Часть 3
— Мерзкое зрелище, — заявил он. Когда один из нетанцующих гомо прибавил звук, экс-священник неожиданно громко закричал: «Заткните эту чертову машинку!»
Гомо уставились на него с заметным интересом, танцоры, все еще покачивающиеся в объятиях друг друга, смотрели на него, раскрыв рты.
— Ты сам заткнись, — проговорил бармен. — Нам здесь неприятности не нужны.
— Противоестественное сборище ублюдков! — орал незнакомец. — Грех содомский! Бог поразит всю вашу шайку смертию!
Тристрам наслаждался руганью бывшего священнослужителя.
— Ты, старый пакостник, — зашипел на него один из гомо.
— Где твои манеры?
И тут священником занялась полиция. Все было сделано быстро, грациозно и весело. Это было не то насилие прошлого, о котором Тристрам читал в книгах. Зрелище было скорее забавным, чем шокирующим. Однако уже через несколько секунд поп-расстрига глотал воздух окровавленным ртом, беспомощно навалившись на стойку.
— Вы его друг? — спросил Тристрама один из полицейских.
Тристрам был поражен, заметив, что губы полицейского были намазаны черной помадой, в тон с галстуком..
— Нет, — ответил Тристрам. — Нет. Первый раз в жизни вижу.
Он выпил свой алк-энд-орандж и двинулся к выходу.
— И вдруг запел петух, — прохрипел бывший священник. — Это моя кровь, — понял он, вытирая рот. Он был слишком пьян, чтобы чувствовать боль.
Спад наступил с волшебной одновременностью, теперь они лежали, дыша почти спокойно, его рука покоилась под ее расслабленным телом, и тут она спросила себя, а так ли уж ей хотелось в конце концов, чтобы этого не случилось? Дереку Беатриса-Джоанна ничего не сказала, ведь это была ее забота. Сейчас она чувствовала себя несколько отстранение, отдельно от Дерека, так, как может чувствовать себя поэт после написания сонета — совсем не связанным с пером, которым писал. Иностранное слово Urmutter возникло в ее подсознании. Что это значит?
Дерек первым выплыл на поверхность бытия и лениво спросил:
— Интересно, который сейчас час?
(«Мужчины — неисправимые животные».) Она не ответила.
— Я не могу понять, — заговорила Беатриса-Джоанна вместо ответа на вопрос, — всю эту ложь и лицемерие. Почему люди должны притворяться не тем, что они есть на самом деле? Все это какой-то мерзкий фарс. — Ее слова звучали резко, но сама она еще находилась как бы вне времени. — Ты любишь, любишь... Ты любишь, любишь больше, чем все мужчины, которых я когда-либо знала. И все же относишься к любви, как к чему— то постыдному.
Дерек глубоко вздохнул:
— Дихотомия. — Он вяло бросил ей это слово, как мячик, набитый утиным пухом. — Вспомни о человеческой дихотомии.
— А как насчет, — Беатриса-Джоанна зевнула, — человеческого объяснения, что это такое?
— Раздвоенность. Противоречивость. Инстинкты говорят нам одно, а разум другое. Если бы мы позволили этой раздвоенности овладеть нами, могла бы случиться трагедия. Лучше смотреть на это, как на комическое недоразумение. Мы были правы, выбросив Бога и водрузив на его место мистера Лайвгоба. Бог — трагическая концепция.
— Не понимаю, о чем ты говоришь.
— А, пустяки.
Теперь Дерек зевнул сам, показав белоснежные пластиковые зубы.
— Несовместимые притязания прямой и круга. Ты — прямая, в этом твоя беда.
— Я круглая! Я сферическая. Посмотри...
— Физически — да. Умственно — нет. Ты все еще дитя инстинктов, несмотря на годы ученья, на все эти призывы и пропаганду в фильмах, действующую на подсознание. Тебе совершенно наплевать на то, что творится в мире ив Государстве. А мне нет.
— А почему это должно меня интересовать? У меня своя собственная жизнь, которую нужно прожить.
— У тебя вообще не было бы жизни, если бы не люди вроде меня. Каждый из нас является частичкой Государства. Предположим, — продолжал Дерек уже серьезно, — что уровень рождаемости никого не заботит. Предположим, что никому нет дела до того, что прямая рождаемости стремится все дальше и дальше, в бесконечность. Да мы буквально с голода подохнем! Гоб знает, мы ведь и сейчас питаемся не слишком хорошо. Нам удалось достичь некоторой стабильности (благодаря моему департаменту и схожим департаментам во всем мире), но она не может сохраняться очень долго, во всяком случае при нынешнем положении дел.
— Что ты имеешь в виду?
— Это старая история. Сейчас либерализм господствует, а либерализм означает слабость. Мы уповаем на образование и пропаганду, на бесплатные контрацептивы, абортарии и соболезновательные. Мы поощряем непродуктивные формы сексуальной активности. Нам нравится обманывать себя мыслью, что люди достаточно хороши и мудры и помнят о своих обязанностях. И что же происходит? Вот пример: несколько недель назад стало известно, что у одной супружеской пары в
Западной провинции шестеро детей. Шестеро! Скажи пожалуйста! И все живы к тому же. Очень старомодная парочка — богопоклонники. Плели что-то о воле Божьей и прочую чепуху. Один из наших служащих беседовал с ними, пытался беседовать с ними, пытался взывать к их здравому смыслу... Представь себе — восемь человек в квартирке меньше этой! Но им как об стенку горох. Наверняка у них есть Библия. Гоб знает, где они ее откопали. Ты когда-нибудь видела Библию?
— Нет.
— Ну, это такая древняя религиозная книга, полная непристойностей. Там говорится, что попусту расточать ваше семя — большой грех и что если Бог любит вас, то он наполнит ваш дом детьми. И написана к тому же на старом языке. В общем, эта парочка все время ссылалась на эту. книгу. Болтали что-то о плодородии, проклятой смоковнице и прочее в том же роде. — Дерека передернуло: его ужас был искренним. — И ведь они совсем молодые люди!
— Что с ними стало?
— А что с ними сделаешь? Сказали им, что есть закон, ограничивающий количество детей только одними родами, удачными или неудачными — неважно, но они ответили, что это безнравственный закон. «Если Бог не собирался делать человека плодовитым, — заявила парочка, — то зачем Он наделил людей инстинктом размножения?» Им разъяснили, что бог — это устаревшее понятие, но они этого не признают. Им сказали, что у них есть долг по отношению к своим ближним, это они признают, но никак не могут понять, почему ограничение размеров семьи превратилось в долг. Очень сложный случай.
— И им ничего не было?
— Да ничего особенного. Оштрафовали. Предупредили о том, что у них больше не должно быть детей. Надавали противозачаточных таблеток и послали на инструктаж в местную клинику по контролю над рождаемостью. Но похоже, что они так и остались при своем мнении. И ведь таких людей много по всему миру: и в Китае, и в Индии, и в Ост-Индии — вот что пугает. Вот почему и необходимы изменения. Глядишь на цифры народонаселения — и волосы дыбом встают. Мы уже на несколько миллионов в плюсе. А все потому, что верим людям. Вот увидишь, через день-два нам пайки урежут. Так который же час? — снова спросил Дерек. Вопрос был скорее риторическим: он мог бы, если бы захотел, вынуть руку из-под теплого расслабленного тела Беатрисы-Джоанны, вытянувшегося до дальнего угла крошечной комнатки, и посмотреть на микрорадио, где был и циферблат. Но ему было слишком лень двигаться.
— Думаю, что-нибудь вроде половины шестого, — ответила Беатриса-Джоанна. — Можешь проверить по телеку, если хочешь.
Без труда вытянув свободную руку, Дерек щелкнул выключателем у изголовья. Легкая штора, опустившись, закрыла окно, оставив света как раз в меру, и через одну-две секунды с потолка послышалось легкое бульканье и повизгивание конкретной музыки. Как раз такую музыку — без духовых, без струнных, без ударных — рассеянно слушал в этот момент потягивающий алк Тристрам. Звучали генераторные лампы, водопроводные краны, корабельные сирены, громовые раскаты, шаги и вокализ в ларингофонах; все это было перемешано и перевернуто, с тем чтобы создать короткую симфонию, призванную скорее услаждать, чем возбуждать.
Телеэкран над головами Дерека и Беатрисы-Джоанны молочно засветился, и внезапно на нем появилось цветное стереоскопическое изображение статуи, венчавшей Дом Правительства: каменные глаза, причудливая борода; мощный нос, рассекающий ветры, вызывающе блестел. Облака за статуей летели, словно куда-то спеша, небо было цвета школьных чернил.
— А вот и он, наш святой-покровитель, кто бы он ни был,
— заметил Дерек. — Святой Пелагий, святой Августин или святой Аноним — кто? Узнаем сегодня вечером.
Образ святого потускнел и исчез. На экране расцвел производящий сильное впечатление храмовый интерьер: древний серый неф, стрельчатые арки. От алтаря отделились две округлые мужские фигуры, одетые во все белое, словно больничные служители. «Священная игра, — объявил голос. — Дамы из Челтенхэма против мужчин Уэст-Брамиджа. Дамы из Челтенхэма выиграли жребий и получили право бить первыми». Две пухлые белые фигуры подошли проверить воротца в нефе. Дерек щелкнул выключателем. Стереоскопическое изображение потеряло объемность и погасло.
— Сейчас самое начало седьмого, — сказал Дерек. — Я, пожалуй, пойду.
Он вытащил затекшую руку из-под лопаток своей любовницы и выскользнул из кровати.
— Еще куча времени, — проговорила, зевая, Беатриса— Джоанна.
— Все, время вышло.
Дерек натянул свои узкие брюки, застегнул на запястье ремешок микрорадио и взглянул на циферблат.
— Двадцать минут седьмого. «Священная игра...» Вот уж действительно последний ритуал цивилизованного Западного Человека, — фыркнул он. — Послушай, нам лучше не встречаться с неделю. Что бы там ни было, не ищи меня в Министерстве. Я сам с тобой как-нибудь свяжусь. Там посмотрим, — приглушенно доносился голос Дерека из-под рубашки. — Будь умницей, — проговорил он, надевая вместе с пиджаком маску гомосексуалиста.
— А сейчас выгляни и проверь, нет ли кого-нибудь в коридоре. Не хочу, чтобы видели, как я ухожу.
Беатриса-Джоанна вздохнула, вылезла из кровати, надела халат и пошла к двери. Выглянув в коридор, она посмотрела сначала налево, потом направо, как ребенок, старающийся соблюдать правила перехода улицы, вернулась обратно и сказала:
— Никого нет.
— Ну и слава Гобу.
Последние слова Дерек произнес, капризно сюсюкая.
— Не нужно разыгрывать этот гомоспектакль передо мной, Дерек.
— Каждый хороший актер, — жеманно проговорил он, — начинает входить в роль, еще стоя за кулисами.
Он быстро чмокнул ее в левую щеку.
— До свидания, дорогая.
Вихляясь, Дерек прошел по коридору к лифту. Сатир заснул в нем до следующего раза. Когда только он будет, этот «раз»?
Все еще немного взволнованный, несмотря на еще два стаканчика алка, пропущенные в подвальчике недалеко от дома, Тристрам вошел в «Спёрджин-билдинг». В просторном вестибюле смеялись полицейские в серой форме. Они были даже здесь! Тристраму это не нравилось, совсем не нравилось. У дверей лифта толпились соседи Тристрама по сороковому этажу: Уэйс, Дартнелл, Виссер, миссис Хампер, Джек Финикс-младший, мисс Уоллис, мисс Райнинг, Артур Спрэгт, Фиппс, Уолкер-Мередит, Фред Хэмп и восьмидесятилетний мистер Этроул.
47 — 46 — 45 — загорались желтые квадратики указателя этажей.
— Я сейчас видел нечто ужасное, — сказал Тристрам престарелому мистеру Этроулу.
— А? — переспросил старик.
38 — 37 — 36.
— Принято специальное постановление о чрезвычайных мерах, — сообщил Фиппс, работавший в Министерстве труда. — Им всем приказано вернуться на работу.
Джек Финикс-младший зевнул. Впервые Тристрам заметил, что на скулах у него растут черные волосы. 22 — 21 — 20 — 19.
— Полиция в доках, — заговорил Дартнелл. — Только так и можно обращаться с этими ублюдками. Шайка бандитов! Это можно было сделать много лет назад.
Он с одобрением посмотрел на одетых в серое полицейских с легкими карабинами в руках, носивших, словно траур по эпохе пелагианства, черные галстуки.
12 — 11-10.
Тристрам представил себе, как он бьет по смазливому жирному лицу какого-нибудь гомо или Кастро.
3-2 — 1..
И вдруг он увидел лицо — не смазливое и не жирное. Он увидел своего брата Дерека. Оба с удивлением уставились друг на друга.
— Гоб знает, что такое! Ты что здесь делаешь? — вырвалось у Тристрама.
— О, Тристрам! — засюсюкал Дерек с фальшивым участием.
— Это ты?!
— Да, я. Ты меня искал или как?
— Конечно, тебя, дорогой мой. Чтобы сказать тебе, как ужасно я огорчен. Бедный, бедный мальчик!
Кабина лифта быстро заполнялась.
— Это что, принесение официальных соболезнований? Я всегда думал, что твой департамент только радуется смертям,
— озадаченно нахмурился Тристрам.
— Я здесь как твой брат, а не как чиновник Министерства бесплодия, — чопорно произнес Дерек. — Я пришел затем, чтобы выразить тебе свое... — он чуть не сказал «сочувствие», но вовремя понял, что это прозвучало бы цинично, — чтобы навестить брата. Я видел твою... жену (короткая, пауза перед словом, неестественно выделившая его, придала слову неприличный оттенок), и она сказала мне, что ты еще на работе, поэтому я... Ну что тут говорить: я ужасно, ужасно огорчен. Мы должны встретиться и посидеть как-нибудь вечерком, — сказал он, переходя к прощанию. — Поужинать или еще что-нибудь... Ну а сейчас я должен лететь. У меня назначена встреча с Министром.
И Дерек удалился, виляя задом.
Тристрам, все еще хмурясь, втиснулся в лифт между Спрэггом и мисс Уоллис.
«Что же это происходит?» Дверь кабины закрылась, лифт пошел вверх. Мисс Уоллис, бледная толстуха с блестящим от пота носом, дышала на Тристрама запахом пюре из сушеного картофеля.
«С чего это Дерек удостоил нас своим посещением?» Братья не любили друг друга, и не только потому, что Государство поощряло неприязнь между родственниками в качестве элемента политики дискредитации самого понятия семьи. В их семье дети всегда завидовали Тристраму, любимчику отца, потому что ему было доступно то, что не было доступно им: тепленькое местечко рядом с отцом в его постели воскресным утром, срезанная верхушка от яйца, которое отцу подавали на завтрак, лучшие игрушки под Новый год... Второй брат и сестра только пожимали плечами, но не таков был Дерек. Тот выражал свою ревность ударами исподтишка, оговорами, пачкал грязью выходной комбинезон Тристрама, ломал его игрушки. В юности братьев окончательно развели сексуальная инверсия Дерека и неприкрытое отвращение к ней Тристрама. В дальнейшем, несмотря на менее основательное, чем у брата, образование, Дерек преуспел в жизни гораздо более его. Отсюда вспышки зависти с одной стороны и задранный нос — с другой.
«Так какое же мерзкое дело привело его сюда сегодня?» — Тристрам как-то бессознательно связывал визит Дерека с новым режимом, с началом Интерфазы. Может быть, они — Джослин и Министерство бесплодия — уже успели созвониться и обыскали его квартиру, пытались найти конспекты еретических лекций, может быть, допрашивали жену, задавали ей вопросы по поводу его отношения к Политике Регулирования Населения... Чувствуя непроизвольный страх, Тристрам постарался припомнить, что было «такого» в прочитанных им лекциях: иронический панегирик мормонам в штате Юта, красноречивое отступление по поводу «Золоченого Сука» (запрещенного чтения), возможные насмешки над гомоиерархией после очередного особенно плохого школьного обеда...
«Самое паршивое, что я ушел из школы без разрешения именно сегодня», — вертелось у него в голове. Но к тому времени, когда лифт достиг сорокового этажа, спиртное ударило в голову, и Тристрам почувствовал себя гораздо храбрее. Алк кричал: «Пошли они все к чёрту!» Тристрам приблизился к своей квартире, постоял перед дверью, стирая в душе рефлективное ожидание приветственного детского крика, и только потом вошел внутрь.
Беатриса-Джоанна сидела в халате, ничего не делая. Она быстро вскочила, удивленная столь ранним приходом мужа. Тристрам заметил приоткрытую дверь спальни, постель, смятую так, словно на ней метался в бреду больной.
— У тебя был посетитель? — спросил он.
— Посетитель? Какой посетитель?
— Я видел внизу моего братца. Он сказал, что был здесь, хотел видеть меня.
— А-а, он... — Беатриса-Джоанна облегченно вздохнула. — Я думала, ты имеешь в виду... ну, там... какого-нибудь посетителя.
Тристрам шумно втянул носом воздух, наполненный запахом «Анафро», словно принюхиваясь к чему-то подозрительному.
— Что ему было нужно?
— Ты почему так рано пришел? — спросила Беатриса— Джоанна. — Плохо себя чувствуешь или что?
— Я почувствовал себя очень плохо после того, что мне сказали. Я не получу повышения. Чадолюбие моего отца лишило меня права на это. И моя собственная гетеросексуальность тоже.
Заложив руки за спину, Тристрам поплелся в спальню.
— У меня не было времени прибраться, — входя за ним, проговорила Беатриса-Джоанна и принялась расправлять простыни. — Я ходила в больницу. Меня долго не было дома.
— Похоже, что мы провели беспокойную ночь, — сказал Тристрам, выходя из спальни. — Да, — продолжал он, — работа теперь достается таким выскочкам-гомо, как Дерек. Мне нужно было ожидать того, что случилось.
— Мы переживаем мерзкое время, правда ведь? — спросила Беатриса-Джоанна. На мгновение она застыла, держа в руках конец мятой простыни. В лице ее было что-то жалкое. — Все так плохо...
— Ты мне так и не сказала, зачем приходил Дерек.
— Совершенно не поняла. Он тебя искал. — «Я на волоске,
— думала Беатриса-Джоанна. — Я едва-едва держусь». — Вообще— то видеть его так, вдруг, было несколько неожиданно, — сымпровизировала она.
— Он лжец! — убежденно произнес Тристрам. — Я думаю, что он приходил не затем, чтобы просто нам посочувствовать. Как он узнал о Роджере? Как он мог докопаться? Держу пари: он узнал только потому, что это ты ему сказала!
— Он знал, — соврала Беатриса-Джоанна. — Он увидел фамилию в Министерстве. В ежедневных сводках о смертности или где-то там еще. Ты есть будешь? Я совсем не хочу.
Она оставила в покое постель, прошла в столовую и заставила спуститься с потолка — словно какого-то полярного божка — маленький холодильник.
— Он что-то вынюхивает, — решил Тристрам. — Это точно. Я должен быть осторожен.
И тут в голову ему снова ударил алк.
— А хотя какого черта я должен осторожничать? Да пропади они все пропадом! Все эти людишки типа Дерека, которые правят страной.
Тристрам выдвинул из стены сиденье. Беатриса-Джоанна повернула к нему крышку стола, подняв его из пола.
— Я чувствую, что ненавижу этих людей, — признался Тристрам, — дико ненавижу. Да кто они такие, чтобы указывать нам, как распоряжаться нашей жизнью! И вообще, мне не нравится то, что сейчас происходит. Крутом тучи полицейских. Вооруженных!
Он не стал рассказывать ей о том, что произошло с бывшим священником. Беатриса-Джоанна не любила видеть его пьяным. Она подала ему холодную котлету, приготовленную из восстановленных сушеных овощей, потом кусок пудинга из синтелака. Тристрам с аппетитом принялся за еду.
— Хочешь ЕП? — спросила Беатриса-Джоанна, когда он расправился с пудингом.
ЕП означало Единицу Питания, изобретенную Министерством синтетической пищи.
Беатриса-Джоанна нагнулась над Тристрамом, доставая Единицу Питания из встроенного в стену буфета, и он увидел под халатом ее красивое обнаженное тело.
— Что б им пусто было, да покарает их Бог! И когда я говорю: «Бог», так я и имею в виду Бога, — заявил Тристрам.
Потом он встал и попытался обнять Беатрису-Джоанну.
— Нет, пожалуйста, не надо! — взмолилась та. События принимали нежелательный оборот, Беатрисе-Джоанне были неприятны его объятия. Она попыталась освободиться. — Я себя очень плохо чувствую, мне не до этого.
Беатриса-Джоанна захныкала, Тристрам опустил руки.
— Ну хорошо, хорошо, — пробормотал он. Смущенный, Тристрам стоял у окна, покусывая ноготь мизинца пластиковыми зубами.
— Прости меня. Я просто не подумал. Беатриса-Джоанна собрала со стола бумажные тарелки и выбросила их в мусоросжигатель.
— А, черт! — выругался Тристрам с неожиданной яростью.
— Они превратили нормальный пристойный секс в преступление. И тебе больше не хочется этого! Что ж, тем лучше.
Он вздохнул.
— Я вижу, что мне придется встать в ряды кастратов— добровольцев, даже если я просто хочу сохранить работу.
В эту минуту к Беатрисе-Джоанне вернулось то острое чувство, которое всего лишь на одну ослепляющую секунду охватило ее мозг, когда она лежала с Дереком на смятой постели. Это был какой-то евхаристический момент: пронзительное звучание труб и вспышка света — говорят, что так бывает, когда перерезается зрительный нерв. И тоненький голосок, странно пронзительный, закричал: «Да! Да! Да!» Если все твердят об осмотрительности, может быть, и ей следует быть осмотрительной? Не до абсурда осторожной, конечно, а так... Чтобы Тристрам не догадался. Да и ясно уже, что контрацептивы не подействуют.
— Прости меня, дорогой, — проговорила она. — Я не то хотела сказать.
Беатриса-Джоанна обвила шею Тристрама руками.
— Если ты хочешь... («Если бы это можно было делать под наркозом! Ну ничего, это ведь не продлится долго».) Тристрам стал жадно целовать ее.
— Таблетки приму я, а не ты, — решил он. Со времени появления на свет Роджера, в случаях — к счастью, надо признаться, довольно редких, — когда Тристраму хотелось воспользоваться своим правом супруга, он всегда настаивал на том, чтобы самому принимать меры предосторож ности. Потому что, по правде говоря, Роджер появился против его желания.
— Я приму три, на всякий случай, — сказал он. Тоненький голосок внутри Беатрисы-Джоанны коротко хихикнул.
Несколько дней Беатриса-Джоанна и Тристрам были заняты делами, а поэтому не видели и не слышали выступления Премьер-Министра по телевидению. Но в миллионах других квартир — обычно на потолке в спальне, так как места не хватало — светилось и ворчало, как готовая перегореть лампа, стереоскопическое изображение достопочтенного Роберта Старлинга, имевшего классическую внешность ученого: голова луковкой и мешочки под глазами. Он говорил о том, что Англия, Союз Англоговорящих Стран и даже весь земной шар скоро могут подвергнуться ужасным опасностям, если — к большому сожалению! — не будут приняты строгие репрессивные меры. Это будет война. Война с безответственностью, с теми элементами, которые подрывают устои Государства (а такая деятельность, безусловно, нетерпима), это будет война со всеобщим пренебрежением существующими разумными и либеральными законами, особенно тем законом, который — для общественного же блага! — должен обеспечить ограничение роста населения. «Во всех уголках планеты, — с серьезным видом бормотало мерцающее изображение, — лидеры государств сегодня вечером или завтра утром скажут примерно такие же твердые слова своим народам. Весь мир объявляет войну самому себе... строжайшие наказания за продолжающуюся безответственность (несмотря на то, что наказующему гораздо больнее, чем наказуемому)... выживание планеты зависит от баланса между количеством населения и научно рассчитанными минимальными нормами продовольствия... затянем пояса... будем бороться с недостатками... сплотимся... мы все преодолеем... да здравствует Король».
Тристрам и Беатриса-Джоанна пропустили также захватывающие кадры кинохроники, показывавшие быструю ликвидацию забастовки на заводах «Нэшнл Синтелак». Они не видели, как полицейские, прозванные «серыми», орудовали дубинками и карабинами, и как они при этом улыбались и как разлетающиеся мозги забрызгивали объективы кинокамер.
Пропустили они и последовавшее позже сообщение о создании корпуса так называемой Народной полиции. Ее Столичным Комиссаром должен был стать хорошо известный им обоим человек — брат, предатель, любовник...