Возродившийся во тьме

Мне было всего четыре года, когда я впервые понял, что мир не такой, как я мечтал.
Я часто забирался на старый кипарис за домом. Толстые ветви были моим убежищем от всего, что творилось за каменными стенами поместья Риччи в городе Рим.
Здесь, среди шепота листвы, было легче дышать. Легче притвориться, что я обычный мальчик, что у меня нет отца, от чьего взгляда сжимается сердце, и матери, которая перестала замечать меня.
Я сидел на самой высокой ветке, так, чтобы меня не было видно с земли, обхватив колени руками. Отсюда я видел кусочек озера, его гладкую, тёмную воду, в которой отражалось небо. Пахло сыростью, хвойной хвоей и вечным отчаянием, застрявшим между этими древними деревьями.
Ветер касался моих волос, будто пытаясь утешить. Иногда я закрывал глаза и воображал, что за этим лесом есть другой дом. Тёплый, светлый. Где мальчиков моего возраста зовут ужинать, обнимают, где их никто не называет будущим чудовищем.
Я родился мёртвым. Моя маленькая грудь не вздымалась, мои губы не произносили первого крика, и свет этого мира я встретил молчанием — казалось, что все кончено, не успев даже начаться. Однако кто-то — может быть, сама судьба или неведомая сила — решила дать мне второй шанс. Сердце забилось, дыхание появилось, мой крик разрезал немую тишину и тогда меня нарекли двойным именем Лаки Андреа — удачливый и храбрый.
Лаки Андреа Риччи. С самого начала моей жизни счастье и страдание сплелись в один узел, от которого не было ни спасения, ни освобождения. Но счастье мое было лишь маской, за которой скрывался мальчик, видевший слишком много боли.
Вигьено Риччи — мой отец, дон семьи, чье имя внушало страх и омерзение в каждом уголке Италии. Его глаза были холодными, как сталь, и беспощадными, как нож. Он видел во мне наследника, орудие власти, которому предстояло стать новым доном. Я был его сыном, его надеждой и, одновременно, жертвой его жестокости.
Моя мать — Лукреция Капелли. Она была красивой и гордой женщиной, чей свет медленно угасал в тени мужской ярости и предательства. Вначале она была солнцем моего мира, источником любви и тепла, однако все имеет свойство заканчиваться.
В доме, полном роскоши и холодных коридоров, наша жизнь была подобна игре теней. Вся любовь, что я знал, сжималась в объятиях матери и ласковых словах, которые она мне шептала, пока отец наблюдал издали, как грозный буревестник, готовый разорвать нас на куски при малейшей ошибке.
Я был самым желанным — наследником, чьё имя звучало на устах всех, кто имел власть. Мои черные, как ночь, глаза и волосы цвета вороньего пера были символом Риччи, а аккуратный нос без намека на горбинку — знаком благородства.
Помню, как отец гордился мной, и в то же время, как он учил меня жестокости, срываясь на ярости за малейшие ошибки. Я был лишь маленьким ребенком, у которого отобрали детство, но который никогда не терял надежды на доброе будущее.
Всё рухнуло в тот день, когда мать была разоблачена в измене. Её измена была словно нож в сердце нашей семьи, и я видел, как меняется отец. Его холодный гнев превращался в необузданную ярость, его руки стали орудиями боли и страха.
Я помню этот день — дом стоял в тишине, нарушаемой лишь приглушёнными звуками шагов и далёкими голосами. Маленький я стоял в тени коридора, наблюдая, как отец медленно, с ледяным спокойствием, входит в комнату матери. Его глаза горели холодным огнём — огнём, который не жжёт, а замораживает.
Лукреция сидела на кровати, её плечи дрожали от беззвучного плача. Она не смотрела на отца — боялась, или, может быть, уже перестала надеяться на прощение.
Вигьено подошёл к ней и с силой схватил за волосы. Его губы шептали слова, наполненные ненавистью, которую я ещё не умел понимать, но чувствовал всем сердцем.
— Ты — предательница, — прошипел он, и рука его поднялась. Удар застучал по её щеке, звонко, как звон разбитого стекла.
Я замер. Сердце сжалось, в горле пересохло. Малышом я не мог ничего изменить, но видел, как рушится мир, в котором жил.
Потом — новый удар. И ещё. И ещё.
Я опустился на пол, закрывая глаза, стараясь заглушить этот кошмар.
В те ночи я впервые ощутил, что такое страх.
Мать молча вытерла лицо и попыталась встать, но отец толкнул её в сторону, заставляя упасть на холодный мрамор пола.
Я встал и подошёл ближе, несмотря на страх, который сковывал тело.
— Мама... — прошептал я, и в голосе дрожала надежда.
Она посмотрела на меня, улыбнулась сквозь слёзы и обняла. Её руки были холодными, но нежными.
— Всё будет хорошо, Лаки, — шептала она. — Всё будет хорошо...
Но я знал — с этого момента ничего уже не будет хорошо.
Потому что вскоре мать забеременела. От другого, как казалось моему отцу.
Все девять месяцев я жил с чувством волнения, ведь то, что зрело в чреве моей матери — была частичкой меня. В глубине души я все же верил, что отец любит мою маму, раз не убил ее, узнав о ребенке.
Ночь, когда появился он, была тяжелой. В доме витал запах сырости и болезни — Лукреция долго не могла родить, а отец лишь стиснув губы, ждал. Лицо его было каменным и бессердечным.
Я сидел в углу зала, чувствуя, как сердце бьётся всё быстрее — предчувствие, холодящее душу.
Когда наконец раздался крик младенца, все замерли. Он был тонким, хриплым, не таким, каким кричат дети, желающие увидеть свет. Мой брат появился на свет в тени моего собственного существования — в тени боли и предательства.
Лукреция, бледная и измученная, смотрела на малыша со смесью страха и ненависти, которую я не мог понять тогда, но чувствовал всем телом.
— Этот мальчик — твой сын, — услышал я шёпот матери, едва различимый в тишине.
Но отец не хотел слышать. Его глаза — черные бездонные колодцы — смотрели с омерзением и гневом.
Он небрежно взял его на руки, прошёл мимо меня, холодно и безучастно, направляясь в подвал, где через несколько часов малыш оказался заперт.
Я не мог поверить, что это происходит. Запирать ребенка в темноте — словно бросать в могилу живого. Отец велел мне идти в свою комнату и не выходить. Так я и сделал.
С тех пор прошли сутки. Никому не разрешалось приближаться к двери подвала, но я не должен был допустить, чтобы эта безгрешная душа так и умерла, не прожив свою долгую жизнь.
Ночью, пока все спали, я маленькими шажками пробрался в комнату к отцу, пытаясь унять лихорадочно бьющееся сердце. Нашел ключ, который он положил на тумбочку рядом с кроватью.
Из маленького кармашка своих пижамных штанов я вытащил пластилин и со всей силы, которая хранилась в моих пальцах, вжал ключик в него, затем аккуратно вынул, довольно осматривая получившийся слепок.
Наверное, никто бы не додумался до этого, но я отчетливо понимал в свои четыре года, что каждый раз приходить в комнату отца и красть ключ не будет возможности, надо иметь при себе дубликат.
Я вышел с ключом в коридор, где на меня смотрел один из охранников, который души во мне не чаял.
— Держи, — тихо прошептал я, отдавая ему пластилин.
Мужчина без слов понял, что я задумал и сказал, что завтра отдаст мне ключ. Мои губы растянулись в благодарной улыбке.
Далее ноги повели меня вниз. Там недалеко лежал мой брат, до сих пор не кормленный и одинокий.
Я побежал на кухню и стащил все еще теплое молоко, приготовленное специально для меня около часа назад, и ложку. По дороге захватил теплый плед, которым любила накрываться мама.
Уже через пару мгновений я аккуратно подошёл к двери подвала — она казалась мне воротами в другой мир, мир теней и страха, куда отец запер моего брата. Она была тяжёлая, старая, холодная на ощупь, с громоздким железным замком, который, казалось, нельзя было открыть даже моим ключом.
Сердце колотилось в груди, когда я вставил ключ в замок. Замок с глухим щелчком отпустил дверь, и я осторожно приоткрыл её. Холод и сырость обрушились на меня с первого шага вниз по ступенькам.
Тьма была густой, будто она жила там, дышала и наблюдала за каждым моим движением. Я включил маленькую свечу, которую тоже спрятал с собой, и её трепещущий свет высветил маленькую фигурку на полу — тонкую, хрупкую, почти невидимую.
Это был он — мой брат. Его кожа была бледной, почти прозрачной, а губы синели от холода. Малыш лежал и тихо плакал, звуки его слёз эхом отдавались в моём сердце.
Я опустился на колени рядом и осторожно взял его на руки. Холодное тельце дрожало, он был таким маленьким и беззащитным — и в тот момент я почувствовал всю тяжесть ответственности, что легла на мои плечи.
Я взял плед и закутал его в нем. Зачерпнул из кружки теплое молоко и осторожно поднёс ложку к его губам. Малыш сначала сопротивлялся, но потом устало открыл рот и начал пить.
Мои глаза всматривались в его черты лица, что так сильно были схожи с моими. В голове гудел вопрос о его имени.
Вдруг невольно я представил наше с ним будущее. В моих мечтах он был сильным, властным и крепким мужчиной, который бы умел подчинять, усмирять врагов. Он был бы сильным победителем в своей борьбе за жизнь. Он был бы Домиано...
— Это имя для тебя, — говорил я тихо, держа малыша близко к себе. — Домиано... Сильный, смелый. Ты станешь таким, обещаю. Ты вырастешь и будешь бороться за свою жизнь, за свет.
Я обнял его крепче, чувствуя, как он постепенно успокаивается.
— А я, Лаки, твой старший братик, — продолжал я, — Всегда буду твоей защитой. Никто не сможет причинить тебе боль, пока я рядом.
В тот миг тьма подвала казалась менее страшной — потому что между нами зарождалась любовь, сильнее любого страха, и надежда, которая будет жить в наших сердцах, несмотря ни на что. Так я думал тогда...
Выйдя из подвала, я едва слышал собственное дыхание, но в душе гремел гром.
Отец, Вигьено Риччи, был словно буря — непредсказуемый, страшный и жестокий. Каждый его взгляд мог разрушить всё, что я строил внутри себя.
С тех самых пор он не признавал моего брата, не смотря на три положительных ДНК-теста, его ненависть переливалась через край.
Часто он срывался на меня — мол, я слаб, недостаточно жесток, не достоин стать наследником. Я видел, как отец стал ещё жестче. Его удары стали сильнее, гнев — беспощаднее.
— Ты должен быть как я, Лаки! — кричал он, когда я не мог повторить суровые уроки.
Его руки не знали пощады: удары, толчки, боль, ломанные кости — всё это стало частью моей жизни.
Но внутри меня горел свет — свет, который не мог погасить даже этот зверь. Этот свет — любовь к брату, к тому маленькому, беспомощному Домиано, который ждал меня в темноте подвала.
Каждый раз, когда отец бил меня, я думал о нём. Я говорил себе, что всё ради него — ради того, чтобы защитить и сохранить этого маленького мальчика, который ещё ничего не видел и не знал. Не смотря на сломанные ноги, я буквально полз посреди голубой ночи к двери подвала, чтобы накормить его и переодеть в чистый плед.
Вигьено ломал меня, но вопреки всему он не мог сломать моё сердце.
Потому что в этом сердце жил Домиано — мой брат, моя судьба, моя надежда на будущее.
Каждый день я видел свою мать.
Лукреция... её лицо было искажено не только усталостью, но и чем-то более тёмным — скрытой ненавистью.
Когда появился Домиано, я видел, как её глаза часто наполнялись горечью и отвращением, и эта тьма была направлена не на отца, не на обстоятельства, а на самого младенца — моего брата.
Она винила его во всём — во всех своих бедах, страхах и боли, будто ребёнок был причиной её несчастья.
Я слышал, как она шептала в пустоту: «Это из-за тебя всё развалилось. Ты разрушил нашу жизнь».
Это звучало как приговор, и я не мог понять тогда, как можно ненавидеть невинного, который даже не мог защитить себя.
Для меня Домиано был светом, единственным спасением в этом аду.
А для Лукреции — проклятием, о котором нельзя было говорить вслух.
Она держалась далеко от него, ни разу не проведала, словно боялась, что малыш увидит её и обрадуется. Тогда я не понимал, почему люди так легко отрекаются от близких. Но кто же знал, что в скором будущем я сам испытаю это на себе...
Тренировочный зал был холодным, как подземелье. Гулкий, пустой, пропахший потом, кровью и страхом.
Стены из серого бетона безразлично смотрели на меня, отражая тусклый свет ламп, что качались под потолком, как подвешенные петли.
Я был один со своей болью.
Отец стоял в стороне. Высокий, словно каменная статуя, и такой же равнодушный. Его глаза прожигали меня насквозь, как будто пытались добраться до самой моей сути — туда, где ещё теплится что-то живое, человеческое. Каждый раз я ловил этот взгляд и внутри всё сжималось, потому что я знал: если он увидит в моих глазах страх, мне конец.
— Ещё раз. — Его голос разнёсся по залу, как хлёст плети.
Я не успел отбить удар. Тренер, огромный, как бык, ударил меня снова. Боль обожгла бок. Тело дёрнулось, и я упал на колени. Каменный пол был холодным, как ледяная вода. Пыль въедалась в ладони.
— Ты слаб. — Отец будто выплюнул эти слова. — Такой дон не нужен нашему клану.
Я стиснул зубы так, что во рту зазвенело. Поднялся. Удар. Ещё один. Ладони сбиты в кровь, губы разбиты.
Я не помню, сколько раз падал. Не помню, сколько раз поднимался. Был только звон в ушах, удары, голос отца...
И боль, от которой невозможно сбежать.
Я боялся. Боялся больше смерти. Потому что умереть — значит оставить в беде его.
Где-то в глубине себя я всё ещё мечтал о матери. О её руках, пахнущих жасмином. О её голосе, который теперь я вспоминал с трудом.
В этом доме, где все так восхищались мной, никто не прикасался ко мне с добротой, которую я так желал. Здесь меня трогали только, чтобы ударить. Дон Вигьено Риччи.
Он учил меня подавлять страх.
— Помни, Лаки, — говорил отец, — слабость — это смерть. Твоя сила — это власть над чужим страхом.
Я поднимался, падал, поднимался снова, пока тело не перестало слушаться. Пока не начали подрагивать пальцы. Пока каждый вдох не стал похож на нож.
В те моменты, когда становилось совсем невыносимо, я вспоминал брата. Маленького, хрупкого Домиано, запертого в сыром подвале. Я помнил его мокрые от слёз ресницы, его дыхание в темноте.
Я знал — если стану слабым, он погибнет.
И тогда я шептал про себя, сквозь кровь во рту:
«Я стану сильным. Чтобы защитить тебя. Чтобы никто больше не тронул тебя, мой маленький братец...»
Вечером отца хвалили за сына. Мужчины в дорогих костюмах, с тяжёлыми цепями на шеях, называли меня умным, «достойным будущим доном». Их слова были как яд — они делали боль только хуже. Потому что я знал — после похвалы всегда приходил он.
И уводил меня в зал.
Это был особенный день, ведь отец дал мне в руки настоящий пистолет.
— Сегодня, ты должен показать свою силу и превосходство, Лаки Андреа, — сказал он, вручая мне холодное, как смерть, оружие. Оно было тяжелым для моей руки, но я все же старался удержать его в руке, чтобы не разочаровывать отца.
Недалеко от себя я услышал жалобный писк, и в ту секунду мое маленькое тельце задрожало от страха за жизнь, которую мне бы пришлось прямо сейчас лишить.
Отец подтолкнул меня вперед, мы прошли в сторону звука. Там лежал связанный маленький щенок, который смотрел прямо мне в глаза с такой мольбой, что я не удержал всхлипа.
— Ты должен научиться убивать без капли жалости и сожаления, Лаки! У Дона не должно быть сердца!,— довольно прошептал Вигьено у моего уха,— Поднимай пистолет и нажми на курок.
Мои руки с трудом подняли холодный металл, а щенок, словно понял мои намерения, начал скулить еще сильнее. Моя отчаявшаяся душа ревела, умоляла не становиться таким же, как мой отец. Ведь я действительно не такой, как он. Я не бездушный, не жестокий. И никогда таким не буду.
Пистолет медленно опустился, голова покачалась из стороны в сторону. В ту же секунду мое лицо пронзило тысячью иголок боли. Я упал, схватившись за ноющее место.
— Я в твои годы убивал, как минимум, четырех котят в день, Лаки, — разочаровано проговорил отец, — Запомни, если не убьешь ты, значит, убьет другой и получит похвалу, предназначенную тебе,— он отобрал у меня пистолет, поднял его, и в ту же секунду меня оглушил громкий звук выстрела.
Пороховой запах въелся в воздух, будто пропитал сам бетон стен.
Я всё ещё лежал на холодном полу, и мне казалось, что этот звук выстрела остался внутри меня навсегда. Как будто кто-то прострелил не только щенка — что-то внутри меня тоже умерло.
Я прижал ладони к ушам, но всё равно слышал. Это эхо не умолкало, расползалось по моим костям, оседало где-то в груди. Я трясся. Не от холода. От ужаса. От невозможности сделать то, чего он от меня ждал.
Отец молчал. Его тяжёлые шаги отдалялись. Я услышал, как он бросил пистолет на стол, и тот со звоном коснулся металла.
— Очередной позор, — холодно бросил он, будто говорил не про меня, а про какой-то никчёмный предмет.
Я боялся поднять глаза. Боялся увидеть мёртвое тело щенка. Боялся увидеть отца. Боялся остаться здесь один. Потому что в этой тишине пустого зала я всегда оставался один — с болью, со страхом, с этим липким ужасом, обволакивающим изнутри.
У меня дрожали пальцы. Ноги будто онемели. Хотелось спрятаться куда-то под землю, чтобы никто больше не смотрел на меня, чтобы никто не касался израненной души маленького Лаки.
Я так хотел к матери. Хоть на миг. Вспомнить, как пахнут её волосы. Услышать её голос.
Но ей больше не было дела до меня.
Вигьено вернулся ко мне. Я почувствовал, как его рука сомкнулась на моём плече. Холодная, тяжёлая, как камень. Сердце сорвалось в пятки.
— Запомни, — прошептал он у самого моего уха, его дыхание было, как морозный ветер, — В следующий раз, если ты опустишь оружие... это будет не щенок. Это будет твой брат, которого ты так полюбил. И ты сам выстрелишь ему в голову.
Мои глаза расширились, глядя на него. Дыхание прервалось, как будто мне перерезали горло изнутри. Слезы подступили к глазам, но я знал — плакать нельзя. Не перед ним. Никогда.
Я поклялся в ту секунду. Вонзил это обещание себе под кожу, будто нож:
«Я стану сильным. Я стану чудовищем, если придётся. Только чтобы спасти Домиано».

***

Ночь опустилась на особняк, как тяжелое покрывало. Стены пропитались холодом, и в этом доме даже тишина умела скрипеть. Часы в коридоре отсчитывали каждый удар, будто напоминая мне, сколько ещё осталось до следующего дня — а значит, до новой боли.
Я не спал. Лежал на своей большой кровати, уставившись в потолок, где по пятнам старой штукатурки я давно выучил карту — я придумывал на ней вымышленные страны, где никого нет, кроме меня и Домиано. Где нет отца. Нет крови. Где даже самый маленький щенок может бегать по траве.
Но этот дом не отпускал. И щенячий плач всё ещё стоял в ушах.
Сегодня я провел у Домиано целый час, рассказывая ему сказки о великих королях, кормил его тем же теплым молоком, который повар грел для меня. Он крепчал, улыбался мне и показывал десна, на которых не было и намека на зубы. Когда он засыпал, я злился на отца. Ведь с каждым днем мой брат становился взрослее, начинал понимать, где он и насколько одинок. Так не должно было оставаться. Я должен вытащить его оттуда.
Все так же лежа я вспоминал мать. Как когда-то она держала меня так же, как я держу каждую ночь своего брата. Как пела мне песню на итальянском, гладя по волосам. Её глаза светились тогда мягкостью... теперь в них только пустота. Она больше не смотрела на меня. Не слышала. Не замечала.
Каждый раз, проходя мимо, будто боялась поймать мой взгляд.
И от этого становилось ещё хуже.
Я хотел её обнять. Хотел, чтобы она сказала, что я хороший. Что всё это закончится.
Но она будто умерла, оставшись жить.
Мои мысли, полные образов брата и матери, внезапно прервал пронзительный женский крик.
Голос, такой отчаянный и надломленный, что мороз пробежал по коже. Я вздрогнул и насторожился.
Здесь никто не смел кричать. Кричащих всегда ломали.
Я медленно выскользнул из комнаты, босые ступни почти не издавали звука по холодному камню пола. Тьма коридора казалась живой, я слышал, как в ней будто дышит кто-то невидимый. Откуда-то изнутри.
У самой лестницы я увидел её. Молодую, красивую девушку с распущенными волосами. Её платье было порвано, а заплаканное лицо залито слезами. Она молила. — «Прошу... умоляю... пощадите...» — но её слова были пустыми в этом доме.
Мой отец, Вигьено Риччи, ухмылялся, как зверь, почуявший кровь. Он вцепился в волосы девушки и грубо потащил наверх, к той комнате, откуда всегда пахло вином, кожей и потом. Там творилось то, что я в свои четыре года не понимал, но нутром знал — туда ведут только для того, чтобы наказать.
Я спрятался за колонной, сжав кулаки, дрожа от страха. Отец тянул девушку, как куклу, а она всё слабо цеплялась за перила, оставляя на них следы от ногтей.
И тут, недалеко от меня, я заметил мать.
Лукреция стояла в глубокой тени. Её лицо было белым, словно из мрамора, а губы почти прозрачными.
Но самое страшное было в её глазах.
В них не было жизни. Только тёмная, вязкая пустота, и какая-то странная, перекошенная радость.
Когда фигуры отца и девушки исчезли в коридоре, моя мать повернулась ко мне. Я замер.
Её губы медленно растянулись в жуткую, болезненную улыбку. Та, что не принадлежала человеку, а лишь брошенной, сломанной душе.
А потом она рассмеялась. Этот смех разорвал ночь.
Высокий, истерический, безумный.
Он не был похож на мамины песни, что она пела мне когда-то. Это был смех человека, который перестал быть собой.
Я вцепился в стену, от страха не мог дышать. Хотелось бежать, но ноги будто приросли к полу. Мои глаза больше не видели в ней ту женщину, что держала меня на руках, гладила волосы, целовала перед сном.
Это был призрак.
И я был тому живым свидетелем.
Служанки выбежали из-за угла. Испуганные, с бледными лицами, они осторожно подхватили Лукрецию под руки, но она всё смеялась. Плевалась проклятиями, царапалась.
Я слышал, как она выкрикивала какие-то чужие, дикие слова, смеялась и плакала одновременно.
Моя мать уходила в безумие, а я... я остался один.
Не помню, как подошёл к двери, в которой наказывали всех провинившихся. Она была приоткрыта. Изнутри доносились глухие удары, шёпот отца и сдавленные крики той девушки.
Голос ее был полон страха и отчаяния — тихие мольбы и сдержанные слёзы. Она умоляла, просила о пощаде, но я знал, что её слова растворяются в холодном воздухе комнаты.
Время словно растянулось в этом мрачном танце страха и силы. Я чувствовал, как внутри меня что-то рвётся — желание защитить, но и беспомощность.
Мне хотелось плакать, бежать, кричать — но я был слишком мал, чтобы остановить это.
Вместо этого я стоял там, замерев, слушая, как сердце бьётся в груди, слишком громко и болезненно. Это продолжалось долго и мучительно. А потом...
Дверь приоткрылась. Из темноты вышел мой отец. Он застёгивал ремень, на лице не дрогнуло ни одной мышцы, будто то, что только что произошло в этой комнате, не значило для него ничего.
Глаза отца горели ледяным светом. Таким же, как и в тот вечер, когда он приказал мне убить щенка. Таким же, каким, должно быть, смотрят волки, когда обнажают клыки перед теми, кто их слабее.
Он кивнул одному из охранников. Без слов, без объяснений. Всё было предельно ясно.
Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Сердце, детское и живое, как будто провалилось в тёмную яму. Я знал — если сейчас уйти, эта девушка больше никогда не выберется из той комнаты. Она исчезнет. Так же, как исчезала в этом доме радость, тепло, детский смех.
И вот тогда, впервые в свои четыре года, я сделал то, что никто от меня не ждал, даже я сам.
Я вышел из тени. Поднял голову так высоко, что шея заныла. Грудь сдавило страхом, но голос мой прозвучал твёрдо, как металл:
— Она... она будет няней Домиано?
Слова вышли уверенными, стальными. Каждое из них резало воздух, будто ножом.
Отец остановился. Его голова медленно повернулась в мою сторону.
В его взгляде не было гнева. Только удивление... и нечто ещё.
На одно короткое мгновение я увидел в его глазах тень восхищения.
Так хищник смотрит на щенка, что осмелился укусить его за лапу.
— Ты что, дал ему имя? Он до сих пор не сдох там?, — его губы тронула издевательская усмешка.
Я почувствовал, как пальцы сжались в кулаки. Сам не понимал откуда во мне сейчас взялась эта решимость. Наверное, оттуда же, откуда я брал силы спускаться в подвал к брату, укрывать его от холода и пугливых крыс.
— Он мой брат, отец. Он же ваш сын. И нуждается в уходе, — вырвалось из моего рта, словно рык маленького львенка, — Мой брат не умер и не может больше расти в подвале. Он — Риччи!
На мгновение воцарилась тишина.
Охранники бросили на меня взгляды, полные недоумения. Кто-то усмехнулся краем рта, кто-то отшатнулся, будто боясь, что меня сейчас убьют на месте, а кто-то восхитился моим умением высказывать свое мнение без тени ошибок.
Отец лишь хмыкнул.
— Пусть останется. Мой сын прав, — его голос был спокоен, почти ленив. — Этот ублюдок должен жить, зная, что не стоит и ногтя моего наследника.
Я не понял тогда до конца, что отец имел в виду. Но уже знал — я выиграл. Пусть крохотную, но битву.
Он ушёл, оставив меня стоять перед дверью, за которой ещё минуту назад творилась очередная жестокость.
Тишина давила. Гулкая, вязкая, словно сама пропитана страхом и безнадёжностью.
Я толкнул дверь. Она скрипнула, как раненое животное.
В комнате пахло страхом, незнакомым мне отвратительным запахом.
Полутемно. Лампа дрожала, отбрасывая на стены пятна тусклого света.
На кровати лежала девушка.
Её платье было изорвано, тело испачкано, волосы спутаны. Лицо бледное, почти прозрачное, как у мёртвой.
Она всхлипывала, уткнувшись руками в лицо. Я видел, как дрожат её плечи.
Я подошёл.
Мои шаги были едва слышны на холодном полу. Внутри меня боролись страх и странное желание остаться. Помочь. Пусть я и не знал, как.
Мои маленькие пальцы неуверенно коснулись её волос. Они были мокрые от слёз.
Девушка вздрогнула, убрала руки от лица... и посмотрела на меня.
Я впервые увидел глаза взрослого человека так близко.
В них было всё — страх, стыд, отчаяние, боль... но где-то, глубоко под этим, теплилась слабая, почти невидимая надежда.
Маленькая искра, которая не погасла даже здесь.
— Как тебя зовут? — спросил я тихо.
Она долго смотрела на меня. Будто не верила, что изо всех людей в этом доме именно я — четырёхлетний мальчик — задал ей этот вопрос.
Губы дрогнули.
— Долорес, — прошептала девушка.
Имя это прозвучало как молитва.
Я медленно обнял её. Мои маленькие руки обвились вокруг её плеч, как могли. Не знал, как правильно. Но я хотел, чтобы ей стало хоть немного легче.
Мое тело чувствовало, как она дрожит, как судорожно вздрагивает от рыданий.
И я крепче прижался к ней.
— Всё будет хорошо, Долорес. Я с тобой, — прошептал ей в волосы.
Она не отстранилась.
Наоборот — обняла меня в ответ. Слабо, осторожно. Будто боялась ранить.
В ту ночь я забыл, что мне всего четыре года.
Забыл, что должен бояться отца, закрывать уши от чужих криков, делать вид, что не вижу крови на полу.
Я решил, что пора стать тем, кем должен был стать.
Тем, кто защитит слабых, кто сохранит жизнь брату, кто запомнит каждый крик матери и каждую рану на теле няни по имени Долорес.
Я доберусь до власти. Я вырасту.
Стану таким сильным, чтобы ни один человек, даже мой отец, не смог больше прикасаться к тем, кого я люблю...