Будущее

Глава XXVI. АННЕЛИ

Дорога занимает у меня два часа сорок три минуты: башня «Промпарк 4451» находится где-то на отшибе цивилизованного мира. Утилитарная конструкция - сизый параллелепипед без террас, без рекламных табло, без окон, в двадцать раз больше любой жилой башни, которую мне приходилось видеть.

Приближаясь к этому монстру, поезд ныряет под землю и дальше мчится беспросветными туннелями. Туба сюда ходит только одна, пустая и редко: «Промпарк 4451» почти полностью роботизирован. Самые разные предприятия снимают тут ярусы под свои надобности - от производства турбин до штамповки таблеток счастья. Жилой сектор, если и есть, в лифтах никак не обозначен.

Идеальное место для убийства, думаю я. Это наверняка ловушка. Меня заманивают - Рокамора, Пятьсот Третий, Шрейер, - чтобы покончить со мной. Все понимаю - и лечу на встречу с Аннели, сломя голову лечу на жгучую лампочку ночного фонаря.

Говорить со мной по комму, объяснить все она не может. Вот адрес, я тебя жду.

Здешние лифты сделаны не для людей: это огромные индустриальные подъемники с десятиметровыми потолками, вокруг грязный толстенный композит, прочней любого металла, вместо створок дверей - настоящие ворота, в которые пройдет карьерный самосвал. Но здешние автоматы-погрузчики - на капотах трубящий мамонт - в них еле втискиваются. Странно даже, что тут вообще есть панель управления на высоте человеческого роста.

Внутри почти полный мрак: роботам не нужен свет, они слепые. Я прижимаюсь к стенкам, чтобы грузовики не раздавили меня своими колесами, каждое из которых выше меня вдвое.

Триста двадцатый ярус.

«Бизон Вилли», - одно из мясных подразделений «Ортега и Ортега Фудс Ко», продовольственного гиганта, который кормит полмира. Вспоминаю их логотип - мультяшный лохматый бык, подмигивающий в камеру. За спиной у Вилли - вольные прерии и закатное солнце. Весь спектр мясных продуктов из бизоньего мяса - сытного и диетического. Включая, кстати, заранее нарезанные стейки для ресторанов. Надеюсь, на триста двадцатом этаже у них не бойни. Бойни, правда, редко теперь встретишь.

Хотя все равно. Пусть бы и бойни. Лишь бы это оказался не обман.

Лишь бы Аннели вправду ждала меня тут.

Пропускаю вперед безглазого циклопа - и вхожу осторожно следом за ним в его пещеру. Это не коридор - это широченный тракт, по которому с оглушающим рокотом движутся черные громады, навьюченные десятками тонн неизвестных грузов. Потолок теряется во мраке, диоды попадаются раз на полсотни метров, я бреду впотьмах вдоль стены, приближаясь шаг за шагом к мигающей геометке на экране моего коммуникатора.

Она позвала меня. Она меня вспомнила и позвала.

Наверное, Рокамора бросил ее. Не захотел растить чужого ребенка.

Я иду по стенке, нужная точка все ближе, я ступаю все медленней. Под ребрами тревожно ноет, вытираю со лба выступившую испарину. Я трушу. Тушуюсь. Что я ей скажу? Как буду кричать на нее, требуя объяснений? Как обвиню ее в том, что она загубила мою жизнь, отняла у меня молодость?

А может, и не было никакого ребенка - вернувшись к Рокаморе, она просто сделала аборт, о котором я ее упрашивал из своей одиночки, и избавилась от пожизненного напоминания о нашем падении, о своей неверности. Или не было ничего вообще, и Шрейер отомстил мне за роман с его женой, подослав ко мне Пятьсот Третьего. Все решится сейчас. Все ответы будут даны.

Мне нужны эти ответы, но если она промолчит и выгонит меня, я все равно буду доволен: я с ней увиделся. Просто мне надо на нее посмотреть: я так давно этого хотел.

Указатель - «Бизон Билли. Ферма 72/40».

Поворачиваю за угол.

Впереди - проделанная в огромных воротах для циклопов дверка человеческих масштабов. Она открыта, сияющий прямоугольник, в раме - силуэт.

Тень распластана по полу, вытянута на долгие метры вперед от двери, будто раскатана огромным колесом. Кажется, она в платье.

- Аннели!

- Идите сюда!

Это не Аннели; какой-то мужчина. Его черты для меня неразличимы - свет бьет в лицо. Мной овладевает беспокойство, я перехожу на бег. Он не пугается, не пытается от меня спрятаться. Засада, решаю я. Ну и пускай.

- Где она?..

Хватаю его за ворот, проталкиваю внутрь. Он не сопротивляется.

Молодой парень, красивый и немного женственный, уж у меня глаз наметан. То, что я принял за платье - простая черная сутана. Священник?! Смуглая кожа, пробор, аккуратная бородка, большие печальные глаза. Исусик после парикмахерской.

- Где вы ее прячете?!

- Вы - друг Аннели? Тот, кого она звала? Это с моего комма она вас вызывала, я...

- Где Пятьсот Третий?! - Я сдавливаю его шею. - Или это Рокамора?!

- Постойте! Я ничего не понимаю, клянусь вам! Я Андре, отец Андре. Аннели у меня на попечении.

- У тебя?! Что за хер-рня?! Где она?!

- Отключите коммуникатор и пойдемте. Я проведу.

Я разжимаю пальцы, получается не сразу, он растирает свое горлышко, страдальчески перхает, улыбается мне паскудно-униженно, приглашает следовать за собой. Я вырубаю комм.

Озираюсь по сторонам.

Это, наверное, самое странное место из всех, где мне доводилось бывать.

Мы в зале размером с футбольное поле, потолки так высоко, что под них можно было бы втиснуть с десяток жилых этажей. Тут светло - но светом странным, тревожным, неприятным. И весь этот зал заполнен одним: сверху донизу, от края до края - большие прозрачные ванны, залитые мутноватой жидкостью, в которой купаются огромные бесформенные красные шматы. Какие-то в метр длиной, какие-то в три - они лежат неподвижно в своих лоханях, омываемые полупрозрачной влагой, настоянной не то на лимфе, не то на крови. Под потолком и промеж десятков ярусов этих стеклянных лоханей висят белые светильники, но их лучи пачкаются в сукровице и доходят до пола и до стен то ли желтыми, то ли алыми, дрожащими и неверными.

Дух тут стоит тяжелый, сырой, сильный.

Ванны соединены трубками, по которым струятся жидкости - чистые, грязные, - снабжая красные шматы питанием, забирая у них отработанные вещества. Даже если не вглядываться в процесс, уже со входа кожей чувствуется: эти штуки - живые.

- Не пугайтесь. Это просто мясо, - мягко говорит мне отец Андре.

Ну да. То самое бизонье мясо. Не разводить же им в нашем перенаселенном мире живых буйволов. Чтобы такая тварюга выросла, травы на нее придется потратить в тысячу раз больше ее собственного веса, и еще воды, и солнечного света. Своими кишечными газами каждая может проесть дыру в озоновом слое, а у нас с этим и так не все ладно. Нет, настоящий скот разводят в паре недоразвитых стран, в Латиноамерике. Старый Свет питается выращенной чистой мышечной тканью, клеточной культурой. Ни рогов, ни копыт, ни печальных умных глаз, никаких отходов. Только мясо.

- Что у вас тут? Почему она здесь? Почему сама не вышла?

Какие-то от этих тяжелых красных пластов идут пузырики, питательная водичка вокруг них подрагивает, журчит, лучи преломляются о струйки и играют жутковатыми проекциями на полу. Между шеренгами лоханей - проемы, по которым катаются взад-вперед, вверх-вниз автоматы - тыкают мясо щупами, замеряют что-то. Нас они не замечают.

- Здесь нас никто не станет искать, - объясняет отец Андре. - Все механическое, а система обнаружения вторжения сломана. Мы тут уже давно живем, несколько лет.

- Мы?

- Мы. У меня миссия. Католическая.

- Миссия, значит? - У меня кулаки сводит.

- Я покажу. Потом. Она вас еле дождалась.

- О чем ты?

Пройдя сквозь зал, находим дверку будто в мышиную нору, попадаем в небольшое техническое помещение, где должна отстаиваться уборочная техника. Похоже на сквот: между тонких пластиковых перегородок обустроены крошечные жилища, зачуханные людишки спят прямо на полу на тонких лежаках, доносятся какие-то писки... Дети. Точно, сквот.

- Она что?..

- Ян!

Аннели бледна и измучена, и волосы у нее отросли, но красота из нее не ушла: мои глаза, мои тонкие брови, мои острые скулы, мои губы...

- Слава богу!

Опускаюсь перед ней на колени.

- Аннели. Аннели.

У нее огромный, просто гигантский живот. Она еще не родила, но это вот-вот случится. Я считаю: восемь с половиной месяцев.

Я должен ненавидеть ее за это. Я же делал это, у меня получалось! Но сейчас не могу: просто смотрю на нее, гляжу и не могу наглядеться.

- Аннели.

Ей тут выделили свой угол: двойной матрас, скомканное одеяло, стул, к постели приставлена какая-то коробка, на ней - дымящаяся чашка и настольная лампа. Другого света нет.

- У меня схватки начались.

- Аннели хотела, чтобы вы были рядом, - объясняет за нее святой отец.

- Пшел вон! - рычу я на него.

Он утирается и смиренно убирается из нашего закутка. Я присаживаюсь, но не высиживаю и полминуты.

- Спасибо, что приехал. Так страшно...

- Ерунда! - решительно произношу я, забыв, что собирался начать с дознания, что хотел немедленно требовать, чтобы она сняла этого... - Почему ты не в больнице? Не в родильной палате?

- С барселонской регистрацией? Я тут нелегально, Ян. Меня сразу сдадут полиции или твоим Бессмертным.

- Они больше не мои. Я уволился... Уволен.

- Я не хотела тебя во все это... втягивать. Извини меня. - Она не отпускает мои глаза. - Но когда я узнала - от бывших твоих... что беременна. После всего, что мне мама наговорила, и тот врач... Я подумала: это чудо. Если я сейчас чудо выскребу из себя, больше уже никогда, ничего...

Помню, когда я увидел ее в первый раз, с таким маленьким, аккуратным чужим животиком, то подумал, как она отличается от всех беременных - неряшливых, расхристанных, отекших. Но вот у нее этот громадный живот - и почему-то она мне не отвратительна. Я все готов ей простить, и даже это ее предательство.

- Я... Почему ты... Почему ты не спросила у меня? Ты должна была у меня спросить. Это решение... Я или ты. По правилам, конечно... Я бы и сам. Но... Меня нашли, мне вкололи акс, Аннели.

- Мне тоже.

- Что?!

Не могу сообразить; если инъекция уже была сделана ей - то вторая, моя, была незаконна! Значит, один из нас на самом деле имел право остаться молодым - я... Или она.

- Там их двое, Ян.

- Где? - В моей голове - пенопласт.

- У меня будет двойня.

- Двойня, - повторяю я. - Двойня.

По одной жизни за каждого. Она меня не сдавала Пятьсот Третьему. Не пыталась мне отомстить. Не сваливала на меня всю ответственность - просто разделила ее поровну.

Мне отчего-то становится легко, хотя всего минуту назад было объявлено, что вынесенный мне приговор окончателен и обжалованию не подлежит. Она тоже уколота. Мы вместе в этой лодке.

При таком освещении не видно, появилась ли у нее седина; лицо чуть отекло, и под глазами набрякли мешки, но это от другой болезни - наверное, от беременности.

Все равно у нас есть еще десять лет. А может быть, если переливание крови сработает, и больше.

Аннели позвонила мне. Она хочет быть со мной. Она меня не предавала.

- Я по тебе соскучился.

- Твой ай-ди был заблокирован. Я пыталась разыскать тебя раньше.

- Я сидел в тюрьме. Идиотская история. Не важно. Ей это тоже не важно.

- А что... Что с Рокаморой? С Вольфом? - Я внимательно осматриваю тумбу-коробку: она из-под кухонного комбайна, очень интересно.

- Я от него ушла. - Она присаживается повыше, берется за живот обеими руками; ее черты обостряются, ожесточаются.

- Понятно.

Из-за ширмы от соседей к нам сверху заглядывает пацаненок, года четыре ему. Видно, забрался там на стул.

- Привет! Когда рожаем?

- Проваливай! - Я делаю вид, что швыряю в него что-то; мальчишка испуганно взвизгивает и падает назад, но грохота не слышно.

- Это Георг, мой друг. - Аннели смотрит на меня укоризненно.

- Падре тоже твой друг? - спрашиваю я подозрительно: вдруг я ревную ее ко всем.

- Друг. Он... Ему женщины не интересны, - улыбается она бледно. - Он хороший.

Вдруг замечаю - из-под ворота ее рубахи выглядывает одним глазом Иисус на маленьком серебряном кресте.

- Он отличный! - говорю я. - Твой падре. Продавец душ и собственной задницы.

- Не надо так. Я тут уже полгода живу, они меня пустили просто так, просто потому что я беременная.

- Потому что обрывать жизнь плода во чреве - страшный грех, равный убийству, - закоченело киваю ей я.

Слышал уже такое от одной женщины. Потому-то я и оказался в интернате, что она боялась нагрешить.

- Потому что мне было некуда идти.

Хорошо. Ладно, Аннели. Ради тебя - перемирие. Если он дал тебе спокойствие, я буду его терпеть.

- Кроме Рокаморы, я тут никого не знаю. Рокамора. Она перестала называть его Вольфом.

- И с уколом... Куда мне еще было идти?

- Я тебя тоже искал. Там, в Барселоне. Две недели искал.

- Мы в бункере сидели. На площади Каталонии. Целый месяц. Пока все не кончилось.

- Значит, ты была где-то рядом. Я мог тебя найти. Еще тогда. Сразу. Почему же я тебя не нашел?

- Не знаю. Может, было еще рано?

- А они... Пятьсот Третий? Бессмертные? Как они тебя достали?

- Когда все стихло, вылезла из бункера проверить. И напоролась. Рокамора меня отбил, его люди, но они все равно... Успели. А потом мы - в Европу. Морем.

- Почему тогда было рано? А?

Аннели гладит свой живот, морщится, кусает губу.

- Пинаются. Дерутся там, заразы. Хочешь потрогать?

Я мотаю головой. Нет сейчас ни малейшего желания прикасаться к этому существу - даже через Аннели.

- Слабо? - тихо улыбается мне она. - Ясно. Люди, конечно, не могли придумать более идиотского способа размножаться. Я в фильме «Чужой» последний раз такое видела. Смотрел в интернате?

- Нет.

- Зря. Понял бы, как я себя чувствую.

Мне становится глупо и стыдно. Я дергаюсь было - может, правда, дотронуться, сделать ей приятно? Но никак не могу себя перебороть.

- Рано, потому что тогда я еще с ним хотела быть. С Рокаморой. Потому что еще не поняла.

Уже, наверное, я могу это и не слышать. Мне достаточно того, что она позвонила - и что пыталась прозвониться все эти месяцы. Можно не объяснять. Я уже простил тебя, Аннели. А как иначе?

- Еще не поняла, какой была дурой. Вернулась к нему. Хотела забыть все. Как он меня сдал. Как врал. Думала, мы квиты: я ведь... ну, с тобой. Он ведь знал про... Про ребенка. Это другое, конечно, но... Хотела, в общем, заново все начать. С чистого листа. Нужно было просто, чтобы он сказал мне: ты и только ты. Больше никто. Никогда. Как тогда, с этих турболетов. Почему он может это сказать при десяти миллионах чужих людей и не может повторить это с глазу на глаз?

Я отворачиваюсь: мне трудно, зло и неприлично это слушать.

- А он... Когда мы выбрались, говорит: хочу с тобой по-честному, все... Я не злюсь на тебя, Аннели. Я тебе все прощаю. Ничего, что ты мне изменила. Ты молодая. У тебя кровь кипит. А я старик. Знаешь, сколько я всего повидал...

Мне хочется глаза выдавить этому Рокаморе. А ей надо договорить.

- Я решила, он канючит, чтобы я его утешила. Нет, что ты, ты совсем не старик. А он...

Аннели меняется в лице, елозит на своем матрасе, хватается за живот.

- Не надо больше. Тебе плохо? Позвать кого-нибудь?

- Надо. Когда-то давно, когда я был молодой, говорит он, у меня была девушка. Влюблен в нее был без памяти. Кончилось у нас плохо. По моей вине. Хотел ее вернуть, но было поздно. Это все в допотопные времена было, но я никак не могу ее забыть.

- Зачем такое рассказывать? - Я раздраженно цыкаю; я на стороне Аннели.

- Бинго. Я ничего не хочу знать про его бывших баб, их не было! А он отвечает: беда в том, что ты с ней - одно лицо. Когда я тебя увидел, решил, что это она вернулась на землю. Романтик херов.

Ее глаза лихорадочно блестят; она приподнимается в постели.

- Я тогда поняла, почему он меня по пыльной моде стричься просил. Шмотки какие-то странные подкладывал все время. Потому что любит не меня, а напоминание о какой-то своей бабе! Это именно то, что мне нужно было от него услышать! Я готова была все забыть - все! - но он должен был сказать мне, что ему важно быть именно со мной. Со мной, а не с чьим-то клоном!

Киваю. Язык не поворачивается.

- Прости. Тебе неприятно, да? Но мне нужно было тебе честно все сказать. Вот: я жалею, что тогда сбежала от тебя. Жалею, что поверила ему. Жалею, что не поверила тебе. Извини меня, пожалуйста.

- Нет... Нет. Как ты могла мне поверить? Бессмертному? После всего, что...

- Знаешь... - Она улыбается мне, ищет мою руку. - Я тебя никогда не боялась. Даже тогда, в тот день. Когда... Когда ты еще был в маске. Я знала, что ты мне ничего не сможешь сделать. И потом, когда ты меня из квартиры забирал. Я чувствую такое. И ты мне казался знакомым. С самого начала. Может, из-за голоса. У тебя голос такой... Близкий. Свой.

- А я тебя во снах видел. Глупо... Я тебе во сне... В общем, я тебе во сне признался в любви. После этой истории... Ну... Первой. Вижу тебя во сне... Кхм. Ладно, в общем.

- Во сне признался? А в жизни что? Сдрейфил? - Она смеется и морщится.

- Нет. Ну... Прямо сейчас надо?

- Давай прямо сейчас.

- Так. Хорошо. Ладно. В общем, я тебя люблю.

- И всегда любил? Скажи, что всегда. Пусть я буду дурой, что раньше не поняла.

- Ну... Когда я узнал... Про то, что ты на меня записала его... Я тебя убить, если честно, хотел. Я же не знал, что их там двое...

- Двое. - Она гладит себя по животу. - Не знаю только, мальчики или девочки.

- Понятия не имею, что с ними делать, - признаюсь я.

- Я тоже. Ничего, спросим у ребят. Тут у многих дети. Говорят, надо их просто любить.

- Просто?

- А я тоже тебя во сне видела. Часто. Пока тут была. Прикинь? - Она смеется. - Как будто мы с тобой живем в этом заповеднике с рекой, куда ты меня затащил.

- Это ты меня туда затащила! - протестую я.

- Только стены с экранами нет, и куда угодно можно пойти. И у нас дети.

- Хочешь, устроимся туда, когда родишь? - Я почти сам верю в то, что это возможно. - Или рванем куда-нибудь? Я ведь больше не Бессмертный, меня, наверное, выпустят.

- А куда?

- Не знаю. На остров какой-нибудь в Океании? Или, хочешь, в Панам?

- Я бы в Барселону хотела, - говорит она тихо. - Там так хорошо было.

- И мне.

- Это... Я в новостях видела... что ты открыл им ворота. Это... правда? Киваю. Собираюсь соврать - но киваю.

Хочу, чтобы сейчас ничего не было между нами, ничто не мешало друг к другу присоединиться, слиться - а ложь встрянет между мной и ею синтетической пленкой, не даст срастись.

- Я... Когда ты ушла... Мне хотелось... Чтобы ее не стало. Барселоны. Я ее полюбил - из-за тебя только. И когда... Я открыл. Я. Я идиот. Я злобный идиот. Мы могли бы туда поехать с тобой сейчас, если бы я не открыл.

- Нет. - Аннели вздыхает. - Это не ты. Какая разница? С моря зашли бы. Это Хесус. Это он. Он и его сказки. Он виноват.

Я отворачиваюсь, провожу пальцами по мокрым глазам.

- Спасибо. Я... Спасибо. Вот: прощение.

- Спасибо тебе, - повторяю я. - Я все равно виноват. Но...

- Я тебя люблю, - говорит Аннели. - Хотела успеть это сказать.

- Успеть?

Сжимает мои пальцы. Потом шепчет:

- Мне страшно. Тут нет акушеров. Мне кажется, я умру. - Ее пальцы бродят по шее, находят крестик, успокаиваются.

- Ересь! - отмахиваюсь я. - Родишь ты эту свою двойню, не переживай! Как из пулемета.

- Нашу, - говорит она.

Наверное, нашу. По всему получается, что нашу. Но как это в голове поместить?

- Спасибо, что приехал, - снова повторяет она. - Я, знаешь, как беременная кошка, которая гуляет не поймешь где, а рожать приходит к хозяину.

- Не знаю, - улыбаюсь я. - У нас в интернате такого кино не было. Потом она смыкает глаза, а я просто сижу и держу ее за руку.

Через два часа у нее отходят воды; вокруг носятся все местные тетки, подают бесполезные советы, еле находят выстиранные тряпки и кипяток, не знаю уж, где они все это берут. Отец Андре в центре круговерти. Я готов вышвырнуть его, как только он заведет проповеди, но он обходится без наставительных речей или цитат из Писания, все по-деловому. Вот только сделать он может немного: условий никаких.

Нас учили, как у баб все устроено, все же в нашей работенке есть кое-что и от гинекологии. Но когда Аннели выгибается и начинает кричать, я забываю все, что знал.

Роды длятся бесконечно. Аннели потеет, лежит на своем промоченном матрасе, расставив ноги, набухшие груди выглядывают из растерзанной ночнушки, кто-то торчит между простыней, вокруг шляются чужие дети, отец Андре командует: воды, кипятить ножницы, сухое полотенце, тужься, тужься! Она плачет, запрокидывает голову и глядит на меня. Я глажу ее волосы, целую в соленый лоб, рассказываю ей, как мы уедем из этой гребаной страны, как только она оправится. Это страшно, мне страшно.

Показывается головка: какая-то девка зовет меня посмотреть, я не могу отпустить ее руку, Аннели орет так, будто из нее бесов изгоняют, тетки впадают в прострацию, я отлучаюсь - и вижу, как оно рвет ее, разрывает мою Аннели, те самые ее места, крохотные, тесные, нежные. «За плечи не тяни! Не тяни за плечики!» И выходит-таки - пунцовое, все покрытое слизью, странно пахнущее, неподвижное; вспоминаю, как рожали дома у Девендры, кричу: «Перетяни пуповину! Ниткой перетяни!», и сам вяжу узелки - один у красного надутого пуза, другой подальше, а священник режет змею-пуповину ножницами, и льется кровь, яркая-яркая, Аннели кричит, тетки подвывают, бесполезные твари, а святой отец переворачивает это существо, шлепает его по микроскопической сморщенной заднице, и оно оживает и пищит. Только теперь вижу: девочка. Страшненькая, слепая, красная. Почему я думал, что это будет мальчик?

- Дай, дай мне! - Беру его на руки: не весит ничего, голова меньше моего кулака, все оно с ногами умещается от ладони до локтя. - Девочка! - показываю я Аннели; но та ничего не понимает.

Она дышит, дышит - ребенок верещит, и надо его куда-нибудь отдать. Аннели бледная, со лба течет, кто-то забирает у меня безымянную девочку, уносит - святой отец? - я сейчас нужен Аннели.

- Ну вот. Видишь, один уже вылез. Напряжемся чуть-чуть - и дело в шляпе! Отец Андре заглядывает моей женщине туда, бесцеремонно, - произносит непонятное: «Неправильно лежит!».

- Что значит - неправильно?!

- У второго. У него ноги вперед. Мы не вытащим.

- Вытащим! Сам выйдет!

Аннели плачет, грудь вздымается высоко и опадает, сердце колотится так, будто она тащит груженый вагон, будто пешком на тысячный ярус взобралась, второй ребенок не выходит никак, кто-то лезет помогать, Аннели шарит взглядом вокруг себя: «Ян, Ян, Ян, побудь со мной, побудь со мной, мне страшно, Ян... »

Я снова беру ее прыгающие, сведенные судорогой руки в свои и говорю ей о том, что мне снилось: как мы гуляем по Барселоне, по живой пахнущей Барселоне, по этому чертову балагану, как глазеем на пустой горизонт, как трескаем жареных креветок; и небо над головой без дна, и море забито рыбацкими лодками, а где-то под ногами кипит Рамблас, еще не уснувший, с факирами, танцовщицами, мангалами со всевозможной белибердой, с китайскими карнавальными шествиями, с индусами и их карри, и их мечтами вернуться на землю, где стоит их священный храм; мы будем жить там, с ними, в этом городе, и купаться в море, и танцевать на улицах, и загорать на крышах чужих домов, какого черта мы должны вести себя прилично, нам ведь обоим еще нет и тридцати...

Я говорю, шепчу, смеюсь, плачу, глажу ее руки, лоб, живот - и я не помню даже, когда она перестает меня слушать, слышать меня, когда она замирает. Первым это замечает святой отец - отшвыривает меня в сторону, я тыкаюсь лицом в пол, вскакиваю, чтобы драться, - а он: «Она не дышит! Кретин, куда ты глядел?!» Слушаю сердце: тишина, и в животе не шевелится никто.

- Как это?! Что?! Почему это?!

- У нее сердце! Сердце остановилось! Надо с ребенком что-то делать! Дайте нож! Дайте кто-нибудь нож!

- Нет! Нет! Не дам ее резать! Она живая! Лучше слушай! Просто слабо бьется! Слабо!

Какая-то баба притаскивает зеркальце, его прикладывают к губам Аннели - синим, - и нет на нем ни росинки, нет тумана, нет жизни.

- Отвали! Отвали, сука! - Я держу зеркальце сам; без толку.

Отец Андре хочет разрезать ей живот, но не знает как. И я не знаю. И страшно повредить ребенку, а он уже не дрыгается там, он уже стих, пока мы суетились и орали друг на друга.

Потом, когда я уже отворачиваюсь, как-то его достают. Мальчик. Мертвый.

- У нее сердце. Сердце остановилось, - бубнит мне в ухо святой отец. - Мы тут без врачей ничего бы не смогли. Все равно не смогли бы.

Молочу его кулаком наугад, смотрю на свою женщину, на Аннели - распотрошенную, перемазанную, опустошенную. Опускаюсь перед ней на колени, убираю со лба волосы, перекладываю голову поудобней - тяжелую, как ядро, послушную жутко. Шепчу ей в ухо то, что не говорил вслух: «Люблю тебя. Не надо, пожалуйста. Я тебя люблю. Я тебя только что нашел. Я тебя не хочу терять». Целую ее в губы - жар прошел, и жизнь вся пропала, и губы уже такие холодные, каких у людей не бывает. Притрагиваюсь к груди - стылое желе, пот высыхает.

Не понимаю.

Это она? Она или чужая кукла?

- Прибрал господь душу.

- Заткнитесь! Заткнитесь, твари!

Кто-то режет мертвую пуповину, заворачивает скрюченное малиновое тельце в тряпки, кто-то накрывает Аннели с головой простыней.

- Не надо! - кричу я. - Не надо. Я хочу на нее посмотреть еще чуть-чуть.

- Ее кормить надо! - звенят мне над ухом.

- Ее? - Я оборачиваюсь на звук непонимающе, глаза застит водой.

- Ребенок есть просит! У тебя одна-то живая родилась!

- Да?

- Я покормлю! - кричат поблизости. - У меня осталось еще!

- На, на, затянись. - Мне передают самокрутку. - Затянись, полегчает.

Я делаю дырку в губах, мне вставляют в нее папиросу, я тяну по команде, еловый дым наливается в меня, плывет закуток, едут стены, разглаживаются черты у Аннели, ей не больно, и мне становится спокойней, я тоже закрываю глаза.

Почему легче быть искренним с мертвыми?

Не знаю. Мы тут ничего не знаем про мертвых, совсем ничего.

Ночь я провожу рядом с ней. Лечь на ее матрас не осмеливаюсь - сижу на стуле. Утром с телом надо будет что-то придумать, говорит святой отец. О каком он это теле? Мне все равно.

Где-то там существует ее ребенок, который еще и мой, так сказала Аннели, но я не хочу его видеть, боюсь его поломать. Кто виноват в том, что она умерла? Я? Девочка? Мальчик? Безрукие повитухи? Кому мстить?

Я убираю простыню с ее лица.

Смотрю: нет, это не Аннели. А где же она?

Сверху через ширму за мной подсматривает соседский Георг, забравшись на стул.

Проживаю ночь без сна, в странном угаре, иногда мне кажется, что она глядит на меня, отомкнула веки и блестит зрачками, и губы как бы движутся, но слов не разобрать. Что-то не успела сказать, рассуждаю я в этом мороке. Ничего не успела.

Наутро вокруг нас собирается весь сквот - двадцать человек. Тут еще двое мужчин, остальные женщины и дети.

- Я хотел бы отпеть ее, - осторожно говорит отец Андре.

- Слушай, ты! - Я подскакиваю к нему, вцепляюсь в его глотку. - Это из-за тебя она! Что твои кресты ей не помогли, а?! Теперь-то зачем?! Не прикасайся к ней, слышишь?! Не смей!

Я отшвыриваю его, он отползает в сторону. Кто-то продолжает за него:

- По христианскому обычаю усопшего следует земле предать. Но тут негде. Нет земли.

Нет в Европе земли, только бетон и композит, а растения все корнями в питательной жидкости барахтаются. Как же быть?

- На двести пятом ярусе измельчители стоят. Для мусора, - вспоминают другие.

Измельчители. Жечь - значит, транжирить энергию и органику. Быть истертым на удобрения - другого выхода отсюда у тех, кто решил умереть, нет. Все же измельчитель.

Не хочу. Что делать?

Нам всем туда, рано или поздно.

Я пытался тебя от него спасти, Аннели, но мне удалось только отложить этот день. Я выбил для тебя девять месяцев отсрочки, но все заканчивается так же, как и тогда.

- Пусть, - отзываюсь я; кто-то другой за меня решает.

Бабы пытаются показать мне моего ребенка - вон какая милашка! - завернутая в тряпку кегля, прилипшая к чужой измотанной груди.

- Да, да.

Не могу к ней подойти.

Мы выносим Аннели вчетвером на сложенных простынях, женщины сделали так, чтобы только лицо было видно. Мертвого мальчика ей положили на живот, примотали, спрятали. Я шагаю впереди, справа от меня отец Андре, видеть его не хочу, позади двое мужчин. Проходим через зал с безмозглыми пузырящимися тушами, испачканный сукровицей свет играет на лбу моей женщины.

Идем по коридору, навстречу нам несутся слепые гиганты, угрожая размозжить всех нас за мгновение, где-то за стенами дышат и ворочаются невидимые могучие механизмы, что-то штампуют, отливают, скручивают, производят. Жизнь идет своим чередом.

Садимся в великанский лифт, едем рядом с безразличными роботами вниз, пока не добираемся до нужного этажа. Там фабрика по утилизации органики. Я как у себя дома: эти устройства мне знакомы. Отыскиваем свободный саркофаг - воровато, пока мусорщики заняты в другом углу.

Святой отец украдкой крестит ее, шевелит губешками - но я занят. Я говорю Аннели: «До свидания». Он тем временем слоняется по залу - и возвращается с цветами. Пожухшими, измятыми желтыми цветами.

Мы кладем букет ей на грудь и опускаем тяжелую прозрачную крышку.

Потом я убегаю, трус, слабак.

Боюсь помнить, как она превращается в пыль. Не буду помнить ее вчерашней. Сохраню ее, как в Барселоне. Как на бульварах, как на набережной. Смеющейся, злой, живой. Куда мне ее девать мертвую? Как таскать за собой?

Выхожу в коридор, сажусь на корточки. На то, как ноги и руки Аннели размалывает измельчитель, глядят посторонние люди.

- Где она? - спрашиваю я у отца Андре, когда мы возвращаемся в сквот через зал с мясными ванными.

- О чем вы? - Он останавливается.

- То, что мы несли в простыне... не она. То, с чем я ночь просидел, - это не она. Не Аннели. То, что в измельчителе... Это ведь не она? А где она тогда? Где человек? Куда пропал?

Двое других идут к своим женам, детям.

Отец Андре не спешит отвечать.

- Куда это пропадет?

Он поднимает руку, машет на выстроившиеся в ряды, в эскадрильи лохани с огромными красными шматами. Куски мяса, несостоявшиеся мышцы огромного ничто: тяжко лежат, поглощают воду, выпускают шлаки. Ничего не чувствуют, ни о чем не помышляют, никуда не спешат и ничего не боятся, без нервов, без сухожилий. Пропитывает воздух густой вездесущий мясной выдох.

- Ты скажи.

- Откуда мне знать? - Он качает головой. - Наверное, порежут, пожарят и сожрут, пойдут погадят и подотрутся.

- Да пошел ты! - Я хватаю его за грудки. - Ты, мразь, говоришь мне, что она - мясо?! Что моя Аннели - просто мясо?!

Он высвобождается, отпихивает меня.

- Стой тут! - приказывает он. - Стой тут и смотри на них! И сам себе скажи, кретин, где она. Если ты разницы между ними и человеком не видишь, между ними и молодой девчонкой, которая любила тебя, которая жить любила, которая тебе дочь родила, не видишь... Значит, проваливай отсюда. Я тебе ребенка не отдам.

Он разворачивается на каблуках и, подметая сутаной пол, несется прочь от меня.

Не может быть, чтобы мы были такие же, думаю я. Эти туши - это же дохляк, в них нет души, в них ничего, кроме клеток, кроме молекул, кроме химических реакций. Если мы - такие, как тогда мы с Аннели встретимся?

Из каких-то недр зала с гудением выезжает огромная клешня, непостижимо, как рок, выбирает один из мясных кусков, впивается в него, выхватывает из ванны-утробы, из уютной жидкости и уносит в никуда, как когти гигантского орла, как смерть.

Не хочу так.

Смотрю на свои руки в пигментных пятнах, в морщинках. Так просто не может быть, чтобы это - все.

Прячу руки в карманы и иду туда, к людям, - быстрее, быстрее, пока не перехожу на бег. Еще краем глаза вижу: какой-то шмат напрягается в своей стеклянной купели, поджимается - но, так ничего и не достигнув, опадает и расслабляется снова.

- Так не может быть! - запыхавшись, я дергаю святого отца за рукав. - Не верю!

- И я не верю, - кивает он. - А точно - кто знает? Он тоже, оказывается, ничего не понимает.

Как же мне быть? Как быть одному?

- Покажите мне его. Хочу посмотреть на ребенка.

vvC