Излом времени

– Мы и так знали, что будет опасно, – сказал Чарльз Уоллес. – Миссис Что ведь говорила.
– Да, и еще она говорила, что тебе будет хуже, чем нам с Мег, и что тебе следует беречь себя. Давай-ка ты, уникум, останешься тут с Мег, а я схожу туда, поразнюхаю и вам все расскажу.
– Нет, – твердо ответил Чарльз Уоллес. – Она велела нам держаться вместе. И никуда не ходить в одиночку.
– Это она тебе говорила никуда не ходить в одиночку! А я старший, я должен пойти вперед.
– Нет, – жестко возразила Мег. – Чарльз прав, Кэл. Надо держаться вместе. А вдруг ты не вернешься, и что тогда? Нам придется идти дальше без тебя? Ой-ой… Нет, пошли вместе. Только давайте возьмемся за руки, если вы не против.
И ребята, держась за руки, пересекли площадь. У огромного здания ЦЕНТРА централизованной координации была всего одна дверь, зато громадная, минимум в два этажа высотой и шириной с комнату, из тусклого, похожего на бронзу металла.
– Ну что, постучимся? – хихикнула Мег.
Кальвин окинул дверь взглядом:
– Тут ни ручек, ни замков, ни задвижек, ничего. Может быть, есть какой-то другой вход?
– И все-таки давайте попробуем постучаться, – сказал Чарльз.
Он поднял было руку, но не успел дотронуться до двери, как та разъехалась сверху и в стороны, разделившись на три секции, которых до сих пор было совершенно не видно. И перед ошарашенными детьми открылся огромный холл, отделанный унылым зеленоватым мрамором. Вдоль трех стен стояли каменные скамьи. И на них сидели люди, будто статуи. Зеленый мрамор бросал отсвет на лица, и лица от этого казались мертвенно-бледными. Когда дверь отворилась, люди повернули головы, увидели детей и снова отвернулись.
– Идем! – сказал Чарльз, и ребята, по-прежнему держась за руки, шагнули внутрь.
Как только они миновали порог, дверь беззвучно сомкнулась у них за спиной. Мег посмотрела на Кальвина и Чарльза – теперь и они, так же как те люди на скамейках, сделались тошнотворно-зеленоватыми.
Ребята подошли к четвертой, пустой стене. Стена выглядела нематериальной – как будто сквозь нее можно было пройти. Чарльз потрогал:
– Она твердая и холодная как лед.
Кальвин тоже потрогал:
– Ой!
Левой рукой Мег держалась за Чарльза, правой – за Кальвина, и ей совершенно не хотелось отпускать ни того ни другого ради того, чтобы пощупать стену.
– Давайте у кого-нибудь что-нибудь спросим, – сказал Чарльз и повел их к одной из скамей.
– Э-э… вы не подскажете, какие тут порядки? Как все делается? – обратился он к одному из мужчин.
Все люди вокруг были одеты в неприметные деловые костюмы, и хотя их лица отличались одно от другого ничуть не меньше, чем у людей на Земле, все равно все они были какие-то одинаковые.
«Как в метро! – подумала Мег. – Только в метро все же нет-нет да и попадется кто-нибудь, кто выделяется среди прочих. А тут никого».
Мужчина опасливо поглядел на ребят:
– Что именно делается?
– Ну, как нам повидать кого-нибудь из ответственных лиц? – спросил Чарльз.
– Надо положить свои документы в машину А. Уж это могли бы знать! – сурово сказал мужчина.
– А где эта машина А? – спросил Кальвин.
Мужчина указал на пустую стену.
– Но там же ни двери, ничего, – сказал Кальвин. – Как же нам внутрь-то попасть?
– Кладете свои документы С в щель Б, – сказал мужчина. – Вы зачем вообще дурацкие вопросы-то задаете? Думаете, я ответов не знаю? Нечего тут баловаться, а то глядите, пропустят вас заново через Процессор, вам это не понравится!
– Мы нездешние, – сказал Кальвин. – Поэтому мы и не знаем, как себя вести. Пожалуйста, сэр, расскажите, кто вы такой и чем вы занимаетесь.
– Я оператор перворазрядной нравоучительной машины второго класса.
– А что вы делаете здесь? – спросил Чарльз Уоллес.
– Я явился доложить, что у меня одна из букв западает и, пока ее не смажет как следует смазчик пятого разряда согласно регламенту, существует опасность залипания умов.
– От варенья или от повидла? – пробормотал себе под нос Чарльз Уоллес.
Кальвин посмотрел на Чарльза и предостерегающе покачал головой. Мег слегка сжала руку малыша – мол, я тебя понимаю… Она была совершенно уверена, что Чарльз Уоллес не пытается ни хамить, ни острить – он так говорил, как другие люди насвистывают, изображая беззаботность.
Мужчина уставился на Чарльза:
– Кажется, о вас следует доложить! Я обожаю деток, в силу своей профессии, и не люблю, когда у них неприятности, но иначе я сам рискую угодить в Процессор. Придется доложить.
– Наверно, это неплохая идея, – сказал Чарльз. – А кому вы на нас доложите?
– Не «на вас», а «о вас».
– О нас так о нас. Я же еще не дорос до второго класса.
«Хоть бы он держался не так самоуверенно! – подумала Мег, с тревогой глядя на Чарльза и все сильнее стискивая его ручонку, пока он не принялся протестующе вырываться. Вот что имела в виду миссис Что, когда говорила, что гордость его погубит! Пожалуйста, перестань!» – мысленно твердила она Чарльзу Уоллесу. Догадывается ли Кальвин, что большая часть этой гордости на самом деле напускная бравада?
Мужчина встал, двигаясь скованно, как будто слишком долго просидел неподвижно.
– Надеюсь, он не будет с вами слишком суров… – бормотал он, ведя детей к пустой четвертой стене. – Но я один раз уже пережил повторную обработку, с меня хватило. И я не хочу, чтобы меня отправили к ОНО. Меня никогда еще не посылали к ОНО, я не могу так рисковать…
Снова это ОНО! Что же за ОНО такое?
Мужчина достал из кармана папку, в которой лежали разноцветные бумажки. Он внимательно перелистал их и наконец выбрал одну.
– Мне в последнее время пришлось сделать сразу несколько доносов. Придется запросить еще несколько бланков А-21…
Он достал бланк и приложил его к стене. Бланк проскользнул сквозь мрамор, как будто его всосало внутрь.
– Возможно, вас задержат на несколько дней, – объяснил мужчина, – но я уверен, что с вами обойдутся не слишком строго, ведь вы еще так молоды! Просто расслабьтесь и не пытайтесь сопротивляться, так вам будет намного легче. – И он вернулся на свое место, а ребята остались стоять, глядя на голую стену.
И вдруг стена перед ними исчезла и открылся колоссальный зал, сплошь уставленный какими-то приборами. Приборы смахивали на огромные ЭВМ, какие Мег видела в учебниках по естествознанию. Она знала, что иногда ее папа работает на такой. Некоторые машины как будто были выключены, другие моргали лампочками. Одна машина заглатывала длинную ленту; другая пробивала серии точек и тире. Между машинами расхаживали несколько операторов в белых халатах. Если они и заметили детей, то виду не подали.
Кальвин что-то буркнул себе под нос.
– Что? – переспросила Мег.
– «Нам нечего бояться, кроме самого страха», – повторил Кальвин. – Это Рузвельт. Я уже разговариваю цитатами, как миссис Кто… Мег, мне страшно прямо не знаю как.
– И мне тоже. – Мег крепче стиснула его руку. – Пошли!
Они вступили в машинный зал. Он оказался не только широкий, но и невероятно длинный. Ряды машин тянулись вдаль так далеко, что чудилось, будто где-то там, впереди, они сходятся в одну точку. Ребята пошли вперед по центру зала, стараясь держаться как можно дальше от машин.
– Хотя я не думаю, что они радиоактивные или что-нибудь в этом духе, – сказал Чарльз Уоллес, – или что они могут схватить и сожрать нас.
Ребята шли долго-долго – им показалось, как будто они прошли несколько миль, – но в конце концов обнаружили, что зал все-таки не бесконечен. И у дальней стены что-то виднелось.
– Не отпускайте мои руки! – сказал вдруг Чарльз Уоллес. В его голосе звучал ужас. – Держите крепче! Он пытается до меня дотянуться!
– Кто?! – вскрикнула Мег.
– Не знаю. Но он тянется ко мне! Я чувствую!
– Пошли назад! – сказал Кальвин и потянул было их в обратную сторону.
– Нет, – сказал Чарльз Уоллес. – Я должен идти вперед. Мы должны принимать решения, а мы не сможем ничего решать, если наши решения будут основаны на страхе.
Голос Чарльза Уоллеса казался взрослым, чужим и каким-то отстраненным. Мег, крепко сжимавшая его маленькую ручонку, чувствовала, как вспотела ладонь брата.
Приближаясь к концу зала, они замедлили шаг. Впереди было возвышение. На возвышении стояло кресло, а в кресле сидел человек.
И что же в нем было такого, что казалось, будто он воплощает весь тот холод и тьму, которые ребята испытали по пути на планету, минуя Черную Тень?
– Я ждал вас, мои дорогие, – сказал человек.
Голос у него был мягкий и добрый, совсем не такой ледяной, жуткий голос, какой ожидала услышать Мег. Она не сразу заметила, что, хотя голос и исходил от человека, рта незнакомец не открывал и губами не двигал, так что она услышала не настоящие слова, произнесенные вслух и влетевшие в уши. Он каким-то образом напрямую взаимодействовал с их мозгом.
– Но как так вышло, что вас сразу трое? – спросил человек.
Чарльз Уоллес ответил резко и дерзко, но Мег-то чувствовала, что он весь дрожит.
– Ну, Кальвин с нами просто так, за компанию, попутешествовать.
– Ах вот как?
На миг в голосе, говорившем внутри их разумов, проступила резкость. Однако он тут же успокоился и снова зазвучал мирно:
– Надеюсь, путешествие вам понравилось?
– Да, очень познавательно, – ответил Чарльз Уоллес.
– Пусть Кальвин говорит сам за себя! – велел человек.
Кальвин замычал, стиснув губы, напрягшись всем телом:
– Мне нечего сказать!
Мег смотрела на человека как завороженная, не в силах отвести глаз от ужаса. Глаза у него светились и отливали красным. Над головой горел свет того же оттенка, что и глаза. Свет мигал, пульсировал в четком ритме.
Чарльз Уоллес крепко зажмурился.
– Закройте глаза! – сказал он Мег и Кальвину. – Не смотрите на свет. И в глаза ему не смотрите. Он вас загипнотизирует.
– Экий умник, а? – продолжал успокаивающий голос. – Конечно, сфокусированный взгляд помогает, но есть и другие способы, малыш. Есть-есть!
– Только попробуйте! Я вас стукну! – ответил Чарльз Уоллес. Мег впервые в жизни слышала, чтобы Чарльз Уоллес заговорил о насилии.
– Да ну? В самом деле, малыш?
Мысленный голос звучал снисходительно и насмешливо, но при этом откуда ни возьмись появились четверо мужчин в черной униформе, которые встали за спиной у ребят.
– Нет, мои дорогие, – продолжал голос, – мне, разумеется, совершенно ни к чему прибегать к насилию, но я подумал, что, быть может, если сразу показать, что противиться мне бесполезно, это поможет вам избежать лишних мучений. Видите ли, вскоре вы сами поймете, что бороться со мной совершенно незачем. Мало того что незачем – у вас не будет ни малейшего желания это делать. Ну для чего бороться с тем, кто всего лишь хочет избавить вас от бед и страданий? Ради вас, как и ради всех прочих довольных и полезных обитателей этой планеты, я в одиночку готов взять на себя все страдания, всю ответственность, все тяготы мышления и принятия решений.
– Нет уж, спасибо, мы предпочитаем решать сами, – отвечал Чарльз Уоллес.
– Конечно, конечно! Ты будешь решать так же, как и я. Ну разве ты не видишь, насколько это лучше, насколько проще тебе будет? Вот давай я тебе покажу. Давай вместе повторим таблицу умножения.
– Нет, – сказал Чарльз Уоллес.
– Одиножды один – один. Одиножды два – два. Одиножды три – три.
– У Мэри был барашек, – громко продекламировал Чарльз Уоллес, – он снега был белей!
– Одиножды четыре – четыре. Одиножды пять – пять. Одиножды шесть – шесть.
– Идет куда-то Мэри, и он бежит за ней!
– Одиножды семь – семь. Одиножды восемь – восемь. Одиножды девять – девять.
– Робин-Бобин-Барабек слопал сорок человек, съел корову, и быка, и кривого мясника!
– Одиножды десять – десять. Одиножды одиннадцать – одиннадцать. Одиножды двенадцать – двенадцать.
Числительные упорно стучались в голову Мег, словно пробуравливались внутрь черепа.
– Дважды один – два. Дважды два – четыре. Дважды три – шесть.
Послышался голос Кальвина, больше похожий на гневный крик:
– Минуло восемьдесят семь лет, как отцы наши основали на этом континенте новую нацию, своим рождением обязанную свободе и убежденную, что все люди рождены равными![10]
– Дважды четыре – восемь. Дважды пять – десять. Дважды шесть – двенадцать.
– Папа! – завопила Мег. – Папа!
Этот вопль, почти непроизвольный, вырвал ее разум из тьмы.
Таблица умножения сменилась раскатистым хохотом.
– Великолепно! Великолепно! Предварительный экзамен вы сдали на отлично!
– А вы что думали, мы так легко поддадимся на эту старую уловку? – осведомился Чарльз Уоллес.
– Ну, я надеялся, что нет. От всей души надеялся. Но вы все-таки еще очень молоды и крайне впечатлительны. А чем моложе, тем лучше, молодой человек! Чем моложе, тем лучше!
Мег посмотрела в его багровые глаза, на мигающий над ними свет – и отвела взгляд. Она попыталась смотреть на рот, на эти тонкие, почти бескровные губы – так было проще, хотя смотреть все равно приходилось краем глаза, так что Мег не была уверена, как на самом деле выглядит это лицо: молодое оно или старое, жестокое или доброе, человеческое или инопланетянское.
– Извините, пожалуйста, – сказала она, стараясь говорить спокойно и смело, – мы сюда пришли только затем, чтобы найти папу. Мы думаем, что он здесь. Не могли бы вы подсказать, где его искать?
– Ах ваш папа! – весело фыркнул он. – Да-да, ваш папа! Видите ли, юная леди, вопрос не в том, могу ли я. Но вот скажу ли я?
– Ну вы же скажете?
– А это много от чего зависит. Зачем вам ваш папа?
– У вас что, папы не было, что ли? – осведомилась Мег. – Папа – он низачем. Он просто нужен, потому что он – папа.
– Ну да, но ведь в последнее время он себя ведет совсем не так, как следовало бы папе, верно? Бросил жену, бросил четверых маленьких детей и умчался на поиски приключений!
– Он на правительство работал. Иначе бы он нас никогда не бросил. И мы хотим его видеть. Пожалуйста! Прямо сейчас!
– Ну надо же, какая эта барышня нетерпеливая! Уж потерпите, юная леди.
Мег не стала говорить этому человеку в кресле, что терпение никогда не было одним из ее достоинств.
– Кстати, детки, – продолжал он любезным тоном, – вы знаете, вам ведь вовсе не обязательно разговаривать со мной вслух. Я вас и так понимаю – не хуже, чем вы понимаете меня.
Чарльз Уоллес вызывающе подбоченился.
– Звучащая речь – одно из величайших достижений человечества, – провозгласил он, – и я намерен продолжать ею пользоваться, особенно с теми, кому не доверяю!
Однако голос у него дрожал. Чарльз Уоллес, который даже младенцем почти не плакал, готов был разрыдаться.
– А мне ты, значит, не доверяешь?
– А почему мы должны вам доверять?
– Но разве я давал вам повод мне не доверять?
Тонкие губы раздвинулись в усмешке.
И тут вдруг Чарльз Уоллес ринулся вперед и ударил человека в кресле изо всех сил – то есть довольно сильно, близнецы же его постоянно тренировали.
– Чарльз! – вскрикнула Мег.
Люди в черной форме плавно, но стремительно кинулись к Чарльзу. Однако человек в кресле небрежно шевельнул пальцем – и люди в черном отступили.
– Держи его! – шепнул Кальвин.
Они с Мег дружно кинулись вперед, схватили Чарльза Уоллеса и оттащили его от возвышения.
Человек в кресле скривился, и его мысленный голос звучал довольно неровно, как будто от удара Чарльза Уоллеса у него все же перехватило дух.
– Нельзя ли спросить, зачем ты это сделал?
– Затем что вы – не вы, – ответил Чарльз Уоллес. – Я не знаю точно, кто вы, но вы, – он указал на человека в кресле, – не тот, кто с нами разговаривает. Простите, если сделал вам больно. Я не думал, что вы настоящий. Я подумал, что вы, может быть, робот, потому что от вас напрямую ничего не идет. Я не знаю точно, откуда оно идет, но оно идет через вас. Это не вы.
– Ну надо же, какой умник! – процедил мысленный голос, и у Мег возникло неприятное ощущение, что в голосе звучит рык.
– Дело не в уме, – возразил Чарльз Уоллес, и Мег снова почувствовала, как вспотела ладошка у нее в руке.
– Ну что ж, попробуй тогда разузнать, кто я! – поддел его мысленный голос.
– Да я уж пробовал! – сказал Чарльз Уоллес высоким встревоженным голоском.
– Посмотри мне в глаза. Загляни в них поглубже, и я тебе скажу.
Чарльз Уоллес бросил взгляд на Мег, на Кальвина, потом сказал как бы себе самому: «Что ж, придется!» – и устремил свои ясные синие глаза на багровые глаза человека в кресле. Мег смотрела не на человека в кресле, а на братишку. Вскоре ей показалось, что взгляд у него расфокусируется. Зрачки делались все меньше и меньше, как будто Чарльз Уоллес смотрел на чрезвычайно яркий источник света, а потом наконец исчезли вовсе, и глаза у него сделались сплошь мутно-голубыми. Он вынул ладони из рук Мег и Кальвина и медленно направился к человеку в кресле.
– Нет! – вскрикнула Мег. – Нет!
Но Чарльз Уоллес все так же медленно шел вперед, и Мег поняла, что он ее не слышит.
– Нет! – снова вскрикнула она и кинулась следом. Неумело поставила ему подножку и сама повалилась на него.
Мег была настолько крупнее Чарльза Уоллеса, что он растянулся на полу, с треском ударившись головой о мраморные плиты. Она, всхлипывая, упала рядом с ним на колени. Чарльз некоторое время лежал без движения, словно потерял сознание от удара, потом открыл глаза, потряс головой и сел. Зрачки у него мало-помалу расширились и наконец вновь сделались нормальными, на бледные щеки вернулся румянец.
Человек в кресле заговорил с Мег, напрямую через ее разум, и теперь в его голосе отчетливо звучала угроза.
– Я недоволен, – сказал он ей. – Смотрите, юная леди, я ведь могу потерять терпение, а это, да будет вам известно, плохо отразится на вашем папе. Так что если вы хоть чуть-чуть хотите снова увидеть папу, вам стоит быть более покладистой.
Мег повела себя так же, как иногда вела себя в школе, в кабинете мистера Дженкинса. Она уставилась в пол в угрюмой ярости.
– Лучше бы поесть нам чего-нибудь дали! – обиженно сказала она. – Мы все умираем с голоду. Если уж вы собираетесь сделать с нами что-нибудь ужасное, то хотя бы не на пустой желудок!
Идущие к ней мысли снова наполнились хохотом.
– Ну что за забавная девчушка! Твое счастье, что ты меня смешишь, моя дорогая, иначе бы я не был к тебе так снисходителен. Мальчишки далеко не столь уморительны. Ну хорошо. Скажите, юная леди, если я вас накормлю, вы прекратите мне мешать?
– Нет, – сказала Мег.
– А ведь голод способен творить чудеса, – сказал ей человек в кресле. – Мне очень не хочется использовать против вас такие примитивные методы, но ты же понимаешь, что вы меня буквально вынуждаете…
– Да я бы и не стала лопать вашу жратву! – Мег все еще была вне себя от ярости, как в кабинете мистера Дженкинса. – Не рискнула бы.
– Ну да, разумеется, поскольку наша пища синтетическая, она уступает вашим блюдам из бобов с жареным беконом и прочим вредным продуктам. Но могу тебя заверить, что она куда полезнее, и, хотя никакого собственного вкуса она не имеет, достаточно небольшой модификации, чтобы создать иллюзию, будто ты кушаешь жареную индейку не хуже, чем на День благодарения!
– Да если бы я сейчас что-нибудь съела, меня бы все равно вырвало! – сказала Мег.
Чарльз Уоллес взял Мег с Кальвином за руки и шагнул вперед.
– Ну и что дальше? – спросил он у человека в кресле. – Довольно ходить вокруг да около. Ближе к делу!
– Мы как раз и были заняты делом, – сказал человек в кресле, – пока твоя сестрица не вмешалась. Она тебе чуть сотрясение мозга не устроила! Ну что, попробуем еще раз?
– Нет! – воскликнула Мег. – Чарльз, нет! Пожалуйста, не надо! Давай лучше я. Или Кальвин.
– Но из всех вас только у малыша достаточно развитая нервная система. Если ты попытаешься задействовать все необходимые нейроны, у тебя мозги взорвутся.
– А у Чарльза не взорвутся?!
– Думаю, нет.
– Но все же риск есть?
– Ну, риск есть всегда.
– Тогда ему нельзя этого делать.
– Ты же вроде бы признавала за ним право самому принимать решения.
Но Мег, все с тем же ослиным упрямством, которое столько раз доводило ее до беды, продолжала:
– Вы хотите сказать, нам с Кальвином нельзя знать, кто вы такой?
– Да нет, этого я не говорил. Вы просто не можете этого постичь тем же способом. Да для меня и не важно, чтобы вы это узнали. Ага, вот и они!
Откуда-то из темноты появились еще четверо людей в черной форме. Они несли стол, накрытый белой скатертью, как те столики, на которых подают еду в номер в отелях. На столе стоял металлический судок, а из судка благоухало жареной индейкой.
«Какое-то оно все ненастоящее, – подумала Мег. – Подгнило что-то в государстве Камазоц[11], это точно».
И снова мысли откликнулись хохотом.
– Ну да, конечно, запах не настоящий! Но ведь ничем не хуже настоящего, правда?
– А мне ничем не пахнет, – заметил Чарльз Уоллес.
– Знаю, знаю, молодой человек! Подумать только, как много ты теряешь. Для тебя и на вкус все будет таким, словно песок ешь. Но я все же рекомендую пересилить себя и поесть. Важные решения натощак принимать не стоит.
Стол поставили перед ребятами, и люди в черном наложили им на тарелки всего, что только можно увидеть на праздничном столе на День благодарения: и индейки, и подливки, и картофельного пюре, и мясного соуса, и зеленого горошка, в котором таяли большие желтые комки сливочного масла, и клюквенного соуса, и сладкого картофеля с тянущимися поджаристыми зефирками, и оливок, и сельдерея, и крохотных розовых редисочек, и…
У Мег громко забурчало в животе и потекли слюнки.
– Мама дорогая… – пробормотал Кальвин.
Последними появились стулья, и четверо людей, накрывших им на стол, растаяли в тени.
Чарльз Уоллес выдернул руки у Мег и Кальвина и плюхнулся на стул.
– Давайте ешьте, – сказал он. – Отравленное так отравленное – но я не думаю, что оно отравленное.
Кальвин сел. Мег осталась стоять в нерешительности.
Кальвин откусил кусочек. Прожевал. Проглотил. Посмотрел на Мег:
– Знаешь, если оно ненастоящее, значит это самая лучшая подделка, какая только может быть!
Чарльз Уоллес откусил, скривился и выплюнул то, что было у него во рту.
– Так нечестно! – крикнул он человеку в кресле.
Снова смех.
– Давай, малыш, давай! Кушай!
Мег вздохнула и села:
– Я думаю, что нам не стоит это есть, но раз уж вы едите, я лучше тоже поем. – Она попробовала еду. – На вкус нормальное… Чарльз, попробуй из моей тарелки! – И она протянула на вилке кусок индейки.
Чарльз Уоллес взял, опять поморщился, но все же сумел проглотить.
– Все равно на вкус как песок, – сказал он. И посмотрел на человека в кресле. – Но почему?
– Ты и сам прекрасно знаешь почему. Ты полностью закрыл от меня свой разум. Те двое на это не способны. Я просачиваюсь сквозь щели. Не слишком глубоко, но все же достаточно, чтобы угостить их жареной индейкой. Видишь ли, я ведь на самом деле милый, добрый дедушка.
– Ха! – ответил Чарльз Уоллес.
Человек растянул губы в улыбке, и улыбка эта была самым жутким, что Мег видела в своей жизни.
– Ну почему ты мне не доверяешь, Чарльз? Почему бы не довериться мне хотя бы в той мере, чтобы войти и узнать, что я такое? Я – мир и покой. Я – свобода от всякой ответственности. Прийти ко мне – это последнее трудное решение, которое тебе придется принять в своей жизни.
– А если я приду, я смогу уйти обратно? – спросил Чарльз Уоллес.
– Ну конечно, если захочешь! Но я думаю, тебе и не захочется.
– А если я приду – не затем, чтобы остаться, имейте в виду, а только чтобы узнать про вас, – вы нам скажете, где папа?
– Скажу. Обещаю. А я обещаниями не разбрасываюсь.
– А можно мне поговорить с Мег и Кальвином наедине, так, чтобы вы не подслушивали?
– Нельзя.
Чарльз пожал плечами.
– Слушайте, – сказал он Мег и Кальвину, – мне надо выяснить, что он такое на самом деле. Сами понимаете. Я постараюсь удержаться. Постараюсь оставить часть себя вовне. И на этот раз, Мег, не надо меня останавливать.
– Но у тебя же не получится, Чарльз! Он же сильнее тебя! Сам знаешь!
– Придется попытаться.
– Но миссис Что ведь предупреждала!
– Придется попытаться. Ради папы, Мег. Ну пожалуйста! Я хочу… я хочу увидеть папу… – Губы у него дрогнули. Потом он снова взял себя в руки. – Но дело не только в папе, Мег. Ты же теперь понимаешь. Дело в Черной Тени. Мы должны сделать то, за чем нас послала сюда миссис Ведь.
– Кальвин!.. – взмолилась Мег.
Но Кальвин покачал головой:
– Мег, он прав. И мы ведь будем с ним, что бы ни случилось.
– Но что случится-то?! – воскликнула Мег.
Чарльз Уоллес посмотрел на человека в кресле.
– Хорошо, – сказал он, – идемте.
Багровые глаза и свет над ними как будто бы впились в Чарльза, и снова зрачки глаз малыша сузились. Когда черные точки окончательно растаяли в голубизне, он отвернулся от красных глаз, посмотрел на Мег и мило улыбнулся. Но эта улыбка не была улыбкой Чарльза Уоллеса.
– Ну же, Мег, кушай эту вкуснятину, которую для нас приготовили, – сказал он.
Мег схватила тарелку Чарльза Уоллеса и с размаху шваркнула ее об пол, так что ошметки еды разлетелись по полу и тарелка разбилась вдребезги.
– Нет! – крикнула она, почти перейдя на визг. – Нет! Нет! Не-ет!!!
Из темноты выступил один из людей в черном, поставил перед Чарльзом Уоллесом новую тарелку, и Чарльз Уоллес принялся жадно есть.
– Что случилось, Мег? – спросил Чарльз Уоллес. – Отчего ты так воинственна и строптива?
Голос принадлежал Чарльзу Уоллесу и в то же время сделался каким-то другим, плоским каким-то. Наверно, так звучат голоса на двумерной планете.
Мег изо всех сил вцепилась в Кальвина и заверещала:
– Это не Чарльз! Чарльз пропал!