Излом времени

– Нет! – резко возразил мистер Мёрри. – Будьте любезны, оставьте ее.
Это, похоже, позабавило тварей. Самая высокая из них, которая, по-видимому, была тут за главную, спросила:
– Мы вас пугаем?
– Что вы намерены с нами делать? – осведомился мистер Мёрри.
– Прошу прощения, – ответила тварь, – нам удобнее общаться с другим.
И обернулась к Кальвину:
– Кто ты?
– Я Кальвин О’Киф.
– Что это значит?
– Я мальчик. Человек… молодой человек.
– Ты тоже боишься?
– Я… я не знаю.
– Тогда скажи, пожалуйста, – спросила тварь, – если бы на вашу родную планету вдруг прибыло трое таких, как мы, что бы вы сделали?
– Наверно, пристрелили бы вас, – сознался Кальвин.
– Значит, это то, что нам следует сделать с вами?
Веснушки Кальвина выступили отчетливей на побледневшем лице, но он тихо ответил:
– Знаете, наверно, лучше не надо. Я хочу сказать, что Земля – моя родина, и я бы предпочел находиться там, а не где бы то ни было еще в мире – то есть во Вселенной, – и я жду не дождусь, когда же мы наконец вернемся домой, но у себя дома мы ужасно налажали.
Самая меньшая из тварей, та, что держала Мег, сказала:
– И может быть, они не привыкли к гостям с иных планет…
– Не привыкли?! – воскликнул Кальвин. – Да у нас до сих пор никто и не бывал, насколько мне известно.
– Почему?
– Не знаю.
Средняя тварь с некоторым содроганием в голосе спросила:
– Вы что, с темной планеты?
– Нет. – Кальвин решительно покачал головой, хотя тварь и не могла его видеть. – Мы… мы накрыты Тенью. Но мы боремся с ней.
– Боретесь? Вы трое? – спросила тварь, державшая Мег.
– Да, – ответил Кальвин. – С тех пор, как узнали об этом.
Самая высокая снова обернулась к мистеру Мёрри и сурово спросила:
– Ты. Старший. Человек. Откуда ты явился? Сейчас.
– С планеты, именуемой Камазоц, – ровным тоном ответил мистер Мёрри. Три твари зароптали. – Мы сами не оттуда, – продолжал мистер Мёрри медленно и отчетливо. – Мы там такие же чужие, как и здесь. Я был там в плену, эти дети меня выручили. Мой младший сын, мой малыш, до сих пор там, в мрачных тенетах разума ОНО.
Мег попыталась извернуться на руках у твари, чтобы возмущенно зыркнуть на папу с Кальвином. Зачем они так все выкладывают? Разве не понимают, как это опасно? Но ее гнев снова развеялся – сквозь нее струилось мягкое тепло от щупалец. Мег обнаружила, что теперь может относительно свободно шевелить пальцами рук и ног и боль уже не такая острая.
– Нам придется взять это дитя с собой, – сказала державшая ее тварь.
– Не бросай меня, как ты бросил Чарльза! – закричала Мег отцу. Приступ ужаса тут же вызвал мучительные спазмы, и она задохнулась от боли.
– Не надо противиться, – сказала ей тварь. – От этого только хуже. Ты расслабься.
– Вот! ОНО говорило точно так же! – воскликнула Мег. – Папа! Кальвин! Спасите!
Тварь повернулась к Кальвину и мистеру Мёрри:
– Это дитя в опасности. Вам придется довериться нам.
– У нас нет выбора, – ответил мистер Мёрри. – Вы можете ее спасти?
– Думаю, да.
– Можно мне остаться при ней?
– Нет. Но вы будете неподалеку. Мы чувствуем, что вы голодны и устали, что вам хотелось бы принять ванну и отдохнуть. А этому маленькому… как оно называется? – Тварь вопросительно развернула свои щупальца к Кальвину.
– Девочка.
– Этой маленькой девочке требуется поддержка и особый уход. Холод… как вы это называете?
– Черной Тени?
– Черной Тени. Да. Черная Тень выжигает, если ей не противостоять должным образом.
Три твари окружили Мег и вроде бы принялись изучать ее своими мягко колышущимися щупальцами. Щупальца колыхались плавно и ритмично, как водоросли под водой, и Мег, лежащую в объятиях четырех чуждых рук, помимо воли охватил такой покой, какого она не ведала с тех самых пор, как мама брала ее на руки, сидя в старом кресле-качалке, и убаюкивала колыбельными. Мег сумела противостоять ОНО с помощью папы, но сейчас была не в силах сопротивляться. Девочка привалилась головой к груди твари и обнаружила, что серое тело покрыто мягчайшим, нежнейшим мехом, какой только можно себе представить, и мех этот благоухает так же чудесно, как и здешний воздух.
«Надеюсь, я для нее не слишком вонючая», – подумала она. Но тут же до нее дошла глубоко утешительная мысль: даже если бы она и в самом деле была ужасно вонючая, твари бы ей это простили. Высокая фигура укачивала ее, и Мег ощущала, как ее окаменевшее, застывшее тело мало-помалу расслабляется. Рядом с существом, подобным ОНО, она не могла бы испытывать подобного блаженства. ОНО способно только причинять боль, но никак не облегчать ее. Наверно, эти твари добрые. Не может быть, чтобы они были недобрые. Мег глубоко вздохнула, будто очень маленький ребенок, и вдруг провалилась в сон.
Когда она снова пришла в себя, где-то в глубине души гнездилось воспоминание о боли, о мучительной боли. Но теперь боль кончилась и ее тело купалось в уюте. Мег лежала на чем-то восхитительно мягком. Было темно. Она ничего не видела, кроме мелькающих временами высоченных теней – Мег осознала, что это расхаживающие поблизости твари. Ее раздели и бережно растерли чем-то теплым и пахучим. Мег вздохнула, потянулась – и обнаружила, что может потягиваться! Она снова могла двигаться, паралич прошел, и ее тело омывали волны тепла. Папа ее не спас, а твари спасли.
– А-а, проснулась, маленькая? – долетел до нее негромкий голос. – Какой же ты забавный маленький головастик! Ну что, больше нигде не болит?
– Не болит.
– Тебе тепло? Ты ожила?
– Да, все отлично. – Мег попыталась было сесть.
– Нет-нет, малышка, лежи смирно. Тебе пока не стоит напрягаться. Сейчас мы сделаем тебе одежду из меха, а потом накормим. Тебе пока нельзя даже пытаться есть самой. Ты должна снова стать как младенец. Черная Тень свои жертвы так просто не отпускает.
– А где же папа и Кальвин? Они отправились назад, за Чарльзом Уоллесом?
– Они кушают и отдыхают, – ответила тварь, – и мы стараемся побольше узнать друг о друге и выяснить, как лучше всего вам помочь. Теперь мы чувствуем, что вы не опасны и что нам позволят оказать вам помощь.
– А почему здесь так темно? – спросила Мег.
Девочка пыталась оглядеться по сторонам, но видела одни только тени. Тем не менее у нее было ощущение простора вокруг: откуда-то тянуло ласковым ветерком, и от этого темнота не казалась гнетущей.
От твари повеяло недоумением.
– Что такое «темно»? Что такое «светло»? Мы не понимаем. Твой папа и мальчик, Кальвин, тоже об этом спрашивали. Они говорят, что сейчас у нас на планете ночь и им ничего не разглядеть. Они нам сказали, что атмосфера у нас, как они выразились, «непрозрачная», так что звезд через нее не видно, а потом удивились, что нам известно о звездах, что их музыка и движения танца знакомы нам куда лучше, чем таким существам, как вы, которые часами изучают их сквозь устройства, именуемые телескопами. Мы не понимаем, что значит «видеть».
– Ну, это значит знать, как все выглядит, – беспомощно сказала Мег.
– Но мы не знаем, как все «выглядит», как ты выражаешься, – сказала тварь. – Мы знаем только, какое оно на самом деле. Должно быть, эта штука, «зрение», довольно сильно ограничивает.
– Ой, нет! – воскликнула Мег. – Это же… это же самое замечательное, что есть в мире!
– Какой же у вас странный мир, наверно, – заметила тварь, – если такая своеобразная штуковина имеет такое большое значение. Попробуй же мне объяснить, что это за вещь, именуемая «светом», без которой вы почти ничего не можете?
– Ну, без света мы не можем видеть, – сказала Мег и поняла, что совершенно неспособна объяснить, что же такое зрение, что такое свет и тьма. Как можно объяснить про зрение в мире, где никто никогда ничего не видел и где глаза никому не нужны?
– Ну вот, скажем, у вашей планеты есть солнце? – неуклюже начала она.
– Да-да, восхитительное солнце, от которого исходит тепло, лучи которого даруют нам и цветы, и пищу, и музыку, и все, что дает жизнь и заставляет расти.
– Так вот, – сказала Мег, – когда мы обращены к Солнцу – наша Земля, наша планета, я имею в виду, к нашему Солнцу, – на нас льется его свет. А когда мы отворачиваемся от него, наступает ночь. И тогда, если мы хотим что-то увидеть, нам приходится зажигать искусственный свет.
– Искусственный свет! – вздохнула тварь. – Как же, наверно, сложно живется у вас на планете! Ладно, потом попробуешь объяснить мне еще раз.
– Хорошо, – пообещала Мег, хотя понимала, что пытаться объяснить все, что можно увидеть глазами, будет невозможно, потому что твари и без того каким-то образом видели, знали, понимали все куда более полно, чем она, ее родители, Кальвин или даже Чарльз Уоллес.
– Чарльз Уоллес! – воскликнула она. – А как же Чарльз Уоллес? Мы ведь даже не знаем, что делает с ним ОНО и что ОНО заставляет его делать. Пожалуйста, умоляю, помогите нам!
– Да-да, малышка, конечно же, мы вам поможем. Сейчас как раз созвано собрание, где обсуждают, как это лучше сделать. Нам никогда прежде не доводилось говорить с существами, которым удалось вырваться с темной планеты. И хотя твой папа винит себя во всем случившемся, мы чувствуем, что он, должно быть, весьма экстраординарная личность, раз вообще сумел выбраться с Камазоца вместе с вами. Но что касается малыша – а я так понимаю, что это не просто малыш, что этот мальчик почему-то очень важен, – ах, дитя мое, тебе придется смириться с тем, что это будет не так-то просто. Вернуться назад сквозь Черную Тень, обратно на Камазоц… я даже не знаю. Я даже не знаю.
– Но папа же его бросил! – сказала Мег. – Он должен его вернуть! Нельзя же просто оставить там Чарльза Уоллеса.
Тон твари внезапно сделался сухим и жестким.
– О том, чтобы кого-то бросить, речи не шло. У нас так не делают. Но нам известно, что если нам чего-то хочется, это еще не значит, что так и получится. А мы до сих пор не знаем, что же делать. И мы не можем позволить тебе, в твоем нынешнем состоянии, сделать что-то, что подвергнет опасности нас всех. Я понимаю, что тебе хочется, чтобы твой папа как можно быстрее вернулся на Камазоц, и ты, вероятно, способна заставить его это сделать. И что тогда будет? Ну уж нет. Ну уж нет. Сперва подожди, пока ты успокоишься. Ну а теперь, радость моя, вот тебе платье, в котором тебе будет тепло и уютно.
Мег почувствовала, как ее снова взяли на руки и натянули на нее мягкое, легкое одеяние.
– Не тревожься из-за братишки. – Певучий голос из щупальцев мягко касался ее кожи. – Мы ни за что не оставим его под Тенью. Но пока что тебе надо расслабиться, надо успокоиться, надо поправиться.
Эти ласковые слова, это ощущение, что тварь все равно будет ее любить, что бы она ни сказала, что бы она ни сделала, окутывали Мег теплом и покоем. Щупальце бережно коснулось щеки, нежное, как мамин поцелуй.
– Мои-то малыши уже давно выросли и разбрелись, – сказала тварь. – Ты такая крохотная, такая беззащитная. Давай я тебя покормлю. Кушай медленно и спокойно. Я знаю, ты умираешь от голода, ты слишком долго ничего не ела, но торопиться не надо, а не то тебе станет нехорошо.
К губам Мег поднесли нечто совершенно, неописуемо, невероятно восхитительное, и девочка с удовольствием проглотила предложенное. С каждым глотком она чувствовала, как к телу возвращаются силы. Мег сообразила, что она ничего не ела после того кошмарного праздничного обеда на Камазоце. А она тогда всего несколько кусочков проглотила. Сколько же времени прошло с тех пор, как они ели мамино рагу? Она совсем сбилась со счета…
– А сколько времени у вас тут ночь длится? – сонно пробормотала Мег. – Утро ведь наступит, да?
– Тише, тише, – отвечала тварь. – Кушай, малышка. В прохладное время, как сейчас, мы спим. А когда ты проснешься, снова будет тепло и много-много дел. А сейчас кушай и спи, а я с тобой побуду.
– Извините, а как вас звать? – спросила Мег.
– Ну-у… Для начала попробуй вообще ничего не говорить некоторое время. Подумай про себя. Подумай обо всех словах, которыми ты называешь кого бы то ни было.
Мег принялась думать, а тварь негромко говорила:
– Нет, «мама» – это слово особенное, только для одного, и папа твой здесь, с тобой. Не друг, не подруга, не учитель, не брат, не сестра. Что такое «приятельница»? Какое странное, жесткое слово. Тетя, тетушка? Да, может быть. Пожалуй, это сгодится. А теперь подумай, как бы ты могла назвать меня. Монстр? Чудовище? Какие жуткие слова… Ну какое же я чудовище? Тварь? Тварь… творение… Вот это пойдет. «Тетушка Тварь».
– «Тетушка Тварь»… – сонно пробормотала Мег и рассмеялась.
– Разве я сказала что-то смешное? – удивилась тетушка Тварь. – Что, «тетушка Тварь» – это что-то плохое?
– Да нет, все хорошо, – сказала Мег. – Тетушка Тварь, спойте мне, пожалуйста, песенку!
Если тетушке Твари невозможно было описать, что такое зрение, тем более невозможно будет описать человеку, как звучало ее пение. Это пение было еще прекраснее и величественнее, чем хор поющих существ на Уриэле. Это пение было нагляднее любой картины. Оно обладало структурой и содержанием. Оно поддерживало Мег надежнее, чем руки тетушки Твари. Оно как будто бы несло ее вперед, вздымало ввысь силой мелодии, так что Мег парила во славе меж звезд, и на какое-то время она и сама почувствовала, что слова «Тьма» и «Свет» не имеют значения, а реальна лишь эта мелодия.
Мег сама не заметила, как уснула, окутанная пением. Когда она проснулась, тетушка Тварь тоже спала. Ее мохнатая, безликая, бесформенная голова обмякла и обвисла. Ночь миновала, в комнату лился тусклый серый свет. Но Мег теперь понимала, что на этой планете нет нужды в красках, что твари не знают всего этого серо-бурого уныния и то, что видит она сама, – лишь малая частица того, какова эта планета на деле. Не слепые твари, а сама она, Мег, ограничена в своих чувствах, потому что они, по-видимому, обладают такими чувствами и способностями, какие ей и не снились.
Девочка чуть шевельнулась – и тетушка Тварь тут же склонилась над ней.
– Как ты славно поспала, радость моя! Ну, как ты себя чувствуешь?
– Великолепно! – ответила Мег. – Тетушка Тварь, а как называется ваша планета?
– Ох ты! – вздохнула тетушка Тварь. – Не так-то легко описывать вещи такими, какими воспринимает их ваш разум… То место, откуда вы явились, вы называете «Камазоц»?
– Да, мы прибыли оттуда, но это не наша планета.
– Ну, тогда нас, наверно, можете звать Иксхель, – сказала ей тетушка Тварь. – У нас с погибшим Камазоцем общее солнце, но, к счастью, больше ничего общего у нас с ним нет.
– А вы боретесь с Черной Тенью? – спросила Мег.
– О да! – ответила тетушка Тварь. – Боремся неустанно, не покладая рук. Ибо мы призваны согласно Его замыслам, а кого Он призвал, тех оправдал[13]. Конечно, нам помогают – без помощи все было бы намного труднее.
– А кто вам помогает? – спросила Мег.
– Ох, малышка, тебе так трудно все объяснять! И я теперь знаю, что это не оттого, что ты еще дитя. До тех двоих достучаться так же трудно, как и до тебя. Что могу я сказать такого, что имело бы для тебя смысл? Нам помогает добро, нам помогают звезды, наверно, можно сказать, нам помогает то, что ты бы назвала светом, нам помогает любовь… Ох, детка, ну не могу я тебе объяснить! Это надо просто знать – или не знать.
– Но…
– Мы устремляем взор не на то, что ты назвала бы видимым, а на невидимое. Ведь видимое – временно, невидимое – вечно[14].
– Тетушка Тварь, а вы знаете миссис Что? – спросила Мег, внезапно охваченная надеждой.
– Миссис Что? – переспросила озадаченная тетушка Тварь. – Ох, дитя, твой язык так прост и ограничен, что это дает эффект крайней сложности… – Она беспомощно развела всеми четырьмя руками, помахивая щупальцами. – Хочешь, я тебя провожу к твоему папе и твоему Кальвину?
– Ой да, пожалуйста!
– Ну, пойдем тогда. Они тебя ждут, чтобы вместе решить, что делать дальше. И мы подумали, что вам будет приятно поесть… как вы это называете? Ах да: «позавтракать» вместе. Но только сейчас тебе будет жарковато в этих теплых мехах. Переодену тебя во что-нибудь полегче, и пойдем.
И тетушка Тварь искупала и переодела Мег, как будто Мег действительно была малышкой. И новое одеяние, хотя оно тоже было сделано из светлого меха, оказалось легким-легким, легче любого летнего платья на Земле. Тетушка Тварь обняла Мег за талию своей щупальчатой рукой и повела ее по длинным, сумрачным коридорам, где Мег не было видно ничего, кроме теней и теней теней, пока наконец они не вышли в просторный зал с колоннами. Столбы света били сквозь открытые отдушины в потолке, сходясь вокруг огромного круглого каменного стола. За столом, на каменной скамье, кольцом опоясывающей весь стол, сидели несколько огромных тварей, Кальвин и мистер Мёрри. Из-за того что твари были такие высоченные, даже мистер Мёрри не доставал ногами до пола и у долговязого Кальвина ноги болтались в воздухе, как будто у Чарльза Уоллеса. Зал был частично окружен сводчатыми арками, ведущими в длинные мощеные проходы. Не было тут ни голых стен, ни угрюмых сводов, так что, хотя здешний свет и казался тусклым по сравнению со светом земного солнца, Мег не ощущала ни холода, ни мрака. Когда тетушка Тварь ввела Мег в зал, мистер Мёрри сполз со скамьи, подбежал к дочери и ласково обнял ее.
– Нас заверили, что с тобой все в порядке, – сказал он.
Пока Мег была в руках у тетушки Твари, она испытывала покой и безопасность. Но теперь все ее тревоги из-за Чарльза Уоллеса и разочарование оттого, что ее папа тоже человек и может ошибаться, заново ожили и встали комом у нее в горле.
– Все нормально, – буркнула она, глядя не на Кальвина и не на папу, а на тварей, потому что теперь она ждала помощи от них. Ей казалось, что ни папа, ни Кальвин не переживают по-настоящему из-за Чарльза Уоллеса.
– Мег! – радостно воскликнул Кальвин. – Ты такой вкуснятины в жизни не пробовала! Садись ешь!
Тетушка Тварь усадила Мег на скамью и сама села рядом. Она навалила ей полную тарелку еды: каких-то незнакомых фруктов и булочек, которые на вкус не были похожи ни на что из того, что Мег доводилось пробовать раньше. Вся еда на вид была тусклая, бесцветная, ничуть не аппетитная, и поначалу Мег, хотя и помнила, как вкусно было то, чем кормила ее тетушка Тварь накануне вечером, все же не решалась отведать. Но как только она заставила себя проглотить первый же кусочек, она жадно накинулась на угощение. Она все ела и ела, и ей казалось, будто она никогда не насытится.
Остальные терпеливо ждали, пока она утолит голод. Потом мистер Мёрри серьезно сказал:
– Мы тут разрабатывали планы, как спасти Чарльза Уоллеса. Поскольку я так промахнулся, тессерируя с Камазоца, мы считаем, что мне будет неразумно пытаться туда вернуться, даже одному. Если я снова ошибусь, я запросто могу заблудиться и до скончания века блуждать по галактикам, и никому это не поможет, тем паче Чарльзу Уоллесу.
На Мег накатило такое отчаяние, что ей кусок в горло не лез.
– Наши друзья, – продолжал мистер Мёрри, – считают, что если мне удалось хотя бы остаться в той же солнечной системе, то лишь благодаря тому, что на мне по-прежнему были очки миссис Кто. Вот эти очки, Мег. Но, боюсь, они утратили свою силу – теперь это обычное стекло. Быть может, они были рассчитаны на то, чтобы сработать только один раз и только на Камазоце. А может быть, они испортились оттого, что прошли сквозь Черную Тень.
Он подвинул очки в сторону Мег.
– Эти существа знают о тессерировании, – Кальвин указал на огромных тварей, – но они не могут тессерировать на темную планету.
– А вы не пробовали вызвать миссис Что? – спросила Мег.
– Пока нет, – ответил папа.
– Но раз уж вам ничего другого в голову не пришло, это единственное, что можно сделать! Папа, ну неужели тебе совсем нет дела до Чарльза?
На это тетушка Тварь встала и произнесла «Дитя мое!» самым укоризненным тоном. Мистер Мёрри ничего не сказал, но Мег видела, что всерьез его задела. Она повела себя так, словно имела дело с мистером Дженкинсом. Насупилась, уставилась в стол и сказала:
– Ну так надо попросить их помочь! А если ты думаешь иначе, то это просто глупо!
– Девочка не в себе, – сказала тетушка Тварь, обращаясь к остальным. – Не судите ее слишком строго. Ею едва не овладела Черная Тень. Иногда нельзя заранее сказать, каков будет духовный ущерб, даже если тело полностью оправилось.
Мег сердито обвела глазами присутствующих. Твари восседали за столом, безмолвные и недвижные. Мег чувствовала, что взвешена, измерена – и признана недостойной.
Кальвин отвернулся от нее и сник:
– Тебе не приходило в голову, что мы пытались рассказать им о наших леди? Как ты думаешь, чем мы занимались все это время? Живот набивали, что ли? Ну давай попробуй теперь ты!
– Да-да. Попробуй, дитя. – Тетушка Тварь снова села и притянула Мег к себе. – Однако я не понимаю гнева, который в тебе чувствую. Из-за чего этот гнев? Ты кого-то винишь и себя чувствуешь виноватой. Почему?
– Тетушка Тварь! Ну как же вы не понимаете?
– Не понимаю, – ответила тетушка Тварь. – И это никак не поможет тебе поведать мне о тех, о ком вы хотите нам рассказать. Давай попробуй!
И Мег попробовала. Наугад. На ощупь. Поначалу она описала было миссис Что – ее мужскую куртку, ее разноцветные платки и шарфы. Миссис Кто в белом одеянии и сверкающих очках. Миссис Ведь в островерхой шляпе и черной мантии, то возникающую, то исчезающую из вида. Наконец Мег сообразила, что это нелепо. Она описывала их только самой себе. Ведь на самом деле это не были настоящие миссис Что, миссис Кто и миссис Ведь. С тем же успехом она могла бы описывать миссис Что, какой она была, когда приняла облик крылатого создания с Уриэля.
– Ты не пытайся говорить словами, – успокоила тетушка Тварь. – Так ты только борешься с собой и со мной. Ты думай про то, какие они есть. А от этого вашего «внешнего вида» нам никакого проку нет.
Мег попробовала было начать заново – но она никак не могла отрешиться от внешности. Она пыталась думать о том, как миссис Что объясняла про тессерирование. Она пыталась думать о них в математических терминах. Время от времени ей даже казалось, что она замечает проблеск понимания со стороны тетушки Твари и прочих, но большую часть времени от них исходило лишь мягкое недоумение.
– Ангелы! – внезапно воскликнул сидящий напротив Кальвин. – Ангелы-хранители!
Ненадолго воцарилось молчание, и он воскликнул снова, весь сморщившись от сосредоточенности:
– Посланники! Посланники Господа!
– Я было подумала, что… – начала тетушка Тварь, потом махнула рукой и вздохнула: – Нет. Все равно недостаточно ясно.
– Как же странно, что они не способны объяснить нам то, что сами, похоже, прекрасно знают! – пробормотала высокая, худая тварь.
Одна из щупальчатых рук тетушки Твари вновь обняла Мег за талию.
– Они же очень молоды. И к тому же у себя на «Земле», как они ее называют, они никогда не общаются с другими планетами. Так и крутятся, одни-одинешеньки во всем космосе.
– О-ой! – сказала худая тварь. – Должно быть, им так одиноко…
И тут внезапно по залу раскатился громовой голос:
– ММЫ ЗДДЕССЬ!