Вожделеющее семя

— Вот он разговаривает так, как положено, — одобрительно заметил надзиратель. — А вам и таким, как вы, следовало бы брать с него пример, а не ругаться и чертыхаться без передышки.

И надзиратель вывел из камеры мистера Несбита, лязгнув напоследок засовом и поскрипев ключом, как бы продолжая свои упреки.

Тристрам схватил стальную ложку и принялся выцарапывать на стене неприличное слово. Как раз в то время, когда он заканчивал последнюю закорючку, вернулся надзиратель и снова загремел засовом и заскрипел ключом.

— Вот вам новый товарищ, — сообщил он. — Один из ваших. Не чета тому джентльмену, который с вами до того сидел. Заходи, ты!

В камеру вошел мрачного вида человек с глубоко посаженными глазами в черных глазницах, с красным крючковатым носом и капризным стюартовским ротиком. Свободное серое тюремное одеяние шло ему, что позволяло предположить наличие у него привычки к монашеской одежде.

— Ба! — воскликнул Тристрам. — Мы, кажется, где-то встречались!

— Ах, как трогательно! — съязвил надзиратель. — Воссоединение старых друзей.

Он вышел из камеры, запер дверь и некоторое время наблюдал за ними сквозь решетку, сардонически улыбаясь. Потом он ушел, звеня ключами.

— Мы встречались в «Монтегю», — напомнил новому соседу Тристрам. — Там вас Немного побила полиция.

— Меня побили? Мы встречались? — неуверенно переспросил человек. — Так много событий, так много людей, так много оскорблений и побоев. Такова доля Учителя моего и моя.

Покачивая головой, новичок оглядел камеру сидевшими в черных провалах глазами. Затем, с совершенно будничной интонацией, он произнес: — «Если я забуду тебя, о Иерусалим, пусть отсохнет моя правая рука; пусть прилипнет к гортани язык мой, если я не буду вспоминать тебя, Иерусалим, как радость жизни моей».

— Вас за что посадили? — поинтересовался Тристрам.

— Они схватили меня, когда я служил мессу. Хоть и лишенный сана, я располагаю авторитетом. В последнее время появилась потребность в таких, как я, и потребность эта быстро усиливается. Страх рождает веру в Бога, это несомненно. Поверьте мне, в настоящее время можно собрать довольно многочисленную паству.

— Где?

— Вернуться в катакомбы. В заброшенные тоннели. В подземные вестибюли метро, — с удовлетворением ответил священник. — Даже в подземные поезда. «Месса в движении» — так я это называю. Да, — продолжал он, — страх нарастает. Голод — этот ужасный всадник — мчится по Земле. Бог требует достойной Его жертвы, утоления Его голода. И, в каком-то смысле, запрещение вина — это жертва Ему. О! — воскликнул сокамерник, покосившись на граффити Тристрама. — Афоризмы на камне, да? Это для препровождения времени, я полагаю.

Стоявший перед Тристрамом человек резко отличался от того, которого он помнил по быстротечному избиению в «Монтегю». Этот человек был спокоен, речь его была сдержанной, и он изучал увековеченные Тристрамом непристойности с таким видом, словно они были написаны на неизвестном языке. Но затем новичок сказал: — Интересно. Я вижу, вы несколько раз написали имя Создателя вашего. Попомните мои слова: все вернутся к Богу. Вот увидите. Да мы все это увидим.

— Я использовал это слово в знак протеста, — грубо огрызнулся Тристрам. — Это просто неприличное слово, вот и все.

— Совершенно верно, — проговорил лишенный сана священнослужитель с тихой радостью. — Все неприличные слова изначально принадлежат религии. Все они связаны с плодовитостью, ее процессами и органами. Бог, учат нас, есть любовь.

Словно для того, чтобы отвлечь внимание от его слов, огромные громкоговорители, не видимые в углах расположенных ярусами галерей, изрыгнули, словно трубы Судного дня, оглушительные звуки, которые стали падать в пустое брюхо тюремного колодца.

«Внимание! — прогрохотали репродукторы, и это слово („Внимание,... мание,... ание,... ань,... ань...") запрыгало, как мяч, потому что звуки из дальних рупоров накладывались на звуки из ближних.

«Внимание! Всем слушать важное сообщение! Это говорит Начальник».

Утомленный голос звучал с благородными интонациями члена королевской семьи.

«Министр внутренних дел поручил мне огласить то, что сейчас зачитывается во всех школах, госпиталях, учреждениях и на промышленных предприятиях Королевства. Это молитва, разработанная Министерством пропаганды».

— Вы слышите?! — Экс-священник затанцевал, впав в состояние благоговейного ликования. — Будет вознесена молитва Господу, наша взяла, аллилуйя!

«Вот эта молитва».

Утомленный голос откашлялся и начал читать с гипнотизирующей монотонностью: «Не исключено, что силы смерти, в настоящее время уничтожающие растительный и животный мир нашей планеты, обладают разумом. Если это так, то мы молим их прекратить свою разрушительную деятельность. Если мы грешили, поддаваясь — в нашей слепоте — естественной склонности пренебрегать разумом, то мы, конечно, искренне об этом сожалеем. Но мы берем на себя смелость заявить, что уже достаточно пострадали за грехи наши и обладаем твердой решимостью никогда не грешить впредь. Аминь».

Голос Начальника зашелся в громовом кашле, а перед тем, как послышался щелчок выключателя, пробормотал: «Черт знает, что за бред!» Это замечание мгновенно разнеслось по всем тюремным галереям.

Лицо сокамерника Тристрама было пепельно-серым.

— Господи, прости нас, грешных, — крестясь, проговорил глубоко потрясенный экс-священник. — Они выбрали другой путь. Они молятся силам зла. Господи, спаси нас!

Но Тристрам был в приподнятом состоянии духа.

— Неужели вы не понимаете, что это значит? — воскликнул он. — Это значит, что Интерфаза подходит к концу. Самая короткая в истории Интерфаза. Государство достигло предела отчаяния. Грех! Они говорят о грехе! Скоро мы будем на свободе. Не сегодня-завтра.

Тристрам потер руки.

— О-о, Дерек, Дерек! — прорычал он. — Как бы дождаться!

Осень сменилась зимой, но та молитва, конечно, осталась без ответа. Никто, по правде говоря, на нее всерьез и не надеялся. Что касается Правительства Его Величества, то, с его стороны, это была простая уступка иррациональному: теперь никто не мог сказать, что оно — Правительство Его Величества — не испробовало всех средств.

— Всё свидетельствует пред вами, что все пути ведут обратно к Господу всемогущему, — заявил Шонни однажды декабрьским днем. Он был оптимистом гораздо большим, чем сокамерник Тристрама.

— Либерализм означает покорение природы, покорение природы означает развитие науки, развитие науки ведет к гелиоцентрическому пониманию мира, гелиоцентрическое понимание мира порождает открытость разума к пониманию того, что существуют и другие формы разума, кроме человеческого, и...

Шонни глубоко вздохнул и отхлебнул сливянки.

— ... и тогда... Понимаете, дело в том, что если вы допускаете такую возможность, то этим вы признаете и возможность существования сверхчеловеческого разума, а значит — вы вернулись к Богу.

С сияющим лицом он смотрел на свояченицу. На кухне его жена пыталась что-нибудь приготовить из их жалких пайков.

— Однако сверхчеловеческий разум может творить зло, — проговорила Беатриса-Джоанна. — Тогда это уже не Бог, не так ли?

— Где есть зло, там обязательно есть и добро, — изрек Шонни.

Он был непоколебим. Улыбкой Беатриса-Джоанна показала, что, безусловно, верит ему. Еще добрых два месяца ей придется почти во всем зависеть от Шонни. Жизнь внутри ее шевелилась, живот у Беатрисы-Джоанны вздулся, но чувствовала она себя хорошо. Забот хватало, однако Беатриса-Джоанна была почти счастлива. Ее не оставляло чувство вины перед Тристрамом, беспокоили проблемы, вызванные необходимостью так долго хранить секрет своего пребывания здесь. Когда приходили гости или заглядывали работники с фермы, Беатрисе— Джоанне приходилось бежать в туалет с той скоростью, какую могла позволить ее нынешняя комплекция. Выходить на улицу она могла только тайно, после наступления темноты. Мейвис и Беатриса-Джоанна гуляли между засохшими рядами кустов «живой» изгороди и полями погибшей пшеницы и ячменя. Детишки держались молодцами. Им еще раньше было велено не болтать лишнего об опасных и кощунственных разговорах родителей. Бог был их тайной, такой же тайной стала и беременность их тети. Дети были смышлеными и симпатичными деревенскими ребятишками, хотя и чуть более худенькими, чем следовало бы Димфне было семь, а Ллуэлину девять лет. Сегодня, за пару дней до Рождества, они сидели дома и вырезали из кусочков картона листики остролиста. Настоящий остролист был весь поражен болезнью.

— Мы постараемся и на этот раз встретить Рождество как следует, — говорил Шонни. — У меня еще есть сливянка и алка достаточно. И четыре курицы, бедняжки, хранятся в леднике. От Рождества до Рождества, слава Богу, достаточно времени, чтобы прикинуть, что будет в непредсказуемом будущем.

Димфна, орудующая ножницами, высунув язык от усердия, неожиданно обратилась к Шонни: — Пап!

— Что, моя дорогая?

— А Рождество, это на самом деле что такое? Государство владело умами детей в той же мере, что и родители.

— Ты знаешь, что это такое Ты не хуже меня знаешь, с чем все это связано Ллуэлин, напомни ей.

— О! — с готовностью откликнулся Ллуэлин, вырезавший листик. — Ну, значит, родился этот парнишка, потом его убили

— повесили на дереве, а потом съели.

— Во-первых, — проговорил Шонни, — он был не парнишка.

— Ну дяденька, — поправился Ллуэлин. — Но ведь дяденька

— это тот же парень.

— Он был Сын Божий! — крикнул Шонни, стукнув по столу кулаком. — Бог и человек. И он не был съеден, после того как его убили. Он вознесся прямо на небо Хотя насчет съедения ты кое в чем прав, благослови тебя Бог, но это делаем мы сами. Во время мессы мы едим Его тело и пьем Его кровь. Но они превоплощены, понимаете — вы слушаете, что я говорю? — они превоплощены в хлеб и вино.

— А когда Он придет опять, Его съедят по-настоящему? — спросил Ллуэлин, работая ножницами.

— Хм, что ты хочешь сказать этими своими странными словами? — поинтересовался Шонни.

— Что его съедят. Как съели Джима Уиттла, — объяснил Ллуэлин. Он принялся вырезать новый листик, полностью погрузившись в это занятие. — Это так и будет, пап?

— О чем это ты говоришь? — встревожено спросил Шонни. — О чем это ты? Кого это съели? Ну-ка давай, расскажи, малец.

Он потряс мальчика за плечо, но тот спокойно продолжал вырезать листики.

— Он перестал ходить в школу. Папа и мама зарезали его и съели, — небрежно бросил Ллуэлин.

— Как ты узнал об этом? Где это ты услышал такую дикую историю? Кто это рассказал тебе такую ужасную глупость?

— Это правда, пап, — вступила в разговор Димфна. — Хорошо так? — спросила она, показывая свой картонный листик.

— Подожди с этим, — нетерпеливо отмахнулся отец. — Расскажите мне, что вы слышали. Кто это рассказывает вам такие страшные сказки?

— Это не страшная сказка, — надулся Ллуэлин. — Это правда. Нас было много, мы шли из школы мимо их дома и сами видели, это правда! На плите у них стояла такая большая кастрюля, и там что-то варилось и булькало. И другие ребята заходили к ним и видели.

Димфна хихикнула.

— Да простит вас Бог, — проговорил Шонни. — Это ведь ужасное, страшное событие, а вы смеетесь, только и всего-то. .. Скажите мне, — теперь он тряс обоих детей, — то, что вы рассказали, — действительно правда? Ради всего святого... Потому что если вы шутите такими страшными вещами, то я вам обещаю, клянусь Господом Иисусом Христом, что я выдеру вас как Сидоровых коз!

— Это правда! — заплакал Ллуэлин. — Мы видели, мы оба видели! У нее была такая большая ложка, и она накладывала это на две тарелки, и шел пар, и некоторые дети просили дать им попробовать, потому что они были голодные, но Димфна и я испугались, потому что говорят, что папа и мама Джима Уиттла не в своем уме, поэтому мы быстро побежали домой, но нам сказали, чтобы мы никому ничего не говорили!

— Кто велел вам ничего не рассказывать?

— Они. Большие мальчики. Фрэнк Бамбер сказал, что он нас побьет, если мы расскажем...

— Что расскажете?

Ллуэлин опустил голову.

— Что сделал Фрэнк Бамбер.

— А что сделал Фрэнк?

— Он унес в руке большой кусок, он сказал, что хотел есть. Но мы тоже хотели есть, а мы не взяли ни кусочка, мы просто побежали домой.

Димфна хихикнула. Шонни опустил руки.

— Боже милостивый... — проговорил он.

— Потому что он это украл, понимаешь, пап, — объяснил Ллуэлин. — Фрэнк Бамбер схватил это рукой и побежал, а они стали кричать и ругаться.

Шонни чувствовал себя дурак дураком, Беатриса-Джоанна понимала его состояние.

— Какое ужасное, жуткое происшествие, — вздохнула она.

— Но если вы едите этого парня, который Бог, так почему же это ужасно? — осмелев, спросил Ллуэлин. — Если Бога есть можно, то почему нельзя есть Джима Уиттла, что в этом ужасного?

— Потому, — ответила Димфна рассудительно, — что когда едят Бога, то всегда много остается. Ты не можешь съесть Бога потому, что он все время появляется, появляется и появляется и никогда не может закончиться. Вот, глупая твоя голова! — добавила Димфна, продолжая вырезать листики остролиста.

— К вам посетитель, — объявил Тристраму надзиратель. — Но если вы и на него будете орать и обзывать, как меня, тогда вы действительно за дело сидите, а не по ошибке, мистер Сквернослов. Проходите, сэр, — сказал он кому-то, стоявшему в коридоре.

В камере появилась фигура в черной униформе с эмблемами в виде расколотых яиц на лацканах кителя.

— Они вас не обидят, сэр, так что можете быть спокойны. Я вернусь минут через десять, сэр, — объявил надзиратель и вышел вон.

— Послушайте, я же вас знаю, — проговорил худой, слабый, заросший бородой Тристрам.

Капитан улыбнулся, снял фуражку, обнажив короткие прямые прилизанные рыжеватые волосы, и пригладил левый ус.

— Вы должны меня знать, — снова улыбнулся капитан. — У нас, видите ли, была очень приятная, но, боюсь, не очень плодотворная встреча за стаканом вина в «Метрополе», пару месяцев назад.

— Да, точно, я вас знаю! — повторил Тристрам свирепо. — Я никогда не забываю лиц. Тут-то и сказывается профессия учителя. Ну, вы принесли приказ о моем освобождении? Кончилось ли время моих страданий наконец?

Экс-священник, который с недавних пор стал требовать, чтобы его называли Блаженным Амвросием Бейли, поднял на капитана безумные глаза и заговорил: — Поспешите! Очередь кающихся грешников за дверью растянулась на милю. Быстро становитесь на колени и исповедуйтесь!

Капитан глупо улыбнулся: — Я просто пришел сказать вам, где ваша жена. Вид у Тристрама был мрачный и тупой.

— Нет у меня никакой жены, — пробурчал он. — Я с ней разошелся.

— Ну, это чушь, понимаете ли, — заволновался капитан. — Жена у вас есть совершенно точно, и в настоящий момент она находится у своих сестры и зятя под Престоном. Адрес — Государственная ферма НВ-313.

— Так, — зловеще прохрипел Тристрам. — Так вот где эта сука!

— Да, ваша жена находится там, — подтвердил капитан. — Там она ждет рождения, понимаете ли, незаконного, хотя и законнорожденного, ребенка.

Экс-священник, устав ждать, когда капитан опустится на колени и начнет свою Исповедь, уже слушал, покачивая головой и тяжело вздыхая, признания какого-то невидимого незнакомца. «Блудодеяние — мерзкий грех. Как часто вы его совершали?» — бормотал расстрига.

— По крайней мере, таковым он считается, — продолжал капитан. — Вашу жену оставили в покое, понимаете ли, никто из наших людей не досаждал ей в этом убежище в Северной провинции. Я получил информацию о ее местонахождении через нашу службу контроля на транспорте. Может быть, вас удивляет, понимаете ли, почему мы ее не сцапаем? Может быть, вас это интересует?

— А-а, чушь собачья! — прорычал Тристрам. — Ничего меня не интересует, потому что я ничего не знаю. Засадили сюда подыхать с голоду, никаких новостей из внешнего мира, писем нет, никто ко мне не приходит...

Он уже готов был превратиться в прежнего Тристрама, распустить нюни, но взял себя в руки и заорал: — ... и наплевать! Будьте вы прокляты! Мне вообще на всех вас, сволочей, наплевать! Понятно?!

— Ну и хорошо, — проговорил капитан. — Но время не ждет, понимаете ли. Я хочу знать, когда, по вашим подсчетам, у нее должен родиться ребенок?

— Какой ребенок? Кто что-нибудь говорил о ребенке? — бушевал Тристрам.

«Идите с миром, да благословит вас Бог», — отпустил кому-то грехи Блаженный Амвросий Бейли. Потом он забормотал. «Я прощаю мучителей моих. Сквозь свет этого всепожирающего огня я вижу вечный свет грядущего».

— Ах, не тратьте попусту время, понимаете ли! — нетерпеливо произнес капитан. — Вы же говорили, что у нее должен быть ребенок. Мы, конечно, довольно легко можем установить, что она беременна, понимаете ли. Я хочу знать, когда у нее родится ребенок. Когда она, по вашим расчетам, забеременела?

— Не знаю. — Тристрам уныло и безразлично покрутил головой. — Понятия не имею.

Капитан вынул из кармана кителя что-то завернутое в хрустящую желтую бумагу.

— Может быть, это оттого, что вы голодны, — предположил он. — Немного синтешока, возможно, поможет вам.

Капитан развернул плитку и протянул ее Тристраму. Блаженный Амвросий Бейли оказался проворней: мелькнув как молния, он вцепился в шоколадку, пуская слюни. Тристрам бросился на блаженного; рыча и царапаясь, они пытались вырвать друг у друга лакомство. В конце концов каждому досталось примерно по половине плитки. Трех секунд оказалось достаточно, чтобы липкая коричневая масса была сожрана без остатка.

— Давайте продолжим! — требовательно проговорил капитан. — Когда это произошло?

— Каа эо паиао? — Тристрам облизывал нёбо и обсасывал пальцы. — Ах, это! — наконец выговорил он разборчиво. — Должно быть, в мае. Я вспомнил, когда это было. Это случилось в начале Интерфазы.

— Что вы имеете в виду? — упрямо продолжал задавать вопросы капитан. — Что это за «интерфаза»?

— Да, конечно, — сообразил Тристрам, — вы ведь не историк, так ведь? О такой науке, как историография, вы и понятия не имеете. Вы просто наемный убийца с карманами, набитыми синтешоком.

Он рыгнул и сморщился от отвращения.

— Интерфаза началась тогда, когда все наемные убийцы вроде вас принялись расхаживать по улицам с важным видом. Дайте мне еще, черт возьми!

Неожиданно Тристрам набросился на своего сокамерника.

— Это был мой синтешок! Он предназначался мне, чтоб ты сдох!

Тристрам осыпал слабыми ударами Блаженного Амвросия Бейли, который, сложив руки лодочкой и воздев очи горе, причитал: «Отец небесный, прости их, ибо они не ведают, что творят».

Задыхаясь, Тристрам опустил руки.

— Ладно, — сказал капитан. — Теперь мы по крайней мере знаем, когда начинать действовать. Можете радоваться, понимаете ли. Скоро ваш брат будет окончательно скомпрометирован, а жена наказана.

— Что это у вас на уме? О чем вы говорите? О наказании? Какое наказание? Если вы собираетесь нагадить моей жене, то оставьте эту суку в покое, слышите? Она моя жена, а не ваша! Я со своей женой сам разберусь.

Без всякого смущения Тристрам вдруг слезливо зашмыгал носом.

— О, Битти, Битти! Почему ты не вызволишь меня отсюда?

— заскулил он.

— Вы понимаете, конечно, что вас гноят здесь по милости вашего брата? — проговорил капитан.

— Меньше болтайте, — неожиданно усмехнулся Тристрам, — а больше давайте синтешока, вы, жадный лицемер! Живее! Ну, давайте, давайте!

— Подайте на пропитание, Христа ради! — проблеял Блаженный Амвросий Бейли. — Не забывайте служителей Господа во дни благополучия вашего!

Блаженный упал на колени и, обхватив ноги капитана, чуть не повалил его на пол.

— Надзиратель! — завопил капитан.

— И оставьте моего ребенка в покое, — с угрозой произнес Тристрам. — Это мой ребенок, вы, маньяк-детоубийца!

Сжав свои слабые кулаки, он принялся барабанить по спине капитана, как по двери.

— Мой ребенок, ты, свинья! Передай мой протест и самые похабные пожелания этому самому сволочному из миров, ты, бандит!

Ловкими, длинными, как у обезьяны, руками Тристрам принялся быстро обшаривать карманы капитана в поисках синтешока.

— Надзиратель! — кричал капитан, стараясь освободиться.

Блаженный Амвросий Бейли отпустил его ноги и уныло пополз на свои нары.

— Прочтите пять раз «Отче наш» и пять раз «Богородицу» сегодня и завтра в честь этого Маленького Цветка, — бормотал он себе под нос. — Идите с миром, да хранит вас Бог».

— Ну как, они ведь ничего плохого вам не сделали, сэр, нет? — бодро поинтересовался входящий надзиратель. — Ну вот и хорошо!

Руки Тристрама, слишком несмелые, чтобы продолжать дальнейший обыск, повисли вдоль тела.

— Вот он, — показал на Тристрама надзиратель, — был сущий дьявол, когда сюда попал. Сладу с ним не было, настоящий уголовник. Ну а сейчас много покорней, — не без гордости сообщил тюремщик.

Тристрам забился в свой угол и непрерывно повторял: «Мой ребенок, мой ребенок, мой ребенок!» Нервно улыбаясь, капитан вышел из камеры, напутствуемый этим заклинанием.

В конце декабря в Бриджуотере (графство Сомерсет в Западной провинции) на Томаса Вартона, средних лет мужчину, возвращавшегося домой с работы чуть позже полуночи, напали несколько юнцов. Они закололи его ножом, разрезали тело, зажарили куски мяса на вертелах, поливая жиром, а потом разделили на порции и раздали обывателям. Все это совершенно открыто и без всякого стеснения было проделано на одной из площадей города. Голодная толпа ссорилась из-за кусков и обрезков мяса, ее сдерживали чавкающие и выпачканные жиром «серые» (ведь общественный порядок не должен нарушаться).

В Тирске, округ Норт-Райдинг, трое парней — Альфред Пиклз, Дэвид Огден и Джеки Пристли — были убиты молотком в темном хлопковом складе, и через задний двор их тела были перетащены в один из прилегающих домов. Две ночи улица была полна веселым запахом зажаренных на шампурах шашлыков. В Сток-он-Тренте в сугробе был случайно обнаружен труп женщины, из которого опытной рукой было вырезано несколько хороших кусков. Позднее установили, что убитой была Мария Беннет, девица, двадцати восьми лет.

В Джиллингеме, графство Кент, район Большого Лондона, на неприметной боковой улочке открылась столовая, где каждый вечер жарили мясо, а служащие обеих полиций, похоже, были постоянными посетителями. Носились слухи, что в некоторых местах саффолкского побережья, где люди закоснели в грехе, устраивались шикарные рождественские ужины с жареными поросятами.

В Глазго в новогоднюю ночь секта бородатых почитателей Ньяля принесла многочисленные человеческие жертвы, причем внутренности предназначались их сожженному на костре и обожествленному стороннику, а плоть — им самим.

В Керколди, где нравы были попроще, повсеместно устраивались частные вечеринки с мясными сандвичами.

Новый год начался с рассказов о застенчивом пока людоедстве в Мерипорте, Ранкорне, Бёрслеме, Уэст-Бромвиче и Киддерминстере. Вскоре будто бы вспышки каннибализма начались и в самой столице: некто по имени Эймис Претерпел насильственную ампутацию руки неподалеку от Кингзвей; С. Р. Кок, журналист, был сварен в старом медном котле неподалеку от Шепердсбуш; мисс Джоан Уэйн, учительница, была зажарена по частям.

Так или иначе, это были слухи. Проверить, правдивы они или нет, было практически невозможно: с таким же успехом они могли быть плодом больной фантазии очень голодных людей. Каждая взятая отдельно история была столь невероятной, что заставляла сомневаться в остальных. Из Бродика, что на острове Арран, сообщали, что за всеобщим ночным пожиранием человеческой плоти при красноватом свете костров, на углях которых шипел жир, последовала сексуальная оргия и что на следующее утро из утоптанной на этом месте земли вьшез корень-козлобородник. Вот этому поверить было совершенно невозможно, даже будучи самым легковерным человеком.

У Беатрисы-Джоанны вот-вот должны были начаться схватки.

— Бедная старушка, — причитал Шонни. — Бедная несчастная старушка.

Ясным бодрящим февральским утром он, его жена и свояченица стояли у загончика Бесси, больной свиньи. Бесси — огромная серая туша, гора неподвижной плоти — лежала на боку и тихо хрипела. Другой бок, обращенный кверху, был испещрен пятнышками и тяжело вздымался. Картина напоминала сон охотника. Панкельтские глаза Шонни были полны слез.

— Черви в ярд длиной, — горестно сказал он, — ужасные живые черви. Почему черви жить могут, а она нет? Бедная, бедная старушка!

— Ах, прекрати, Шонни, — брезгливо фыркнула Мей-вис. — Мы должны воспитать в себе жестокосердие. И ведь, в конце концов, она всего лишь свинья!

— Всего лишь свинья? Всего лишь свинья?! — Шонни был возмущен. — Она выросла вместе с детьми, да благословит ее Бог. Она была членом семьи. Она безотказно отдавала нам своих поросят, чтобы мы могли прилично питаться. И она достойна того — да хранит Господь ее душу! — чтобы ее похоронили по-христиански.

Беатриса-Джоанна могла выразить свое сочувствие слезами, во многом она понимала Шонни лучше, чем Мейвис. Но сейчас ею владела другая мысль начинаются родовые схватки. Все справедливо сегодня: свинья умирает, человек рождается. Страха не было, Беатриса-Джоанна доверяла и Шонни, и Мейвис. Шонни особенно. Беременность ее протекала обычным для здоровой женщины порядком и осложнялась лишь совершенно определенными обстоятельствами: сильным желанием поесть малосольных огурчиков, которое оставалось неудовлетворенным, и потребностью переставить мебель в доме, что было в корне пресечено Мейвис. Иногда по ночам она тосковала по уютным объятиям... нет, как ни странно, не Дерека, а...

— А-а-а-а-х-х!

— Второй раз за двадцать минут, — сказала Мейвис. — Шла бы ты лучше в дом.

— Это схватки, — как-то даже весело произнес Шонни. — Где-нибудь к вечеру можно ждать, слава Богу.

— Немного больно, — сказала Беатриса-Джоанна — Совсем немного, чуть-чуть.

— Хорошо! — загорелся энергией действия Шонни — Первым делом тебе нужно поставить клизму. Из мыльной воды. Ты это возьмешь на себя, да, Мейвис? И хорошо бы ей принять горячую ванну, да. Слава Богу, горячей воды у нас достаточно.

Он торопливо отвел женщин в дом, оставив Бесси страдать в одиночестве, и принялся греметь ящиками своего стола.

— Лигатуры! — кричал Шонни. — Мне нужно наделать лигатур!

— У тебя еще куча времени, — спокойно сказала Мейвис. — Она же человек, а не дикое животное, понимаешь?

— Вот поэтому я и должен наделать лигатур! — бушевал Шонни. — Боже мой, женщина, ты что же, хочешь, чтобы она перегрызла пуповину, как кошка?!

привязал к изголовью кровати длинное полотенце и приказал: — Тяни вот за это, девочка, сильно тяни! Да поможет тебе Бог, теперь уже скоро.

Беатриса-Джоанна со стоном потянула за полотенце.

— Мейвис! — позвал Шонни. — Работа мне предстоит долгая, принеси мне пару бутылочек сливянки и стакан.

— Там и остались-то всего две бутылки.

— Вот и принеси мне их, будь хорошей девочкой. Ничего, ничего, красавица моя, — обратился он к Беатрисе-Джоанне. — Ты тяни давай, Бог тебе в помощь!

Шонни проверил, греются ли на радиаторе старомодные свивальники, которые сестры вязали долгими зимними вечерами. Лигатуры были простерилизованы, ножницы кипятились в ванночке, на полу сияла большая оцинкованная ванна, вата ждала, когда ее свернут в тампоны, бандажная повязка была на месте — все, по сути дела, было готово.

— Благослови тебя Бот, дорогуша моя, — приветствовал Шонни супругу, тащившую бутылки с вином. — Сегодня будет большой день!

Этот день был действительно долгим. Почти два часа Беатриса-Джоанна билась, напрягая все мускулы. Она кричала от боли, а Шонни кричал ей слова ободрения, прихлебывая сливянку, и, наблюдая, ждал, потея не меньше ее.

— Если бы у меня было хоть какое-нибудь обезболивающее средство, — бормотал Шонни. — Вот, девочка! — вдруг воскликнул он и, ничуть не смущаясь, протянул ей бутылку. — Выпей немного.

Мейвис вовремя поймала его руку и отдернула назад.

— Смотри! — крикнула она. — Начинается!

Беатриса-Джоанна пронзительно завизжала.

На свет появилась головка ребенка, которая наконец закончила свое трудное путешествие, оставив позади костный туннель тазового пояса и протолкнувшись сквозь влагалище к воздуху того мира, пока равнодушного к нему, который скоро должен стать враждебным. После короткой паузы наружу вышло все тельце.

— Отлично! — сказал Шонни.

Его глаза сияли, когда он, осторожно и с нежностью, протирал влажным тампоном зажмуренные глазки младенца. Новорожденный громко закричал, приветствуя мир.

— Восхитительно! — похвалил Шонни.

Когда пульс в пуповине начал ослабевать, он взял две веревочки-лигатуры и ловко перевязал ее в двух местах. Шонни затягивал лигатуры все туже и туже, оставив между ними небольшое пространство. Осторожно взяв простерилизованные ножницы, он обрезал в этом месте пуповину. Теперь этот новый комочек жизни, полный ожесточенно вдыхаемого воздуха, существовал сам по себе.

— Мальчик, — проговорила Мейвис.

— Мальчик? Да, точно, — подтвердил Шонни.

Освободившись от своей матери, мальчик перестал быть просто чем-то неизвестным. Шонни вернулся к роженице, чтобы наблюдать за выходом плаценты, а Мейвис, завернув ребенка в пеленку, положила его в коробку, рядом с радиатором. Купание должно было состояться чуть позже.

— Боже милостивый! — воскликнул Шонни, наблюдавший за роженицей.

Беатриса-Джоанна снова закричала, но уже не так громко, как раньше.

— Еще один! — сообщил пораженный Шонни. — Близнецы, ей— богу! Многоплодные роды, клянусь Господом Иисусом Христом!

— На выход, — сказал надзиратель.

— Пора! — взорвался Тристрам, вскакивая с койки. — Давно пора, мерзкая ты личность! Только принеси мне чего— нибудь пожрать, прежде чем я уйду. Чтоб ты треснул!

— Не вы, — злорадно проговорил надзиратель. — Он. — И показал на сокамерника. — Вы с нами еще долго пробудете, мистер Дерьмо. Это его выпускают.

Блаженный Амвросий Бейли, потрясенный словами надзирателя, моргая и тараща глаза, с трудом возвращался к реальности: с конца января ему казалось, что он постоянно ощущает в себе присутствие духа Божия. Блаженный был очень слаб.

— Предатель! — зашипел Тристрам. — Стукач! Ты им врал про меня, врал, и своим враньем покупал свою вонючую свободу!

Глядя на тюремщика бешеными глазами, он с надеждой спросил: — Вы уверены, что не ошиблись? Вы совершенно уверены, что освобождают не меня?!

— Его! — ткнул пальцем надзиратель. — Не вас, а его. Вы же не... — он заглянул в бумажку, зажатую в кулаке, — вы же не «духовное лицо» или как это там, ведь нет? Вот их всех приказано освободить. А такие ругатели, как вы, будут и дальше здесь сидеть. Понятно?

— Это вопиющая, чудовищная несправедливость! — в отчаянии закричал Тристрам.

Молитвенно сложив руки и сгорбившись так, словно ему перебили шею, Тристрам упал на колени перед тюремщиком.

— Пожалуйста, выпустите меня вместо него! Ему уже все равно. Он думает, что уже мертв, сожжен на костре. Он думает, что его не сегодня-завтра канонизируют. Он просто не воспринимает действительности. Умоляю!!!

— Это его освобождают, — снова ткнул пальцем в священника надзиратель, — его. Вот тут на бумаге его имя, смотрите: А. Т. Бейли. А вам, мистер Сквернослов, придется остаться здесь. Не беспокойтесь, мы вам подыщем другого товарища. Ну, пошли, старина, — мягко обратился надзиратель к Блаженному Амвросию.

— Вам нужно выйти отсюда и прибыть в распоряжение какого-то парня в Ламбет, а он вам скажет, что дальше делать. Ну, идем?

Надзиратель довольно сильно потряс Блаженного за плечо.

— Отдайте мне его пайку, — все еще стоя на коленях, клянчил Тристрам. — По крайней мере хоть это вы можете сделать, будьте вы прокляты! Я подыхаю с голоду!