоть одну. Я ведь все равно все это не съем. – Ева слегка рассмеялась и, приняв корзину с вкусностями, приобняла подругу, на мгновение зарывшись носом в ее огненные пряди.
– Мх! Ладно, только пускай не трогает лимонный тарт! Это была последняя баночка варенья, теперь только ждать нового урожая.
Леф вновь потянул руки к печеностям и, в этот раз не встретив возражений, с довольной улыбкой вытянул завернутую в пергамент медовую плюшку.
– Девочки, вы самые замечательные. Что бы я без вас делал! – его пальцы разорвали бумажную упаковку и поднесли сладость ко рту.
– Вероятно бы помер с голоду! – синхронно высказались подруги, заливаясь смехом.
Ева шумно выдохнула, обнимая уже обоих друзей. Ей казалось, будто совсем скоро это чувство уюта испарится и исчезнет навсегда. В самом деле, не будет больше игр и веселья на заднем дворе, не будет выдумок и шалостей, как и их компании, что собиралась после полудня и разбредалась только к рассвету. Исчезнет старая спокойная жизнь, а вместе с ней и горячо любимые воспоминания.
– Ева, – Лефа оправила рыжую прядь, наматывая ту на палец, и несколько потупила взгляд. Ее серебряное колечко на безымянном пальце приятно блеснуло на солнце. – пообещай, что прилетишь на мою свадьбу. Без тебя будет очень одиноко.
Алеф лишь кивнул в ответ, гордо подбоченившись. Раньше эта его привычка располагать руки на поясе и задирать голову выглядела нелепо, а теперь внушала толику уверенности и спокойствия.
Детство покинуло их, непоседливо помахав ладошкой на прощание, и скрылось в солнечных лучах под трели цикад. От чего-то сделалось тоскливо.
– Обязательно. Я обязательно прилечу. – заверила подругу девушка, коснувшись огненных прядок, а затем добавила шепотом. – Мы сплетем тебе самый красивый венок на этом свете.
По традициям общины родители невесты в день свадьбы дочери на рассвете отправлялись за реку с большими корзинами, дабы набрать самых красивых цветов и сплести венок. Головной убор украшался лентами, колокольчиками и серебряными бусинами. Такой обряд позволял матушкам и отцам вспомнить свои юные годы вне праздничной суеты. Потому, зимой гуляния не проводились, а если, все же влюбленные не могли утерпеть до таяния снегов, венок плелся из цветущих у теплого родника бессмертников, да припасенных с осени колосков пшеницы. Однако, маму Лефа не знала с младенчества: та давно ушла из общины, но так и не вернулась домой; а пожилой отец уже полтора года как был прикован к постели. Потому, обязанность плетения венка ложилась на самых близких невесте друзей и знакомых. И в таком случае, Ева с Алефом подходили на эту роль идеально.
– Чуть не забыла! – Ева вдруг подскочила к своему огромному рюкзаку, висевшему на плечах друга, и принялась копошиться в нем, выискивая что-то важное на самом дне. На землю полетели небрежно свернутые вещи, пара теплой обуви, ремни, заклепки, серебристые корпусы электронных энциклопедий. – Да где же... Я ведь точно брала их с собой. Ну, мне так кажется...
– Быть может, ты оставила то, что ищешь, дома? У нас будет еще немного времени, чтобы ты могла это забрать. – Лефа успокаивающе коснулась плеча подруги. – Не беспокойся, просто глубоко вдохни и постарайся вспомнить, где именно ты оставила пропажу.
– Что ты посеяла на этот раз, маленькая растяпа? Может, помочь тебе найти?
– Нет-нет... Я сама. – Ева задумалась, скрещивая руки на груди и прикладывая палец к подбородку, изо всех сил стараясь припомнить события прошлого дня. – Я все же вернусь домой. Подождите меня немного!
– Ты хоть скажи, что именно потеряла? – однако, прежде чем Алеф успел договорить, девушка уже скрылась за поворотом у полуразрушенного домика, окутанного розовой вуалью из мальв. Лефа лишь пожала плечами, поднимая с травы и отряхивая очередной предмет одежды.
Дом бабушки Евы, окруженный низеньким частоколом, благоухал в аромате пионов и лилий. Стайка белоснежных бабочек никак не могла поделить один особенно крупный цветок, а потому вальсировала в воздухе, переругиваясь на беззвучном одном им понятном языке. В ведрах с водой для полива купались опавшие лепестки. У рассохшейся деревянной двери на покрытом вековой пылью ковре развалился кот Карстена. Он приходил сюда ежедневно в ожидании блюдца парного молока или мясных обрезков. Уже совсем старенький, серый Тоттон неохотно подвинулся, потеревшись мордой о ноги, а потому Ева не сдержалась и, опустившись на корточки, привычно почесала питомца за ушком.
Внутри прихожей кружило облачко пыли, оседая на развешанных по комнате бумажных выцветших фотографиях, на деревянной полочке с обувью, на потрепанных временем зонтах с поржавевшими спицами. Девушка помнила, как впервые пришла сюда, в этот дом, наполненный ароматом свежей выпечки вперемешку с запахом нафталиновых брикетов в шкафу. К слову, моль особенно любила полакомиться бабушкиными вещами, так что даже отрава не могла ее отпугнуть. За прихожей располагалась уютная кухня. Старая газовая плита с тремя конфорками, деревянный стол с выщерблинами в столешнице, исцарапанный, но все так же ярко сияющий в солнечных лучах чайник, сковорода, покрытая, казалось, многовековым слоем копоти и масла. Кружевная тюль с полосатыми занавесками, собранными старенькой булавочкой по краям, мерно покачивалась в такт дыханию ветра. За кухней была бабушкина спальня. На бархатных бордовых торшерах образовались проплешины, как и на покрывале, где некогда сияла золотая вышивка с пайетками. Плотные шторы едва держались на покосившемся карнизе, а ламбрекен и вовсе стал похожим на москитную сетку. В углу на трельяже со сколотыми зеркалами недалеко от пудреницы с заводной танцовщицей стояли громко тикающие часы. Крайняя цифра ночью периодически подсвечивалась из-за фосфорной краски, а потому временами пугала еще маленькую Еву. Она любила эту комнату в особенности, ведь именно тут над потолком располагалась небольшая обсерватория, а люк, скромно запрятанный чуть поодаль от люстры, казался дверью в иной волшебный мир. На подоконнике стоял чахленький фикус в роли бессменного стража дома. Надо сказать, бабушка очень любила этого старичка и всячески ухаживала за растением, но капризный цветок часто болел, сбрасывая половину листьев, чему его хозяйка за много лет так и не нашла объяснений.
Ева прошла внутрь бабушкиной спальни, проводя кончиками пальцев по оклеенным чуть вздыбившимися обоями стенам. Блестки на розовых нарисованных цветах играли в солнечных лучиках, едва просачивающихся через плотную завесу гардины. Здесь ничего не изменилось. Казалось бы, сейчас, вот прямо сейчас по этому скрипучему полу пробегут детские босые ножки, и маленькая девочка ворвется сюда порывом весеннего ветра, держа в руках странную книгу. Почему-то слова там не светятся, не застывают в воздухе, страницы не смахиваются ладонью, не уменьшаются и не увеличиваются. Они краской вписаны в кремовые сухие листы и пахнут как-то необычно... Теплом огня, немного деревом и, кажется, чернилами.
Девочка заберется на колени пожилой женщины и осыплет ту вопросами о странной находке. Тогда еще бабушкино лицо не было изрезано морщинами так, как сейчас. Ее длинные крашенные в черный цвет волосы, собранные в низкий хвост серебристой заколкой, водопадом заструятся по плечу, перекинутые вперед. От тонкой хлопковой рубашки, расшитой красными листьями, запахнет смородиной и ментолом. Теплые тонкие руки поманят к себе и помогут устроиться под одеялом, а затем раскроют странную книгу в самом начале и заскользят по тексту пальцами: «В этой книге, милая, вся наша жизнь. Раньше, текст писали от руки, затем его набирали на печатной машинке, а после появления электронных устройств люди начали хранить свои воспоминания в цифровых носителях. Теперь же хватает и мысли, чтобы перевести в текст все, что только пожелаешь. А это - маленькая память о нашей семье. Наша родословная. Видишь эти странные символы? Это – прописные буквы. Они совсем тебе непривычны, правда? Все страницы в этой книге написаны от руки.» Девочка сведет брови к носу, немного потрет пальцами подбородок, подумает и наконец спросит: «Но почему все это нельзя записать на компьютерные облачка?» Тогда женщина вновь улыбнется и нежно погладит светлые кудряшки теплой ладонью, покрытой озерцами желтоватых пигментных пятен: «Иногда, чтобы прикоснуться к прошлому, недостаточно записать его на цифровой носитель. Важно сохранить в неизменном виде тот маленький осколочек минувших дней в виде вещей, предметов быта и книг. Тогда история наших предков будет ощущаться совсем по-иному».
Ева касается бумажного переплета с нежностью. Клей совсем рассыпается, нити едва держат большой объем страниц. Книга кажется намного легче той, что была в детстве, но все так же пахнет теплом и чернилами. На корочке алыми буквами прописью выведена надпись: «Мемуары семьи Мартин». Последние записи в этой большой книге оставил ее отец.
Девушка открыла тяжелую книгу с легкой тоской. Бабушка разрешила забрать с собой эту семейную реликвию, но едва ли та поместится в и без того огромную поклажу. Ева в последний раз взглянула на размашистый и до боли знакомый почерк с инициалами Дэвида Мартина:
"Моя милая девочка, однажды ты непременно все узнаешь."
За спальней следует большой темный зал. Здесь окна плотные, маленькие и узкие, кое-где заколоченные, заклеенные сине-черной пленкой. По полу змеями тянутся толстенные кабели прямиком к стальным стеллажам. В этом месте собраны старые электронные энциклопедии, учетные книги. Их серебристые кромки отдают холодом и приятно светятся голубым от голографических печатных букв, но... От этих книг совсем не веет теплом и уютом, как от их бумажных собратьев.
В другом конце библиотеки из-за белой пошарпанной двери с золотистой ручкой протягивает свою лапку тонкий лучик света. Там - ее детская комната, место, полное теплых воспоминаний, рисунков мелками по стенам, хранилище сотен фантазий и выдумок. Уютная кровать, укрытая белым постельным бельем, что пахнет хлопком и сеном, манит прилечь в последний раз хоть на часок, чтобы увидеть давно позабытые сказочные сны. Изрисованное красками окно, что подобно витражу, пропускает внутрь пестрые солнечные лучи. Над горшочками фиалок тихонько позвякивает хрустальный ловец ветра в окружении бумажных звездочек. На потолке резвится стайка радужных солнечных зайчиков, отраженных от миски с разноцветными фантиками.
На прикроватном столике лежали четыре холщовых мешочка, помеченных инициалами друзей. Перед своим отбытием Ева сделала для каждого из них по небольшой подвеске в качестве напоминания о себе, о детстве, проведенном вместе в подростковые годы. Потребовалось много времени, чтобы тонкими надфилями из металла и кусочков труб вырезать и спаять ажурные элементы, и, пускай украшения были несовершенными, девушка все равно была довольна проделанной работой. В невесомых круглых рамках она выточила изображения птиц. Алеф представал в ее воображении мудрым филином. Пушистые перышки удалось обыграть осколками разноцветной стружки. Карстен казался ей голубем мира, белоснежным и чистым, а потому большая часть времени ушла на полировку изделия до идеально гладких поверхностей рисунка. Лефа расправляла крылышки очаровательной колибри. Маленькая прекрасная птичка с тонким клювом, сотканным из переплетений проволоки. И, наконец, Марк. Его подвеска изображала белоголового орлана. Пронзительные черные глаза вышло выточить из темного бутылочного стекла.
Их всегда было пятеро, как звезд в Кассиопее. Даже сама незримая линия, смыкающая между собой светила, чем-то напоминала птицу. Пятеро птенцов, выросших в одном хрупком гнезде под названием «Земля». Голубь, колибри, филин, сокол и...
Пальцы невесомо коснулись тонкого кожаного шнура, приобнимающего последний пернатый элемент. На груди за тканью футболки скрывалась расправившая крылья ласточка с рассеченным надвое хвостом и голубовато - серым камешком в самом центре груди. Неприметный тусклый кабошон был некогда закреплен в центре простой детской подвески – последнем подарке отца. Маленькая черная птица словно была готова упорхнуть, стоило только поместить ее в ладони. Так и сама Ева... наконец готова вырваться из родного гнезда.
Сквозь туман воспоминаний прорывался ее радостный голосок. "Бабушка, за окном теперь всегда радуга!" – щебетала девочка, разукрашивая оконные стекла витражными красками. "Ко мне сегодня придут друзья! Можно ведь, можно? Обещаю не есть много сладкого и не шуметь!" – тараторила она, обнимая большой пакет разноцветных леденцов. "Бабушка! Я сильно-сильно тебя люблю!" – говорила малышка, крепко прижимаясь к родному плечу каждое утро.
Вновь компания встретилась уже на главной площади. У небольшой колонки разрослось поле белых васильков, украшенное, словно воротник золотой оборкой по краям, россыпью ромашек. Солнце понемногу закутывалось в пышную облачную шубу, знаменуя близящееся к вечеру время. Небо сменяло лазурный оттенок на нежно-лавандовый. Неумолимо близилось прощание.
Карстен подошел немного позже, стряхивая пыль с рабочего комбинезона. Пекарня, по-видимому, сегодня осталась на его подмастерье, который, наверное, впервые вынужден один справляться с настолько большим объемом работы. Это был юноша двадцати пяти лет с коротко стрижеными темными волосами. Широкая улыбка оголяла небольшую щербинку между верхними резцами. В зеленых его глазах сверкала искорка любви и нежности как к своим близким, так и к любимому делу, в кое он стремился вложить всю душу. В детстве Карс часто болел, а потому парня редко можно было встретить не в постели, но спустя несколько лет вытянулся, окреп и возмужал, да так, что девушки из соседней общины приходили, дабы поглазеть на этого статного юношу хоть краем глаза. Вот только сердце его навеки похитила Лефа, когда притаскивала больному в постель маленькие букетики и сладости.
– Надеюсь, сюрприз придется тебе по нраву! – улыбнулся Карс, приобнимая невесту за талию. Его загорелая кожа поблескивала от капель пота. – Впервые делали что-то настолько масштабное с ребятней. Нужно будет позже поблагодарить их за помощь и напечь малинового печенья.
Собравшаяся в округе детвора, хихикая, расселась по крышам, поправляя натянутые между домами тонкие черные нити.
– Неужели, вы все это делали для меня? – Ева неловко улыбнулась, всматриваясь в темнеющее над улочками небо.
– Ну а для кого ж еще? – усмехнулся Леф, потрепав себя по русым волосам.
– Мы все будем очень скучать. – пролепетала рыжеволосая красавица, прильнув к плечу возлюбленного – Здесь ведь твой дом, а потому, пусть он запомнится тебе красивым.
Карстен хлопнул в ладоши, подавая условный сигнал, и после недолгого копошения на крышах, улица озарилась сиянием сотен искорок. Всю главную площадь укрыла сеть ярких гирлянд, на свет которых уже понемногу слеталась вечерняя мошкара.
Красные, розовые, желтые, синие, зеленые, фиолетовые... Сотни лампочек, созданных из маленьких стеклянных флаконов, баночек, и прочих склянок, залили улицы радужными лучиками. Это была настоящая магия, в нее хотелось завороженно смотреть без конца и, главное, верить. Эту магию создавали умелые руки и горячие сердца, а та, в свою очередь, находила отклик в каждой живой душе.
– Ох... Но лампочки ведь такие дорогие! Откуда? Как? – глаза девушки в мгновение стали влажными. Ева все еще не могла убедить себя в реальности происходящего.
– Да ладно тебе. Собрали из того, что было. А средства... Не бери в голову, два дня выручки все окупят. – брюнет довольно помахал детям, и те, понемногу стали спускаться вниз, помогая друг другу не рухнуть с черепицы, а следом дружно засеменили в сторону посадочной площадки. – Пойдем. Нас уже заждались.
Посадочная площадка, окутанная вечерней негой, также утопала в россыпи цветных огней. От той, правда, осталось одно лишь название: Вместо привычного всем федератам ровного покрытия из твердого композита она представляла собой плотно утрамбованный клочок земли с кое-где пробивающейся молодой зеленью да мелким щебнем. Немного поодаль виднелись двускатные проржавевшие крыши белостенных обшарпанных сараюшек, приходившихся домами аграрных комбайнов. Крупные жукообразные двенадцатилапые машины с круглым люком на крыше, служившим отсеком для воды с растворенным удобрением, мерно поскрипывали несмазанными деталями. На изношенном корпусе каждого такого механического зверя вокруг облетевшей краски поблескивал номер модели CL-704. Такое название в быту звучало не слишком приятно, а потому в простонародье не прижилось. Деревенские нарекли машин клопами за схожесть в поведении и внешнем облике, и вот оно-то и закрепилось на поразительно долгий срок. Позже и саму Землю стали украдкой называть клоповником, однако тем, кто обитал на ней, в этом теплом уютном мирке, наполненным своими скромными заботами и хлопотами, было не столь важно, насколько обидным могло быть такое прозвище.
Пара уставших клопов отдыхала от работы в поле, ожидая своей очереди на починку отдельных изломанных конечностей. Один особо буйный периодически искрил и скользил механической лапой по затертому титановому полу, но, будучи заботливо укрытым холщовой буро-зеленой тканью, ощущал своими сенсорами лишь темноту и вновь погружался в дрему. Еве вдруг вспомнилось, как будучи совсем маленькой, она каталась верхом на одном из них. Папа заботливо подсаживал девочку на спину урчащей приборами механике, а следом забирался сам, мастерски управляя зверем с небольшой приборной панели. Малышка смеялась, оглядывая огромными голубыми глазами бескрайнее пшеничное море. Она чувствовала себя птицей, втягивала носом запах некошеных трав и солнца, раскидывала в стороны руки - крылья. Кончики пальцев целовали теплые губы южного ветра, а заботливые руки отца придерживали ее за легкое белоснежное платье под грудью. В те минуты мир казался таким большим, красивым, ласковым, дарил множество подарков в виде крошечных, но таких драгоценных детских открытий. Бескрайние моря злаков сменялись озерцами ромашек и диких фиалок, окутанными облачками белянок, голубянок и репейниц. За темно-зеленой хвойной шубой расправляли широкие плечи горы-атланты со снежными бородами и облачной сединой. У их каменистых стоп переругивались сороки, поблескивая черными изумрудами крыльев. И детский разум впитывал каждую капельку этого мира...
Жаль, что только папы больше нет.
Сейчас же утробное урчание машин глохло под гомоном собравшейся у транспортера толпы. Старенький шаттл время совсем не пощадило, а бессчетные сотни полетов добавили на титановый темно-зеленый кожух крупные морщины-царапины. Тем не менее, тело корабля «ветерана», как никак, на его долю выпало изрядное количество испытаний, пускай и было потрепано, все же оставалось в рабочем состоянии. Оно устало «чихнуло» прогревающимися к долгому полету двигателями, напугав собравшуюся под его боками ребятню; взрослые, кажется, даже не обратили на это внимания.
Под сводами наливающегося закатными красками небосклона собралась вся община. На бархатных небесных щеках проступила россыпь полупрозрачных звездных веснушек. Сонная луна смущенно обнажила свой белоснежный лик, украдкой поглядывая на провожающих, весело щебетавших на разные лады. По большей степени, деревушку населяли одни старики, но шумная и непоседливая, пускай и редкая, молодь не давала поселению приобрести статус вымирающего. Вот – дедушка Морис, раскатисто посмеивающийся над детскими шалостями, вот – Вайт, поглаживающий свои блетящие залысины, вот – тётушка Маргарет, хозяйка дома с пышными кустами роз, поправляет волосы под тугую косынку, вот – добрые дедушки Лиам и Ольван, угощающие сорванцов леденцами, и, наконец, Клариса, стирающая краем платка подступившие слезы. Десятки родных и таких дорогих сердцу знакомых, соседей. Каждый пришёл попрощаться, обнять, благословить в далекую дорогу, полную печалей и радостей, каждый дарил какой-нибудь подарок, будь то оберег, сладость или простая безделушка. И каждый желал ей счастья в далеком новом мире.
Сосны за спиной мелко перешептывались, но, стоило обратить на них немного внимания – тут же смущались и дружелюбно помахивали пушистыми лапами.
– Моя милая девочка... Ты так выросла. – Клариса стиснула внучку в объятиях, прижавшись к ней так сильно, что Еве стало трудно дышать. – Не думала, что придется прощаться так скоро.
– Знаю, бабушка... Я тоже буду скучать по тебе... По всем вам... – Слезы наворачивались на глаза. Девушка поджала губы и стиснула в пальцах женские плечи. – Как бы я хотела взять вас всех с собой, в путешествие, чтобы мы всегда могли быть в-вместе...
– Не глупи. Ты уже большая девочка. Ну же, не плачь, не плачь. – теплые пальцы, покрытые мелкими морщинками заботливо стерли детские слезы. – Не нужно плакать, родная. Папа гордился бы тобой. Ты сейчас так сильно на него похожа...
– Правда?
– Правда, милая, правда... В твоих глазах горит его огонёк. Дэвид был бы счастлив увидеть тебя сейчас.
– Он видит нас... Я это точно знаю. Далеко–далеко в небесной синеве, он смотрит на нас сейчас.
– И вместе с нами провожает тебя в добрый путь.
Объятия стали еще крепче, как вдруг к плечу прижалась рыжая девичья макушка, к ним присоединились большие горячие руки. Все больше и больше людей подходили ближе, наваливались сверху, передавая свою частичку тепла и уюта.
– Чуть не забыла. – Ева неловко улыбнулась, высвобождаясь из объятий. – Карстен, Лефа, Алеф... У меня для вас кое-что есть.
С этими словами девушка запустила руку в карман, вытягивая оттуда холщовые мешочки, и вручила их новым обладателям.
– Я знаю, что они не такие красивые, какими могли бы быть, но мне хотелось оставить о себе небольшой кусочек воспоминания. Надеюсь, вы не будете на меня злиться.
– Шутишь? – встрепенулась Лефа, приобнимая пальцами ажурную колибри, – она выглядит просто очаровательно!
– А почему это мне достался филин? – поинтересовался Леф, завязывая тонкий кожаный шнурок с подвеской на своей шее.
– А ты так же по ночам любишь по дому шарахаться! И мышей лучше моего кота ловишь. – рассмеялся Карс, похлопав друга по плечу.
– Ой, кто б говорил, голубок. Ты-то чего радуешься, сам как клинтух, только курлыкать и умеешь. А я, вот, хоть пользу приношу!
– Ну да, ну да!
– Будет вам ссориться! – шуточную перепалку прервал звонкий мужской голос. Из-за спин собравшихся со стороны корабля показался красивый высокий юноша. Растрепанные волосы бордового оттенка, довольная улыбка, белая изрядно истрепанная короткая футболка с дырками поверх черной выдавали в подошедшем госте Марка, последнего из их компании. – Я так понимаю, лететь ты уже передумала? – усмехнулся он, сложив руки на груди и показав проколотый язык. В свете луны блеснула титановая бусина пирсинга.
– С чего это? Конечно нет!
– Ну а чего тогда так долго языком чешешь? У меня уже задница отваливается. Пока тебя ждал, думал, что прям там задеревенею.
– Так спустился бы к нам, у нас тут было веселее, чем в твоем драндулете. – Карстен потянулся за рукопожатием, но вместо этого Марк схватил друга за запястье, рывком притянув к себе, и потрепал по волосам под громкие протесты брюнета.
– Не, я толпу не люблю, уж простите, обойдусь без тазика соплей и слез на моей футболке.
– Ты хотел сказать, на том, что от нее олсталось? Между прочим, ты пропустил групповые обнимашки! – буркнула Лефа, вновь притянув жениха к себе уже за другую руку.
– Вы меня сейчас порвееете.... – жалобно протянул Карс, запрокинув голову к небу. – На что мне друзья-то такие....
– А чем я тебе не угодил? Смотри, какой я красивый! И чего мне эти ваши общественные тисканья? Пообниматься со своими я всегда успею. Да хоть прямо сейчас! Иди-ка сюды! – он вновь потянул парня на себя, жмурясь от счастья.
– Может и красивый, но дурной до ужаса! – наконец вмешалась Ева, прекращая игру в перетягивание Карстена. Тот наконец выдохнул, потирая покрасневшую кожу. – У меня для тебя есть подарок.
Девушка вынула последний холщовый мешочек и протянула Марку.
– А я-то думал, чего вы себе на шеи зверье понацепили. Ну-ка, посмотрим, что тут у нас...
– Надеюсь, тебе индюк достался. – рассмеялся Алеф, с интересом разглядывая подарок.
– Скорее, павлин. Птичка красивая, но без мозгов. – Лефа фыркнула и по-детски надула щеки. – Индюка хоть в суп пустить можно, а этого ощипать – и на мясо не сгодиться.
– Опаньки! – не обратив большого внимания на подтрунивания, Марк наконец вынул подвеску из мешочка и начал ее разглядывать, комично прищурив один глаз.
– О, ворон? Соловей? Может тетерев какой-нибудь?
– Орел, дурья твоя голова! Ну точно мозги на своем мусоровозе оставил. Где ты видел соловья и, тем более, тетерева с таким-то клювом?
– Ай-ай, Лефа, ну не пристало девушке так выражаться! Уже и пошутить нельзя! Ты смотри, будешь меня ругать, в твоем брачном контракте я последнюю буковку твоего имени зачеркну, так твой женишок за нашего здоровяка замуж выйдет!
– Типун тебе на язык! Прибью, заразу!
– Ага, ага, подеритесь тут еще. Будет вам. На нас все смотрят, а вас и не колышит. – Леф тяжело выдохнул и недовольно цокнул языком.
Марк неловко осмотрелся и нервно почесал щеку, переставая дурачиться.
– Простите-простите. Спасибо большое, буду хранить эту висюльку, она и правда, как бы это сказать... Похожа на типичный пример непревзойденного современного искусства? Талантливо. Что ж, давайте закругляться. Дорога будет долгая, день подходит к концу, а туалет в моем драндулете не резиновый.
– И то верно... Я про дорогу, а не то, что вы там себе понапридумывали! – Лефа наконец выдохнула, и, подойдя ближе, взяла подругу за руки. – Береги себя, птенчик. Не забывай о нас.
– Не забуду. Я обещаю.
Наконец ночь вступила в свои законные права. Алеф с Марком затащили тяжеленную поклажу на транспортник, периодически из кабины доносились развеселившие толпу выкрики: "Вашу ж мать, она туда что, камней понапихала?!", "Она сдурела такие тяжести таскать", "О, так тут еще и булочки! Это все меняет!" Глубоко вдохнув, Ева сделала шаг к кораблю. Перед глазами проносились красоты родных ей пейзажей, слышались детские звонкие голоса. Прошлое мягкими лапками обняло напоследок ее хрупкие плечи и, наконец, отпустило. Девушка обернулась в последний раз, но тут заметила Кларису, пробирающуюся вперед. Пришлось еще немного задержаться.
– Бабушка, что-то случилось? Все хорошо
Женщина нежно взглянула в красивые голубые глаза внучки и на мгновение притянула к себе в последний раз.
– Может, мне написать Хелене? Мне кажется, ей стоит знать, что ты покидаешь нас.
В ответ Ева лишь покачала головой.
– Нет, не нужно. Мама отреклась от меня, а, раз я больше ей не дочь, то и говорить незачем.
– Но, может...
– Не нужно. – она тепло улыбнулась, взяв Кларису за руки. – Это ты воспитала меня. Будем честны, маме было все равно. После того, как я сбежала к тебе, я стала ей не нужна. Поэтому, давай оставим все как есть.
Транспортник вновь шумно ухнул и загудел, поторапливая беспечного пассажира.
– Я пойду. Береги себя!
С этими словами Ева чмокнула бабушку в щеку и взбежала по трапу, останавливаясь у шлюза, чтобы помахать провожающим рукой. На прощание, теплый ветер прошелся по морю одуванчиков и схватив семена одуванчиков, осыпал белоснежной пургой золотоволосую фигуру, пока девушка не скрылась за створками закрывшегося шлюза.
Заурчали двигатели. Старый транспортник неуклюже поднялся в воздух и медленно скрылся за горизонтом, став для наблюдателей очередной белой звездочкой в бескрайнем небе.