Вожделеющее семя

Боже, благослови армию!

Тристрам присоединился к очереди таких же, как он, бродяг с грязными волосами, в помятой со сна одежде и бессмысленными от отчаяния глазами. Один бродяга (несчастный человек, все время стоявший согнувшись, словно его ударили в живот) монотонно жаловался на несварение желудка. Очень худая женщина с грязными серыми волосами держалась очень прямо, с патетическим достоинством, показывая, что она выше этих людей, выше попрошайничества, которым занялась исключительно по рассеянности. Совсем молодой человек с отчаянной силой втянул воздух беззубым ртом.

Неожиданно Тристрама подтолкнул локтем веселый оборванец, от которого сильно пахло псиной.

— Ну, чё слыхать? — спросил он. Мотнув головой в ту сторону, откуда доносился жирный запах тушеного мяса, оборванец сказал: — Скоро дадут нам похрюкать!

Никто не улыбнулся. Молодая расплывшаяся женщина с волосами, похожими на расчесанную шерсть, проговорила, обращаясь к скрюченному и опустившемуся азиату: — Таких, как он, убивать надо. Видеть его не могу.

Жалкие бродяги.

Рыжий человек в форме, но без головного убора, подбоченившись и вывернув локти вперед, чтобы лучше были видны три его нашивки, появился в дверях. Сочувственно оглядев очередь, он пробормотал: «Сор земли. Отбросы рода человеческого», — после чего скомандовал: — Внимание! Сейчас буду впускать! Не толкаться и не пихаться! Ни одна душа без пайки не останется, если в ком душа еще держится. Ну... Заходи!!

Пихаясь и отталкивая друг друга, люди ринулись в столовую. Внутри, слева от входа, с черпаками над дымящимися бачками с рагу стояли трое в «белых» поварских куртках. Справа рядовой солдатик в слишком большой для него форме гремел тускло поблескивавшими мисками и ложками. Самые голодные из очереди кричали друг на друга и истекали слюной, дожидаясь, когда им наполнят миски. Потом, прикрывая их грязными ладонями, словно крышками, они пробирались, шатаясь, к стоящим рядами столам.

Тристрам ел накануне, но утренний гнев разбудил в нем волчий аппетит. Комната, в которой он находился, была побелена известкой и имела грубо функциональное назначение: она была полна чавканья, плеска и замечательно громкого стука ложек. Тристрам, доведенный до бешенства запахом рагу, проглотил его за несколько секунд. Человек рядом с ним вылизывал свою пустую миску языком. Кто-то проглотил свою порцию с такой жадностью, что теперь его тошнило на пол.

— Пропало добро, бездарно пропало, черт бы его побрал!

— громко жалел кто-то рядом.

Похоже, добавок здесь не полагалось. Возможности выскользнуть на улицу и снова встать в очередь тоже не было: подбоченившийся сержант зорко наблюдал за дверью. Более того, фактически из столовой нельзя было выйти вовсе!

Дверь, расположенная по диагонали от входа в противоположной стене, открылась, и в столовую вошел мужчина, недавно вступивший в возраст «средних лет», в форме. Он был в фуражке, чисто выбрит, наглажен, начищен, упакован в портупею с кобурой и имел три капитанских звезды. Его казенные очки в стальной оправе благосклонно поблескивали. За спиной капитана стоял плотный человек с двумя нашивками и держал под мышкой планшетку. Тристрам с удивлением и надеждой заметил, что, кроме звезд, у капитана еще было кое-что: в руке он нес серый инкассаторский мешок, в котором что-то тихонько позвякивало.

«Деньги? Боже, храни армию! И ныне, и присно, и во веки веков!» Капитан петлял между столами, рассматривая и оценивая посетителей, капрал следовал за ним по пятам. У стола, за которым сидел Тристрам, капитан остановился.

— Вы, — сказал он чавкающему старику, заросшему диким волосом, — можете обойтись тошроном.

У капитана был акцент образованного человека. Он засунул руку в мешок и полупрезрительно бросил на стол блестящую монету. Старик сделал старинный жест, прикоснувшись кончиками пальцев к виску.

— А вы, — обратился капитан к молодому голодному человеку, который, по иронии судьбы, был очень толст, — вы, вероятно, можете получить заем. Это деньги Правительства, без процентов, выплачивать можно в течение шести месяцев. Ну, скажем, две гинеи устроят?

Капрал подсунул парню планшетку и сказал: «Распишитесь здесь». Молодой человек, страшно смущаясь, признался, что не умеет писать.

— Тогда поставьте крестик, — выручил его капрал. — И выходите. Вон в ту дверь.

Капрал подтолкнул его локтем к двери, через которую вошли они с капитаном.

— Ага! — проговорил капитан, поворачиваясь к Тристраму.

— Расскажите-ка мне о себе.

Лицо капитана было замечательно гладким; можно было подумать, что армия располагает неким секретным средством для разглаживания лиц; запах, исходивший от капитана, был необычайно пикантным. Тристрам рассказал о себе.

— Ах, школьный учитель? Что ж, вам не о чем беспокоиться. О какой сумме мы можем говорить? Четыре гинеи? Полагаю, что мне удастся уговорить вас остановиться на трех.

Капитан вытащил из мешка хрустящие бумажки. Капрал держал свою планшетку наперевес и, казалось, был готов воткнуть авторучку Тристраму в глаз.

— Распишитесь здесь, — сказал он. Тристрам расписался дрожащей рукой, в которой были одновременно зажаты и перо, и деньги.

— А теперь выходите через ту дверь, — подтолкнул его локтем капрал.

Оказалось, что дверь вовсе не была выходом на улицу. За ней находилось нечто вроде длинной и широкой приемной, побеленной известкой и сильно пахнущей клеем, где несколько одетых в лохмотья людей возмущенно наседали на молодого сержанта с несчастным лицом.

— По этому поводу требовать объяснений от меня бесполезно, — говорил он высоким придушенным голосом с акцентом северянина. — Который уж день мы их принимаем, и все они катят бочку на меня, как будто это я во всем виноват, а я им должен растолковывать, что я здесь ни пришей ни пристегни. Ни при чем то есть, — объяснил он, глядя на Тристрама. — Никто же не заставлял вас делать то, что вы только что сделали, — рассудительно говорил сержант, обращаясь ко всей честной компании. — Некоторые, то есть те, кто постарше, получили по небольшому подарку. А вы получили ссуду. Она будет погашена из вашего жалованья, по скольку-то там в неделю. Так что не нужно было брать денег у Короля, если они вам ни к чему, и не нужно было расписываться! Всё это вы сделали совершенно добровольно.

Последнее слово он произнес так, что его можно было срифмовать со словом «окно».

Сердце у Тристрама ухнуло вниз, а затем снова подпрыгнуло и застряло в горле, словно было подвешено на резиночке.

— Что все это значит? Что здесь происходит? — спросил он. К своему удивлению, Тристрам увидел здесь и леди с грязно-серыми волосами, прямую, как шомпол, и державшуюся с высокомерием знатной дамы.

— Это существо имело наглость заявить, что мы вступили в армию, — объяснила леди. — Большей чуши не слышала никогда в жизни. Я — в армии! Ф-ф-ф-ф-ф! Женщина моего возраста и положения...

— Осмелюсь доложить, вы вполне подойдете, — успокоил ее сержант. — Обычно берут дамочек чуть помоложе, но вам не иначе как доверят ответственную работу: присматривать за «подсобницами». Женщин-военнослужащих называют «подсобницами», — любезно объяснил он Тристраму, словно тот был самым несведущим из присутствующих. — Понимаете?

— Это правда? — спросил Тристрам, стараясь выглядеть спокойным.

Сержант, похоже, был славным парнем. Он уныло кивнул и сказал: — Я всегда всем говорю: «Не подписывайте ничего, не читая!» На той бумаге, что у капрала Ньюландза, наверху написано, что вы обязуетесь отслужить двенадцать месяцев на военной службе. Это напечатано очень мелким шрифтом, но вы могли бы прочитать, если бы захотели.

— Он закрыл это место большим пальцем, — ответил Тристрам.

— А я не умею читать, — проговорил молодой толстяк.

— Ну, это уж ваша проблема, не так ли? — заметил сержант. — Ничего, читать вас научат.

— Это абсурд, — проговорила серая леди. — Это совершеннейший скандал и бесчестье. Я сейчас же вернусь туда и отдам им их грязные деньги и скажу им в глаза все, что я о них думаю!

— В аккурат то, что надо! — восхищенно проговорил сержант. — Так и вижу, как вы в канцелярии объясняете дамочкам, откуда ноги растут. Вы нам очень подойдете, очень! Из вас получится то, что называется «настоящий старый боевой топор»!

— Позор! — выпалила леди «старый боевой топор» и бросилась к двери.

— Что сделано, то сделано, — философически произнес сержант. — Что написано пером, того не вырубишь топором. Честно или нечестно — но вас подловили. И потом — двенадцать месяцев, это не так уж и долго, правда ведь? Меня они уговорили подписаться на семь лет. Я тогда был натуральный «чайник». Дурачок, — перевел он Тристраму. — Хотя, между нами говоря, — доверительно обратился сержант к присутствующим, — если вы доброволец, то у вас гораздо больше шансов на продвижение по службе. Ага, вот она и завелась! — проговорил он и стал прислушиваться.

Из столовой явственно доносился голос серой женщины.

— Во дает! Молодец! — одобрительно проговорил сержант.

Затем он вернулся к своей теме.

— Капитан Тейлор говорит, что скоро будет введена Всеобщая Воинская Повинность. И волонтер окажется в совершенно отличном от любого призывника положении. Это уж как пить дать.

Тристрам захохотал. В дверном проеме стоял стул, и он опустился на него, изнемогая от смеха.

— Рядовой Фокс! — смеясь сквозь слезы, проговорил Тристрам.

— Вот и молодец! — одобрительно сказал сержант. — Вот это настоящий армейский дух! Улыбайтесь, всем советую. Лучше улыбаться, чем наоборот. Итак, — подводил итоги сержант, стоя в положении «вольно» и кивками приветствуя вновь прибывающих бродяг, — вы теперь служите в армии. Отныне вы должны мужественно переносить все тяготы армейской жизни. — Тристрам продолжал смеяться. — Вот как он.

Ицли-пицли-бу-бу-бу! — сказал Дерек Фокс сначала одному из смеющихся и пускающих пузыри малышей, а потом другому. — Бу-бу-бу, гу-гу-гу! — побубукал Дерек сначала своему маленькому тезке, а затем, щепетильно с теми же звуками и выражением, маленькому Тристраму. Он всегда и все делал со скрупулезной справедливостью, это могли засвидетельствовать его подчиненные в Министерстве плодовитости. Даже Лузли, пониженный в звании настолько, насколько позволяла его чиновная должность, вряд ли мог кричать о несправедливости, хотя он теперь и пытался доказать, что Дерек — гомосексуалист.

— У-тю-тю-тю-тю! — сюсюкал Дерек, поочередно делая близнецам «козу». Братья, сидя в своем загончике, пускали пузыри, словно две рыбешки, и, ухватившись за прутья пухлыми ручонками, непрерывно приседали. Маленький Тристрам громко повторял, как заклинание: «Да! Да! Да!» — Да, — проговорил Дерек серьезно, — у нас должно быть больше, гораздо больше детей.

— Чтобы их забрали в армию и застрелили? — спросила Беатриса-Джоанна. — Это невозможно.

— О, это же...

Дерек, сцепив руки за спиной, прошелся по гостиной, словно по капитанскому мостику. Потом он допил свой кофе. Гостиная была просторной; да и все комнаты этой выходящей окнами на море квартиры были просторными. Теперь для людей калибра Дерека хватало места, так же как и для их жен, псевдожен и детей.

— Каждый должен испытать свою судьбу, — проговорил Дерек. — И каждая — тоже. Вот почему у нас должно быть больше детей.

— Чушь! — ответила на рассуждения Дерека Беатриса— Джоанна, раскинувшаяся на диванчике с толстой ворсистой обивкой цвета бордо. Диванчик был футов восьми длиной. Беатриса-Джоанна листала последний номер «Шика», журнала мод, который сплошь состоял из картинок. Турнюры, отметили ее глаза, рекомендовались Парижем для ношения днем; смелые декольте были de rigeur вечером; гонконгские чонсамы были призваны возбуждать похоть своими четырьмя разрезами... Секс. Война и секс. Младенцы и пули.

— В былые времена мне бы сказали, что я превысила свою норму, — задумчиво проговорила Беатриса-Джоанна. — А теперь твое Министерство укоряет меня в том, что я не выполняю план. С ума сойти.

— Когда мы поженимся, по-настоящему поженимся, я имею в виду, ты, может быть, станешь относиться к этому по-другому.

Он обошел диванчик и поцеловал Беатрису-Джоанну сзади в шею, золотившуюся нежным пушком под слабыми лучами солнца. Один из близнецов, возможно маленький Тристрам, как бы в качестве юмористического звукового сопровождения, «пукнул» губами во время поцелуя.

— Тогда, — игриво продолжал Дерек, — я смогу по— настоящему начать говорить о супружеских обязанностях жены.

— Сколько еще осталось?

— Около шести месяцев. Тогда будет полных два года с тех пор, как ты видела его в последний раз.

Дерек снова поцеловал ее прелестную шею.

— Это установленный законом промежуток времени для пребывающих в бегах от семьи.

— Я все время думаю о нем, — призналась Беатриса— Джоанна. — Я ничего не могу с этим поделать. Два дня назад я видела сон. Я видела Тристрама совершенно ясно. Он шел по улице и звал меня...

— Сны ничего не значат!

— И я все думаю о том, что сказал Шонни. Что он видел его. В Престоне.

— ... как раз перед тем, как беднягу посадили в психушку!

— Бедный, бедный Шонни!

Беатриса-Джоанна бросила на близнецов взгляд, полный безумного обожания.

После потери детей и отступничества от своего Бога мозги у Шонни повернулись; теперь он распевал речитативом длиннейшие литургии собственного сочинения в одиночной палате госпиталя «Уинвик» под Уоррингтоном, что в графстве Ланкашир, и пытался жевать «святые покровы» с казенной кровати.

— Я не могу не думать об этом. Мне кажется, что Тристрам везде бродит, по всей стране, и ищет меня.

— Имелись пути и средства решения проблем, — проговорил Дерек. — Было ли это нравственным поступком бросить вас — тебя и двоих детей! — на произвол судьбы? Я уже говорил и теперь повторяю снова, что наиболее милосердно — считать Тристрама давно погибшим и съеденным. С Тристрамом покончено, всё! Теперь есть ты и я.

И будущее.

Склонившись над ней, он улыбался улыбкой уверенного в себе человека. Ухоженный и гладкий, Дерек, казалось, олицетворял собой это будущее.

— О Боже! — произнес он вдруг без всякого волнения. — Время!

Часы на противоположной стене кротко напомнили ему о времени. Они представляли из себя стилизованное золотое солнце, пламенеющие лучи которого расходились в разные стороны наподобие торчащих пучков волос.

— Я должен лететь, — проговорил Дерек спокойно. Затем, еще более спокойно, он шепнул на ухо Беатрисе-Джоанне: — Ведь на самом-то деле ты же не хочешь, чтобы что-нибудь было по-другому, правда? Ты счастлива со мной, разве не так? Скажи, что ты счастлива.

— О, я счастлива, — проговорила Беатриса-Джоанна, но улыбка у нее получилась вымученной. — Просто... Это просто потому, что я люблю, чтобы все было как надо, вот и все.

— Все идет как надо. Все очень правильно.

Дерек поцеловал Беатрису-Джоанну в губы с таким смаком, что поцелуй получился совсем не похожим на прощальный. Тем не менее он сказал: — А теперь я действительно должен лететь. Мне предстоит трудный денек. Буду дома около шести.

Не забыв и о близнецах, он чмокнул каждого в шелковистые волосики на голове и прогудел им последние смешилки. Помахивая рукой, улыбаясь, с портфелем под мышкой, он вышел из гостиной: внизу его ждала машина из Министерства.

Минуты через три Беатриса-Джоанна как-то украдкой оглядела комнату, а потом на цыпочках подошла к выключателю «Диска Ежедневных Новостей», который чернел на своей ножке, как лакричный блин. Она никак не могла объяснить себе то чувство небольшой вины, которое возникало у нее от желания послушать дневные новости: ведь в конце концов «Диск» теперь был лишь одним из многих органов массовой коммуникации — аудиционных, аудиовизуальных и даже тактильных («Еженедельник Ощущений»), — основанных на принципах свободного предпринимательства, которые и предназначались для того, чтобы их кто-то воспринимал. Любопытство Беатрисы— Джоанны возбуждалось ощущением того, что было в эти дни в новостях что-то неискреннее, что-то хитрое и неправдоподобное, о чем люди вроде Дерека хорошо знали, посмеиваясь втихомолку, но не хотели, чтобы об этом знали люди вроде нее. Ей хотелось посмотреть, сможет ли она найти какую-нибудь трещинку в этой слишком уж ровной штукатурке, которая теперь...

«Выход Китая из СОРГОСа и заявление, сделанное премьером По Сужэнем в Пекине, о намерении Китая основать независимую ассоциацию государств, которая будет называться «Да Чжунго" на «гоюй», англизированное сокращение — СОКИТАС. Уже имеются сообщения о наличии у Китая агрессивных намерений как по отношению к СОРГОСу, так и к СОАНГСу, об этом свидетельствуют нападения на Култук и Борзю, а также сосредоточение пехотных частей на юге провинции Гуандун. Судя по многочисленным признакам, сообщает наш корреспондент с острова Мидуэй, готовится аннексия Японии. С оголением левого фланга СОАНГСа...» Беатриса-Джоанна, щелкнув выключателем, оборвала этот маниакально звучащий синтетический голос. «Чушь собачья чистейшей воды. Если бы мир действительно собирался затевать настоящую войну, наверняка уже велись бы разговоры о летающих где-то там самолетах и плывущих куда-то там кораблях, о марширующих туда-сюда армиях с этими их ружьями; наверняка раздавались бы угрозы возобновить производство какого-нибудь из тех древних, но весьма эффективных видов ядерного оружия, которым стирали с лица земли целые провинции. Но ведь ничего такого не говорят».

Британская Армия, которая была создана на скорую руку в прошлом году, теперь передавала свои функции поддержания общественного порядка рассудительным «бобби» в синей униформе. Армия эта была самой обыкновенной пехотой с минимальной поддержкой технических родов войск. На страницах журналов и в кинохронике можно было видеть солдатиков, поднимающихся по трапам военных транспортов. Одних, как говорили, отправляли на острова Аннекс для тренировки, других — для выполнения полицейских обязанностей в бунтующих буферных зонах. Перед камерами солдатики поднимали большие пальцы рук вверх и, открывая в улыбке рты, заполненные зубами лишь частично, демонстрировали подлинное британское мужество и оптимизм.

Беатриса-Джоанна почти убедила себя в том, что она уверена в одном: сидя как-то вечером перед стереотелевизором в этой самой квартире, она увидела в крупно поданном затемненном заднем плане веселого и тянущего вверх палец «томми» с очень знакомым лицом.

— Бред! — конечно же, сказал Дерек, казавшийся выше в своем лиловом халате. — Если бы Тристрам был в армии, его имя значилось бы в списках личного состава. Ты иногда забываешь, что я его брат и у меня есть определенные обязанности. Я запрашивал Управление кадров Армии — им ничего не известно. Я уже говорил раньше и повторяю сейчас: милосерднее всего думать, что Тристрам давно мертв и давно съеден!

И тем не менее...

Беатриса-Джоанна нажала кнопку электрического зуммера на стенной панели со множеством кнопок и выключателей. Почти сейчас же, порывисто кланяясь, бесшумно появилась веселая — такая же, как и тот «томми», — коричневая девушка, одетая в черное, из искусственного шелка, платье прислуги. Она была прелестным маленьким сплавом рас по имени Джейн.

— Джейн, приготовь детей к дневной прогулке, — приказала Беатриса-Джоанна.

— Да-да, мадам, — ответила Джейн и покатила по ковру цвета морской волны детский манежик, в котором прыгали близнецы, строя им рожицы и хихикая.

Беатриса-Джоанна прошла в свой будуар, чтобы подготовить к дневной прогулке себя. На туалетном столике, в аккуратном порядке, стояли кремы и мази в таком количестве, которого хватило бы на целую аптеку; встроенные платяные шкафы были полны платьев и костюмов. У Беатрисы-Джоанны были слуги, дети, преуспевающий псевдомуж (Заместитель Министра по координации в Министерстве плодовитости, который, говорят, скоро будет Министром), у нее было все, что могла дать любовь и что можно было купить за деньги. Но она не считала себя по-настоящему счастливой. Время от времени в каком-то тайном уголке ее сознания начинал крутиться фильм с дрожащими размытыми кадрами, которые, один за другим, восстанавливали в памяти прошлое. Дерек часто называл ее «цветочком». Раньше так называл Беатрису-Джоанну Тристрам. Будь она в самом деле цветком, она бы принадлежала к классу Diandria — двухтычинковых. Ей нужны были двое мужчин, ее жизнь должна быть приправлена неверностью.

Беатриса-Джоанна открыла резную шкатулку из камфорного дерева и вынула оттуда письмо, которое написала накануне. От бумаги исходил приятный смешанный аромат камфорного и сандалового дерева. Она перечитала письмо семь или восемь раз, прежде чем твердо решила, что пошлет его. Беатриса— Джоанна писала следующее: «Дорогой мой, дорогой мой Тристрам! В этом сумасшедшем мире произошли такие изменения, так много разных событий случилось с тех пор, как мы расстались так несчастливо, что я даже сказать ничего толком не могу, кроме того, что я без тебя скучаю, что я тебя люблю и очень хочу быть с тобой. Я сейчас живу с Дереком, но не нужно думать обо мне плохо из-за этого: должна же я иметь хоть какой-то дом, где бы я могла растить двух твоих сыновей. Да, я искренне верю, что они твои. Возможно, ты уже пробовал писать мне — а я твердо верю, так оно и было, — возможно, что ты пытался найти меня, но я знаю, как трудна сейчас жизнь. Твой брат очень добр ко мне, и я полагаю, что он по-настоящему любит меня, но я не думаю, чтобы хоть одно письмо, написанное тобой мне и посланное через него, когда— нибудь дошло до меня. Ему приходится думать о своей драгоценной карьере. „У человека с детьми больше шансов получить пост Министра плодовитости, чем у человека бездетного" — так он говорит. Ты помнишь, наверное, что, когда мы были вместе, я каждый день гуляла у моря, неподалеку от Здания Правительства. Я и теперь там гуляю вместе с сыночками (я катаю их в коляске) с трех до четырех. Глядя на море, я теперь каждый день молюсь, чтобы оно мне тебя вернуло. Вот на что я надеюсь. Я люблю тебя, и если я когда-нибудь причинила тебе боль, прости меня. Вернись, вернись к вечно любящей тебя Битти».

Беатриса-Джоанна сложила письмо и поместила его в конверт из хорошей бумаги, от которого исходил едва уловимый запах духов. Потом она взяла свою изящную авторучку и твердым мужским почерком написала адрес: «Тристраму Фоксу; эсквайру, бакалавру искусств, Британская Армия». Она посылала письмо наудачу; как бы там ни было, это единственный выход. Что касается списков армейского Управления кадров, то или Дерек был исключительно влиятелен, или же был жутким лжецом... После того как Беатриса-Джоанна увидела по телевизору ту кинохронику, она, однажды днем, сама позвонила в военное Министерство (домашние телефоны имели выход на коммутатор Министерства) и, после бесконечного отфутболивания из отдела в отдел, услышала наконец тихий голос с шотландским акцентом, обладатель которого признался, что он действительно из Управления кадров, и холодно объяснил, что частным лицам сведения о местах расположения воинских частей не сообщаются. Что-то у них там связано с безопасностью. Беатриса-Джоанна сказала, что, во-первых, ее не интересуют такие сложные вещи, как сведения о местах расположения частей, а то, чем она интересуется, носит более общий, онтологический характер.

На другом конце провода послышался жесткий щелчок. Дерек вернулся домой в шесть и, улыбаясь, спросил, зачем она звонила в Управление кадров. Неужели она не верит ему, ее фактическому мужу, неужели она ему не верит?

В том-то и дело, что Беатриса-Джоанна не верила Дереку: можно простить ложь и ненадежность любовнику, но не мужу, хотя бы и псевдомужу. Однако этого она ему не сказала. В любви тем не менее Дерек не был особенно щепетилен, и это льстило. Она предпочитала в любовнике любовь именно такого сорта.

Итак, Беатриса-Джоанна вышла с коляской, в которой сидели близнецы, на залитую зимним солнцем набережную у моря. Одетая в черное няня кудахтала и широко улыбалась двум пускавшим пузыри маленьким человечкам в теплых шерстяных костюмчиках.

Беатриса-Джоанна опустила письмо в заляпанный птичьим пометом почтовый ящик. Это было все равно, как если бы она положила письмо в бутылку и бросила ее в море, поручив доставку этому великому, но отнюдь не пунктуальному почтальону.

— Сэ-эрр! — прорычал батальонный старшина Бекха-уз, устрашающе выпятив челюсть.

— 7388026, сержант Фокс Т. Сэ-эрр! — отрапортовал Тристрам, прошкандыбав псевдостроевым шагом и без изящества отдав честь.

Сидевший за столом подполковник Уильяме поднял на него печальные глаза. Стоявший за его спиной смуглый адъютант страдальчески поморщился.

— Сержант Фокс, так? — переспросил подполковник Уильяме.

Подполковник был усталым красивым седеющим мужчиной, на носу у которого в данный момент были нацеплены некрасивые очки для чтения. Аура старого служаки, исходившая от него, была, конечно, иллюзией: все солдаты этой новой армии были «салажатами». Но подполковник Уильяме, как и все старшие офицеры, все же пришел из той старой либеральной полиции, почти полностью вытесненной «серыми», где служил просвещенным начальником Специальной Службы.

— Фокс. Пишется так же, как фамилия автора «Книги мучеников», я вижу.

— Да, сэр.

— Итак, — начал подполковник Уильяме, — речь пойдет о вашей деятельности в качестве сержанта-инструктора.

— Да, сэр.

— Ваши обязанности, мне кажется, достаточно просты. Согласно отзывам сержанта-инструктора Бартлета, вы исполняете их должным образом. Хорошо поработали в классе для неграмотных, например. Кроме того, преподавали элементарную арифметику, учили личный состав писать рапорты, пользоваться телефоном, а также преподавали военную географию и освещали текущие события.

— Да, сэр.

— Вот эти-то «текущие события» и вызывают беспокойство. Правильно, Уиллоуби?

Подполковник взглянул на своего адъютанта, который ковырял в носу. Прервав свое занятие, тот с готовностью кивнул.

— Итак, давайте разберемся. Вы, говорят, затевали какие-то дебаты с рядовыми? Что-то вроде того, «кто есть враг?» или «за что мы воюем?». И вы это признаете, я так понимаю.

— Да, сэр. По моему мнению, люди имеют полное право обсуждать, почему они в армии и что...

— Солдат, — устало проговорил подполковник Уильяме, — не имеет права на мнения. Ему это не положено, правильно это или неправильно. Я считаю — правильно, что не положено.

— Но, сэр, мы безусловно должны знать, куда мы вляпались, — возразил Тристрам. — Нам говорят, что идет война, но некоторые солдаты отказываются этому верить. И я склонен с ними согласиться, сэр.

— В самом деле? — холодно спросил подполковник. — Что ж, я вас просвещу, Фокс. Раз ведутся бои, значит, идет война. Может быть, это не такая война, какие бывали в старину, но война и боевые действия — организованные действия, я имею в виду, при участии армий — это почти синонимы.

— Но, сэр...

— Я еще не закончил, Фокс... Что касается вопросов «кто?» и «почему?», то — вам уж придется принять мои слова как нерушимую истину, — то это солдат не касается. Противник есть противник. А противник — это люди, с которыми мы сражаемся. Это мы должны оставить нашим правителям — решать, с какой конкретно частью человечества мы должны воевать. Это не касается ни меня, ни вас, ни рядового Снукса, ни младшего капрала Догзбоди. Вам все ясно?

— Но, сэр...

— Почему мы воюем? Мы воюем потому, что мы солдаты. Это же достаточно просто, не правда ли? За что мы воюем? Тоже просто: мы воюем, чтобы защитить нашу страну, а в более широком смысле — Союз Англоговорящих Стран. От кого? Это нас не касается. Где? Там, куда нас пошлют. Я надеюсь, Фокс, что теперь вам все совершенно ясно.

— Да, сэр, но что я...

— Вы поступаете очень плохо, Фокс, когда вводите людей в соблазн, заставляя их думать и задавать вопросы.

Подполковник принялся изучать лежавший перед ним лист, продолжая бубнить себе под нос: — Надо полагать, что вас очень интересует противник, ведение боевых действий и все такое прочее, так, Фокс?

— Видите ли, сэр, на мой взгляд...

— Вот мы и собираемся предоставить вам возможность познакомиться со всем этим поближе. Как идея, Уиллоуби? Неплоха? Вы одобряете, старшина? С двенадцати ноль-ноль текущего дня я освобождаю вас, Фокс, от обязанностей инструктора. Из штабной роты вы будете переведены в одну из стрелковых рот. Я полагаю, Уиллоуби, это будет рота «Б», там не хватает взводного сержанта. Решено, Фокс! Это весьма пойдет вам на пользу, юноша.

— Но, сэр...

— Отдать честь! — рявкнул старшина Бекхауз, бывший сержант полиции. — Кругом! Шагом марш!

Тристрам, взбешенный и напуганный, строевым шагом вышел из канцелярии.

— Вам лучше отправиться сейчас же, — проговорил старшина за дверью уже более дружеским тоном.

— А что он имел в виду, когда говорил о возможности какого-то более близкого знакомства? Куда он клонил?

— Я думаю, что он имел в виду именно то, что сказал, — ответил старшина. — Я так соображаю, что скоро некоторым придется собирать манатки. И некогда им будет азбуку учить, и некому их тетрадки проверять. Так-то вот, идите, сержант.

Тристрам, с видом не слишком бравым, потопал в канцелярию роты «Б», гремя ботинками по металлической палубе и высекая каблуками искры. Остров Аннекс Б6 был рукотворным сооружением ограниченных размеров, поставленным на якоря в восточной Атлантике. Первоначально остров предназначался для размещения на нем избыточного населения. Теперь здесь компактно разместилась армейская бригада. Окружающая остров природа состояла из холодного зимнего неба и плещущегося, со всех сторон отгороженного леерами, серого соленого моря. Это безразмерное, состоявшее всего из двух реальностей окружение заставляло человека обращаться внутрь замкнутого леерами пространства, к пустой дисциплине, к напоминавшей детскую игру боевой подготовке, к душной казарме и ротной канцелярии.

Тристрам ступил на территорию роты «Б», доложил о прибытии старшине — глуповатому гиганту нордического типа со слабовольным ртом — и был удостоен чести предстать перед ротным командиром капитаном Беренсом, белокожим толстяком с иссиня-черными волосами и такими же усами: — Ваше прибытие доведет численность роты почти до полного состава. Так что идите и быстрее представьтесь мистеру Доллимору — это ваш командир взвода.

Тристрам отдал честь и, чуть не упав, выполняя поворот кругом, вышел из канцелярии. Он разыскал лейтенанта Доллимора, милого молодого человека в идиотских очках и розоватых прыщах, который проводил занятия со своим взводом, рассказывая об устройстве винтовки. Тристрам знал, что в древние времена доатомных войн существовало такое оружие. Организация, номенклатура, образ действий, вооружение этой новой Британской Армии — все, похоже, пришло из старых книг, старых фильмов. И винтовки, конечно.

— Курок, — показывал мистер Доллимор, — нет, простите, это боек. Затвор, ударник... А как это называется, капрал?

— Боевая пружина, сэр, — быстро ответил, взглянув на деталь, стоявший по стойке «смирно» приземистый капрал с двумя нашивками, всегда готовый прийти на помощь.

— Сержант Фокс прибыл для прохождения службы, сэр! Мистер Доллимор с кротким интересом полюбовался характерной манерой Тристрама отдавать честь и, спохватившись, ответил на приветствие не менее причудливым вариантом собственного изобретения — приставил к бровям растопыренную пятерню с мелко дрожавшими пальцами.

— Хорошо, очень хорошо, — проговорил он. Выражение вялого облегчения осветило его лицо. — Названия составных частей. Можете продолжать занятия.

Тристрам в замешательстве смотрел на взвод. Тридцать человек сидели в спальном помещении, скаля зубы и тараща на него глаза. Со многими из них Тристрам был знаком: они ходили к нему на занятия по начальной образовательной подготовке. Многие из солдат до сих пор не знали даже букв алфавита. Весь рядовой и унтер-офицерский состав бригады «Восточная Атлантика» состоял из завербованных силой головорезов, бродяг, сексуальных извращенцев, заговаривающихся и слабоумных. Тем не менее на уровне знания названий частей винтовки Тристрам почти не отличался от них.

— Слушаюсь, сэр! — ответил Тристрам и, в свою очередь, сделал хитрый ход. — Капрал!

— Я!

— Можете продолжать занятия.

Тристрам скреб пол подошвами, стараясь попасть в ногу с мистером Доллимором, который шагал в направлении офицерской столовой.

— Чем вы сейчас занимаетесь с ними, сэр?

— Чем занимаемся? Ну, с ними не очень-то позанимаешься, так ведь?

Открыв рот, мистер Доллимор с подозрением посмотрел на Тристрама.

— Я хочу сказать, что все, чему они должны научиться, это стрелять из своих винтовок, не так ли? Да! И конечно же, быть чистыми — в меру своих способностей.

— Что же это творится, сэр? — несколько недипломатично спросил Тристрам.

— Что вы имеете в виду, когда спрашиваете, что творится? Что творится, то и творится, — вот и все, что я могу сказать.

Гремя ботинками по металлу и высекая искры, они маршировали по открытой зимним ветрам Атлантики голой палубе рукотворного острова.

— Я имел в виду, что, может быть, вы что-нибудь слышали о нашем участии в боевых действиях? — спросил Тристрам уже более спокойно.

— В боевых действиях? Против кого? — Мистер Доллимор даже остановился, чтобы лучше рассмотреть Тристрама.

— Против врага — О! Понимаю.

Мистер Доллимор произнес это с такой интонацией, словно существовали какие-то другие формирования, кроме вражеских, против которых ведутся боевые действия. У Тристрама зашевелилось в голове подозрение, что мистер Доллимор... не более чем пушечное мясо Но если он — пушечное мясо, то что же говорить о его взводном сержанте?

Вдруг — был ровно полдень — из громкоговорителей послышался треск и шипение записи, и электронный горн пропел свои синтезированные сигналы. Мистер Доллимор продолжал разговор: — Я как-то об этом не задумывался. Я полагал, что то, чем мы здесь занимаемся, и есть нечто вроде боевых

действий. Честно. Я думал, что мы здесь выполняем какую-то оборонительную задачу.

— Давайте пойдем взглянем на приказы по батальону, — предложил Тристрам. Писарь из канцелярии как раз прикалывал приказы, полоскавшиеся на ветру Атлантики, словно белые флаги капитуляции, в то время как Тристрам и Доллимор приближались к сборным баракам штаба батальона, из окон которого доносилось позвякивание звоночков пишущих машинок. Быстро читая приказы — быстрее своего командира, — Тристрам мрачно покачивал головой.

— Вот оно, — пробормотал он.

Доллимор читал, открыв рот и приговаривая: «Ага, ага, понятно. А это что за слово? Ага, понятно».

Вся их жизнь была на этом листе бумаги, холодном и хрустящем, как лист салата, хотя и гораздо менее съедобном. Это был приказ на перевозку: команде из шестисот солдат и офицеров — по две сотни от каждого батальона — предписывалось построиться в шесть тридцать утра на следующий день для погрузки на суда.

— Есть! Есть! — с энтузиазмом завопил мистер Доллимор.

— Мы в списке, смотрите!

Он с восторгом тыкал пальцем в приказ, словно увидел там собственное имя.

— Вот: «... рота „Б" второго батальона».

Вдруг, к изумлению Тристрама, Доллимор неумело принял положение «смирно» и с пафосом проговорил: — Возблагодарим же Господа, который приобщил нас к своей благодати!

— Простите, не понял? — ошарашенно проговорил Тристрам.

— «Лишь это вспомните, узнав, что я убит...», — декламировал мистер Доллимор. Из него перли начальные строчки стихотворений, словно любимым чтением в школе у него был алфавитный указатель обязательной литературы. — «Ты грабил, говорил он, — завывал он, — ты убивал и так конец приблизил».

— Очень похоже, что так оно и будет, — пробормотал Тристрам, у которого голова шла кругом. — Очень похоже, что именно так оно и будет.

В полночь было слышно, как загудел подошедший транспорт.

Вечером солдат напоили какао и до отвала накормили мясными консервами. Отбой сыграли в двадцать два ноль-ноль. Перед этим, правда, им пришлось пережить осмотр личного оружия и ног, получить недостающее обмундирование и вооружение. Было выдано много боевых патронов, но после того, как случайно были застрелены трое рядовых, а старшина штабной роты ранен в ягодицу, выдача боеприпасов была признана преждевременной, и их изъяли. Теперь патроны войскам было решено выдавать в базовом лагере в порту прибытия — для использования исключительно против неприятеля.

— Так кто же этот проклятый неприятель? — в тысячный раз спрашивал сержант Лайтбоди. Он лежал на койке второго яруса над Тристрамом лицом вверх, положив голову на сложенные руки. У Лайтбоди, красивого молодого человека, была сардоническая улыбка и челюсть Дракулы.

Тристрам сидел на койке с ногами, обернув их одеялами, и писал письмо жене. Он был уверен, что она это письмо не получит, как наверняка она не получила отправленные ей тридцать с лишним других, но писать Беатрисе-Джоанне — это было все равно что творить молитву, прося о лучшем будущем, о нормальной жизни, об обычном милом тепле дома и любви.

«Завтра идем в бой. Где — Бог знает. Но помни, что всегда и везде я думаю только о тебе. Скоро мы снова будем вместе, может быть, даже скорее, чем сами думаем Любящий тебя Тристрам».

Он написал ее имя на дешевом конверте, купленном в солдатской лавке, и запечатал письмо. Потом он нацарапал сопроводительную записку, текст которой был неизменен: «Ты, свинья, называющая себя моим братом, никого не любящий лицемерный ублюдок, передай это письмо моей жене! Вечно ненавидящий тебя Т. Ф.» Адрес на втором конверте, куда Тристрам вложил первый, гласил: «Д. Фоксу, Дом Правительства, Брайтон, Большой Лондон». Тристрам был абсолютно уверен, что Дерек, с его психологией приспособленца и беспринципного человека, и сейчас среди власть имущих, какая бы партия у этой власти ни находилась. Весьма вероятно, что Дерек был одним из зачинщиков этой войны, если война действительно велась. Так что определение слова «противник», данное командиром взвода, было неверным.

— Знаешь, что я думаю? — продолжал задавать вопросы сержант Лайтбоди. (Тристрам, к своему удовлетворению, уже нашел ответ на его первый вопрос, но не решался произнести его вслух.) — Я думаю, что никакого врага нет. Я думаю, что, как только мы погрузимся на транспорт, они его просто потопят. Или сбросят на корабль несколько бомбочек и разнесут его вдребезги. Вот что я думаю.

— Никаких бомбардировщиков нет, — возразил Тристрам. — Бомбардировщиков больше не существует. Они исчезли много лет назад.

— А я видел их в кино, — сказал сержант Лайтбоди.

— В очень старых фильмах. В фильмах о войнах двадцатого века. Эти войны были очень сложны и тщательно подготовлены.

— Они разнесут нас торпедами.

— А это тоже оружие, вышедшее из употребления, — сказал Тристрам. — Вспомни-ка: боевых кораблей не существует.

— Хорошо, — не сдавался Лайтбоди. — Тогда отравляющий газ! Уж как-нибудь они нас прикончат. Мы не успеем сделать и выстрела!

— Может быть, и так, — согласился Тристрам. — Но они не захотят портить наше обмундирование, оружие да и сам корабль. — Вдруг он встрепенулся и спросил: — Черт побери. А кого мы имеем в виду, когда говорим «они»?

— Ясно кого. Под «ними» мы подразумеваем тех, кто жиреет, производя форму, корабли и винтовки, — ответил сержант Лайтбоди. — Производят и уничтожают, производят и уничтожают и снова производят. И так — непрерывно. Вот эти— то люди и затевают войны. «Патриотизм», «честь», «слава», «защита свободы» — все это дерьмо собачье, вот что это такое! Окончание войны является способом ее ведения. А противник — это мы.

— Чей мы противник?

— Наш собственный. Помяни мое слово! Мы до этого не доживем, до конца войны то есть, потому что мы вступили в эпоху бесконечных войн. Бесконечных, потому что гражданское население не будет ими затронуто, так как войны будут вестись на приятном отдалении от центров цивилизации. Штатские любят войну.

— Но, вероятно, только до тех пор, пока они могут оставаться штатскими, — вставил Тристрам.

— Кое-кому из них это удается тем, кто управляет, и тем, кто делает деньги. И их бабам, конечно. Не то что бедным сучкам, вместе с которыми мы будем воевать. Если, конечно, они милостиво позволят нам жить до тех пор, пока мы куда-нибудь доплывем — Я не положил глаз ни на одну бабу из вспомогательных частей с самого момента поступления в армию, — сказал Тристрам.

— А-а, «подсобницы»? Это тоже гнусная ложь. Женские батальоны, целые женские полки — вот что они придумали, черт бы их побрал! Я точно знаю — моя сестра призвана в одну из таких частей. Она мне пишет время от времени.

— Я не знал об этом, — признался Тристрам.

— По ее словам, они занимаются точно тем же, что и мы. Все то же самое, черт побери, кроме как в стрельбе не практикуются. Они выжидают момент, чтобы сбросить бомбу на бедных сучек.

— Тебе очень не нравится перспектива быть убитым? — спросил Тристрам.

— Да не то чтобы очень... Лучше всего, когда смерть приходит неожиданно. Я бы не хотел лежать в постели и дожидаться смерти.

Сержант Лайтбоди устроился в койке поудобнее. Как в гробу.

— Когда начинаешь подумывать об этом, то перспектива пасть на поле брани имеет много своих положительных сторон. Жизнь — это только процесс выбора момента смерти. Вся жизнь является непрерывной отсрочкой этого момента, потому что выбор так труден! Не делать выбора — огромное облегчение.

В отдалении, словно смеясь над этими избитыми афоризмами, заревел морской транспорт.

— Я намерен жить, — проговорил Тристрам. — У меня так много того, ради чего стоит жить.

Транспорт снова заревел. Гудок не разбудил четырех других сержантов, находившихся в комнате. Это были неотесанные парни, зло подшучивавшие над Тристрамом из-за его акцента и попыток оставаться вежливым с солдатами во время занятий. Теперь они храпели, набравшись алка за ужином. Сержант Лайтбоди замолчал и скоро заснул приятным сном, словно приняв перед этим восхитительного эликсира забвения. Тристрам лежал в чужой постели, в чужой казарме... Раньше эта койка принадлежала сержанту Дэю, которого уволила вчистую смерть от ботулизма. Теперь его заменил Тристрам. Всю ночь напролет транспорт ревел, словно голодное чудовище, требуя своей порции пушечного мяса. Он не желал дожидаться, когда наступит время завтрака. Тристрам ворочался под грязными одеялами и слушал этот рев. «Бесконечная война». Эта мысль не давала ему покоя. Он не думал, что такая война возможна, если закон цикличности истории справедлив. Вполне может быть, те историографы, которые все эти годы не хотели признавать, что история развивается по спирали, не делали этого потому, что спираль очень трудно описать. Гораздо легче сфотографировать спираль с верхнего конца или сжать спираль в катушку. В конце концов, была ли война кардинальным решением? Были ли правы те древние примитивные теоретики? Была ли война великим стимулятором половой активности, великим источником адреналина для всего мира, растворителем скуки, Angst, меланхолии, апатии, сплина? Является ли война сама по себе массированным сексуальным актом, достигающим высшей точки в детумесценции, где смерть является не просто метафорой? И наконец, является ли война контроллером, выравнивателем и иссекателем, регулятором плодовитости?

«Война-а!» — кричал транспорт в металлической гавани. «Война-х-х!» — захлебывался храпом сержант Беллами, ворочаясь в тяжелом сне. В эту самую минуту миллионы младенцев пробивались на белый свет и пищали: «Вой-на-а-а!» Тристрам зевнул, и в его зевке прозвучало: «Война!» Он ужасно устал, но заснуть не мог, несмотря на исполнявшуюся на многих инструментах колыбельную: «Война, война, война...» Ночь, однако, была не слишком долгой: в четыре часа утра заиграли побудку, и Тристрам возблагодарил судьбу за то, что ему не приходится испытывать тех мучений, которым подвергались его сослуживцы-сержанты, со стонами возвращавшиеся в реальный мир под звуки электронного горна и проклинавшие себя за то, что опять вчера напились.

В предрассветных сумерках, на дороге перед казармой, там, где строился первый взвод, вспыхивали искорки, а пятью футами выше искорок раздавался кашель, отхаркивание и ругательства. Капрал Хейзкелл направил тонкий луч своего фонарика на список личного состава, который держал сержант. Тристрам, в стальном шлеме и шинели-реглане старинного покроя, выкрикивал фамилии, тотчас уносимые ветром.

— Кристи!

— Я!

— Крамп!

— Нет козла!

— Гашен... Хоуэлл... Мэкей... Мьюэ... Талбот...

Кое-кто откликнулся, некоторые отвечали непотребными звуками.

— Лучше пересчитайте их по головам, — приказал Тристрам капралу.

Капрал Хейзкелл поочередно направлял узкий луч своего фонарика в лица каждого трио стоявших в затылок друг другу солдат, высвечивая ряд безжизненных масок, ряд страшных видений в глубине ночной Атлантики.

— Двадцать девять, серж, — сообщил капрал. — О'Шон— несси застрелился вчера вечером.

— Взвод, смирно! — вполголоса скомандовал Тристрам. — Направо по три... быстрым шагом... левой... марш!

Этот сводный приказ был небрежно выполнен.

Высекая каблуками искры, взвод (левое плечо вперед... правое плечо вперед...) промаршировал до ротного плаца и, нестройно топоча, занял свое место. Под лай команд, волоча ноги и сверкая искрами из-под ботинок, подтянулись остальные взводы; командиры взводов заняли свои места в строю. Наконец появился и сам капитан Беренс — молочно-белое привидение в офицерском дождевике, — чтобы вывести роту на батальонный плац.

На плацу, ярко освещенном прожекторами, словно для праздничного представления, батальонный капеллан, зевая и поеживаясь, служил мессу, отбивая поклоны перед балдахином алтаря. Хлеб, которому предстояло претвориться в тело Господне, имелся в неограниченном количестве (в прошлом году вырос небывалый урожай), но настоящего вина еще не было: в чаше плескался попахивающий черной смородиной алк. Капеллан

— долговязый человек с несчастным лицом — благословил воинов на дело их; некоторые из солдат издевательски вернули ему благословение.

Во время завтрака, перекрывая мощью громкоговорителей чавканье и сопенье, командир части произнес напутственную речь.

— Вы будете бороться со злобным и бессовестным врагом, защищая правое дело. Я знаю, вы покроете себя сла... сла... сла... хрррр... нетесь домой живыми, а поэтому я желаю вам счастливого пути и удачи во всем.

«Жаль, — подумал Тристрам, попивая эрзац-чай в сержантской столовой, — жаль, что поврежденная пластинка заставляет звучать столь цинично речь, быть может, вполне искреннего человека».

Сержант из Суонси, из Западной провинции, поднялся из— за стола, напевая приятным тенором: «И покроетесь сла... и накроетесь сра... сра... сра-а-а-зу-у!» В шесть часов те солдаты из батальона, которые отправлялись на фронт, получив остатки дневного пайка, навьюченные ранцами, перетянутые ремнями, с полными флягами, в шлемах и с винтовками, но, на всякий случай, пустыми подсумками (патроны были выданы только офицерам и сержантам), промаршировали к причалу. Ожидавший их транспорт был едва освещен, но надраенные буквы его названия сияли: «Т-3 (АТЛ) В. Г. РОБИНСОН ЛОНДОН». Пахло морем, нефтью, грязным камбузом; торговые моряки в свитерах без воротников плевали в воду с верхней палубы; неожиданно появился распевающий во все горло поваренок и вылил за борт помои; заунывно и бессмысленно провыла сирена... Скрашивая ожидание, Тристрам наблюдал за происходящим. В спектакле, разыгрывавшемся почти в темноте, принимали участие тюки, краны, суетящиеся офицеры-транспортники, солдаты, стоявшие и сидевшие на корточках. Солдаты уже развернули свои «сух. пайки» — мясо, переложенное толстыми кусками хлеба. Мистер Доллимор, оторванный от своих товарищей-лейтенантов, время от времени таращил глаза на черное небо, словно ждал, что оттуда на него свалится вечная слава.

Состоявшая из трех частей маршевая команда собралась полностью производя губами неприличные звуки, выкрикивая приветствия и показывая пальцами знак победы, подтянулся последний взвод. Одетый словно для урока верховой езды, появился начальник оперативного отдела бригады. Ему отдавали честь, он козырял в ответ. Около губ разговаривающих людей образовывались облачка пара, как у ведущих диалог персонажей карикатур. По трубе, впившейся в брюхо корабля, словно змея, равномерно закачивался мазут. Старшина роты из другого батальона снял шлем, чтобы почесать непристойно лысую голову. Двое солдатиков тузили друг друга в веселом шуточном бою, визгливо смеясь. Высокий капитан ожесточенно чесал у себя между ног. Прогудела корабельная сирена. У какого-то младшего капрала пошла носом кровь. Вдруг крытые сходни — осветились веселыми огоньками, словно новогодняя елка. Кое— где в толпе солдат раздался восторженный стон.