Нет Мира

Вампирские интриги уступили обычной жизни. Мирайя не жалела, что была втянута в них. Она возвращалась в школу другой — старалась убедить себя в этом. Но в тех же кроссовках, с красной помадой и поп-панком в ушах. Развязной походкой, в расстёгнутой куртке, подпевая в особо любимых местах, она шла, думая о том, что не хочет никуда идти — рушить выстроенную башню спокойствия. Нет. Только заложенный фундамент.

На очередном перекрёстке затормозила машина, преграждая дорогу. Стечение обстоятельств непозволительно удивительное, чтобы в ней оказался любой житель Паунала кроме «беженца» из Европы. Знакомый чёрный автомобиль с затонированными окнами и владельцем в неизменном костюме того же цвета. От кого он прятался? От невидимого солнца или таких же иллюзорных фанаток?

Марс вышел из машины, пригладил волосы и вложил всё своё обаяние в улыбку.

— Присаживайся, — вампир галантно открыл Мирайе дверь.

Она же рот в немом удивлении. И после весьма логичного промедления задала из всех вопросов самый простой:

— Что?

— Не задерживайся. Нам ехать часа четыре.

— Объясни, — Мирайя до сих пор пребывала в ступоре от произошедшего.

— Всего лишь небольшой сюрприз. Хочу отблагодарить тебя за интерес к моей жизни.

Мирайя склонила голову на бок в раздумье. В ней звери рвали последние доводы рассудка. Марс говорил так искренне, что не оставалось ничего кроме как верить и сбегать из грустной реальности. Когда успело проявиться доверие, граничащее с безумием, она не заметила. Она сдалась — её личная победа. И села в машину, закинув сумку с тетрадками на заднее сиденье. Сегодня они не понадобятся. Не жаль. Жаль, что она не покурит перед школой и не посмеётся над Филиппом. Но дверь уже захлопнулась.

Остался мотор. Он ревел, пейзажи за окном смазывались. Мирайя нервно поглядывала на спидометр и теребила кольцо. Лицо Марса серьёзно, изящные пальцы мягко обхватывали руль. Но на поворотах Мирайя забывала дышать и хваталась за цепочку, крестика на ней никогда не было.

Поп-панк успокаивал, но меньше разговора хотя бы о переменчивости погоды. Марс был немногословен. Возможно, ему настолько не нравилась включённая Мирайей музыка. Она видела, как дёргались его скулы на припеве, и добавила громкость.

— Куда мы едем?

— Ты уже спрашивала. Трижды.

— А ты так и не ответил.

Марс вздохнул. Стало ясно, что милые губы не устанут повторять одно и то же.

— В город, где не гаснут фонари, — он на секунду оторвался от дороги и повернулся к Мирайе. — В Нью-Йорк.

Она мотнула головой, отмахиваясь от правды.

— Не может быть.

— На выставку.

— Господи, — она поднесла ладони к губам, рассмеялась. — Выставка Фриды...

Всё ещё не веря, Мирайя взглянула на Марса. Северное сияние отражалось в её широко раскрытых глазах. И как только Марс утвердительно качнул головой, она в порыве радости прильнула к его плечу.

Рука непроизвольно дёрнулась: вампир не ожидал подобного проявления эмоций. Довольно улыбнулся.

— Я совсем про неё забыла, — Мирайя откинулась на спинку. Счастье прожигало грудь, оставляя на своём месте пионы. — Идти на выставку прекраснейшей Фриды Кало в спортивных штанах — божественная комедия, — она ухмыльнулась.

— Время есть. Заедем в магазин.

Мирайя закусила губу и отвернулась к окну. Играл джаз.

***

Нью-Йорк восхищает ровно до того момента, пока ты не сталкиваешься с ним лицом к лицу. Национальный парк небоскрёбов, где можно потерять себя среди людей и мусора. Заблудиться в загруженном трафике Манхэттена, ослепнуть от шума и оглохнуть от безобразного света огней, заменявших здесь солнце. Но очарование мегаполиса в том, что на первом свидании он расскажет о величии и страсти, незаметно проведя в мир грязи и пыли, наконец сомкнёт пальцы.

Мирайя попалась в ловушку. Растаяла в объятиях головокружительного статуса и стала его частью.

— Ты самая красивая девушка.

Марс смотрел, как она крутилась у зеркала — увлекательнейшее зрелище, почти танец. Чёрное коктейльное платье свободно сидело на фигуре Мирайи, бахрома же повторяла каждое движение. Ей шла эпоха Гэтсби. Она была ею: яркой, экстравагантной, раскованной.

Мирайя поправила помаду. Алый впечатался в кожу, прошёлся дрожью, запомнился на уровне ощущений.

Хотелось взять и закружить её в танце. Давно он этого не делал.

— Я готова, — Мирайя в последний раз провела рукой по бёдрам и обернулась.

— Идём, — Марс бросил взгляд на часы и направился к кассе.

Они шли под руку. Куртка прикрывала голые плечи. Глаза восхищённо блуждали по аллее. К величию привыкнуть легко: Мирайя слилась с городской жизнью 20-х годов прошлого века. Имевшей за спиной войну и усталую праздность в кабаре, вульгарность, перешедшую в эстетическое совершенство, где будущее представлялось весёлым танцем под джаз, а немое чёрно-белое кино приобрело звук и цвет.

В предвосхищении красивого финала она ощущала трепет перед встречей с тем, что прочно застряло между рёбер, что не надеялась разглядеть. Похороненная мечта растеклась кровью по полю и взошла красными маками.

— Это всё по-настоящему? Не иллюзия? — стоя в очереди, Мирайя не могла поверить, что на смену старшей школы пришёл Бруклинский музей. Она боялась, что реальность развалится и померкнет свет.

— Всё для тебя, — Марс протянул два билета, и им открылся трагический дуализм, запечатанный в одном человеке и сотне картин.

Хромата, ноги разной толщины — длинные юбки. Авария, расписанный корсет заместо позвоночника — яркие национальные платья, цветы в волосах. Статная осанка — боль и наркотики.

Боль.

Сублимируя боль в искусство, живая и раскрепощённая она рожала лучшие произведения себя, где тело — предатель, сгнивавшее изнутри и никак не способное разрушиться. Сломанная колонна, прибитая гвоздями к бесчисленным корсетам, пробитая тридцатью операциями, невозможно всплывавших в алкоголе и изменах. Аттракцион мучений, с которого нельзя было сойти сорок семь лет.

Осознать победу каждого прожитого дня, не спасавшего от сердцебиения, было не легче. Мирайя проходила мимо всех этих оборок, фотографий, писем, дневников. Они болезненно отпечатывались в памяти, но тонули в её искреннем восхищении. Мирайя впитывала чувство единения, погружаясь в удивительный мир Фриды Кало, пропитанный символизмом, страданиями и силой.

Несколько часов, зал за залом стали олицетворением желанного облегчения и счастья. Внутри разрастался пожар, по коже бегали мурашки, скулы давно свело от улыбки, такой же двоякой, как сама художница. Нет. Фрида не была просто художницей. Её искалеченная медицинским оборудованием душа нашла пристанище в сердце Мирайи — невидимой рукой, поддерживающей при падении. И Мирайя поймала себя на мысли, что никогда не ощущала себя настолько счастливой, и от этого хотелось разрыдаться.

Её безграничная любовь стала осязаемой — сгустком золотистого света, будто наградой за разбитые локти и коленки на пути. Впитанные чувства, слишком масштабные, ослепляющие, рвались наружу самым простым способом — парой слезинок, скатившихся по щеке. Мирайя тут же стёрла их.

— Всегда плачу, когда смотрю на неё.

Они остановились у «Больницы Генри Форда».

— Апофеоз бесчеловечности и беспомощности. Фрида могла жить без ноги, но не продолжить жизнь, — Мирайя немного подумала и продолжила. — Невольно хочется сравнить её с Риверой. Это неправильно, да. Но в его картинах я не вижу эмоций, а картины Фриды кричат о боли. А я вместе с ними.

Какое удовольствие от подобного искусства можно получить, Марс не понимал. Он — тонкий эстет. Пропорция, гармония, геометрия — изящность форм, совершенство, к которому необходимо стремиться. Строгие параметры нарушены. Увековечивание крови под бёдрами не может нравится. Восприятие жизни, душевное состояние — не интересно. Эмоции специфичны, а отношение однозначное — отвращение.

— Раздробленный таз — боль. Мёртвый ребенок — боль. Они соединены с Фридой кровавыми веноподобными нитями. Единственной составляющей трагедии, напрочь лишавшей выбора.

Выбор, выбор, выбор... Без него ты больший инвалид, чем без ноги. Мирайя не сводила глаз с картин, с голого тела. Марс наблюдал за её реакцией.

— Сейчас, чтобы впечатлить меня, ты должен был сказать, что знал Фриду Кало.

— Вынужден разочаровать. В Штаты я попал уже после начала войны. Тогда времени на искусство не было.

— Нет... Не разочаровал, — рука дёрнулась в его сторону, коснулась пальцев.

Они стояли молча. А в спину им смотрели «Всего-то несколько царапин» в ножевых порезах, в запятнанной красным раме. «Всего несколько царапин, господин судья» — пропели две голубки.

— Или «Страстно влюблённый», — гид обращалась к небольшой группе туристов. — Под этим названием она была впервые представлена в 1938 году.

Мирайя сплела их пальцы, всё больше развращая эмоции. Горячие ладони перекрывали в венах кислород. За панорамными окнами сгущались сумерки, преображались в белые ночи в свете тысячи искусственных солнечных лучей. Со следующей секунды искусственное стало настоящим.

Настоящим стал и продувающий кости ветер. Время куда-то потерялось, прихватив с собой и часы работы музея. До машины они шли также под руку. Только сейчас Мирайя жалась к плечу вампира сильнее с каждым шагом и стучала зубами.

— Скоро придём, — Марс остановился, снял пиджак и накинул его поверх куртки Мирайи — жалкая, но галантная попытка согреть.

Вместе с ним свалилось и осознание, что она так нормально и не поблагодарила его. Вообще не поблагодарила.

Марс зашагал дальше, когда Мирайя его резко схватила за руку. «Подожди» сорвалось с её губ ровно в момент, когда она прижалась к его груди . В этих объятиях была вся её признательность.

— Спасибо. Это было очень важно для меня. Очень...

Через рубашку тепло его тела ощущалось яснее. Расстояния между ними не оставалось, но его хотелось сократить. Быть ближе.

— Не за что, — одной рукой вампир гладил её волосы, другой — держал за талию.

Мирайя бы простояла так ещё долго, но Марс разорвал объятия и повёл к машине. Она снова начала стучать зубами, не замечая этого — только сердце. Ей было хорошо, спокойно.

Она мёрзла, иногда касалась носом его плеча, грелась в мыслях о сегодняшнем дне. Думала, как хочет в нём остаться, растянуть на месяцы, проснуться на двадцать первом этаже, где могли бы быть птицы, но была она, пойти на очередную выставку в МоМА, обязательно под руку. Но могла запомнить лишь детали, затем непрерывно прокручивать их: пёстрые плакаты, жёлтые такси, рекламу «Gucci» на здоровенных баннерах, журналы с провокационными обложками. Она обязательно проснётся здесь. И не одна.

Как не одна сидела в салоне автомобиля, от тепла которого клонило в сон. Не противилась даже: укуталась в пиджак подобно одеялу где-то в квартире Манхэттена. Он был приятнее куртки, пах еле различимым одеколоном. Манящим, терпким. Хотелось пропитаться им. И смотрела на Марса полуоткрытыми глазами, заплывшими под гликодином. Что видела? Принадлежность к другому веку. Марс настолько отличался от всех её знакомых, что это не могло не привлекать. Но о его поистине уникальном отличии Мирайя предпочитала лишний раз не вспоминать. В ином мире это удавалось лучше всего.

Марс припарковался недалеко от дома, но не в досягаемости окон.

— Мира. Просыпайся, — он провёл рукой по волосам, спустился к скуле.

Мирайя повернула голову. Горячая ладонь лежала на щеке. Тьма — на земле. Проницательный взгляд глаз, где волны лихорадочно бились о ледяные глыбы, завораживал как и всякий раз: знающий, всевидящий. И она разобьётся о них, в непогоде, за пеленой воды.

«Не отпускай».

Марс вышел из машины, открыл дверцу со стороны Мирайи, подал руку. И провожал её взглядом долго, пока не исчез силуэт, обернувшийся в последний раз. Она не ожидала обнаружить кого-то неспящего дома. Тихо закрыла дверь, сняла обувь. Ноги устали от каблуков, но не тело от платья. Свет не горел, но в этой темноте скрывалась лучшая антиреклама юриспруденции. За кухонным столом, в окружении бумаг, подсвечивающихся монитором ноутбука.

— Мирайя? — хриплый голос мистера Формана врасплох застал даже его. Он прокашлялся.

Мирайя зашла на кухню. Услышала, как отъезжает машина.

— Почему не спишь?

— Даже не собираюсь, — Роберт Форман снял очки, чтобы помассировать больные глаза. Они болтались как пуговки, и норовили выпасть.

— Я сделаю тебе кофе.

— Спасибо.

Мирайя подошла к кофеварке. Странно было падать на землю, наблюдать грустное зрелище, длившееся порядка двадцати лет.

— Красивое платье.

Рвано. Они пытались заполнить пустоту.

— Да... Я помогала Рину в баре.

— Он всё также нелегально работает, — констатация факта, пожалуй, не самого страшного. — Бабушка как?

— Нормально. Всё хочет званый ужин устроить.

Она поставила чашку перед отцом, коснулась плеча.

— Не сиди долго, — в ответ он еле кивнул, вернул очки на покрасневшую переносицу.

— Спокойной ночи.

И ночь будет действительно спокойной, а сны сладкими. Главное, что не в последний раз.