о чем молчат висельники (18+)

      Лера проснулась одна из первых. Она подскочила на кровати, когда снизу раздался истошный детский плач. Ей было это знакомо, поскольку младшая примерно так же разрывалась в рыдании каждую ночь, лишая покоя каждого в доме.

      И было удивительным, что мать не старалась её ударить или пнуть, чтобы та сию же минуту замолчала. Женщина смиренно покачивала дитё на руках, томно прикрывая глаза и что-то шепча себе под нос, пока младшая хлюпала и с прерывистым заиканием хныкала, жадно жуя пустышку.

      Девушка в спешке направилась вниз по лестнице, пока остальные соседи по комнате лениво пробуждались и выползали на душераздирающие крики. Лера даже тапки не надела, просто босыми ногами вылетела во двор, где и находилась причина столь раннего подъёма.

— Кто-нибудь, заткните это нечто уже, — рявкнул кто-то из коридора, злостно хлопая дверью, — уши отваливаются, ей богу.

      Затем следом на улицу вышли остальные девочки, сонно потирая глаза и зевая, окончательно пробуждаясь. Они явно не ожидали увидеть во дворе… Детей. Именно, в ряд были выставлены подобия детских кроваток, где лежали кричащие дети. Только они были ненастоящими. Ляльки из детства, куклы, которым яростно отрывали головы, желая выпустить злость и обиду.

      Лера мимолетно глянула в каждую люльку, осматривая разодетых кукол. У каждой была своя бирка с именами и своя особенность, по которой участницы узнали себя в детстве. Кто-то без особых эмоций смотрел на происходящее, лишь пожимая плечами, кто-то горько усмехался, а у кого-то даже слёзы пробились от давящей детской травмы. Детские рыдания сменились завыванием их взрослых копий.

— Дичь какая-то, — безэмоционально протянула Кира, отрывая бирку от своей люлки и откидывая куда-то в сторону, — хрень, не более.

      И Лере хотелось бы что-то ответить на это, возможно, поддержать или поговорить, но вздрагивание желваков, тяжёлое дыхание и хмурый взгляд в пустоту отбивал любое желание заводить с ней диалог. Она тут же стушевалась, боязливо заглягув в Кирину люлку, где кукла с нарисованными синяками, что не казалось чем-то таким удивительным. И когда Кира отвернулась, наблюдая за сменой настроения остальных, Лера быстро наклонилась, поднимая смятую бумажку и пряча её за спиной.

— А что тут у нас? — Медведева наклонилась над Лериной люлькой, рассматривая её куклу, — тоже хуйня.

      В люльке лежала также побитая, вся в синяках кукла, на шее которой красовалась синяя полоса, а вокруг были раскиданы таблетки. Лера только сейчас обратила внимание на это, застыв на месте и сдерживая рвущийся изнутри крик от досады и боли. Ей было неприятно рыться в своем прошлом, но также было невыносимо от того, что посторонний человек с легкостью обесценивал то, что уже случилось.

— Э-э, зачем так делать? — сквозь хлопанье жалостливо процедила Юля, хватаясь за платок и покачивая головой, взрываясь за секунду от переполняющих эмоций. Кричала, плакала, как самый настоящий обиженный ребенок, одной рукой переворачивая свою люльку и ненароком задевая остальные куклы. — Как же ужасно, блять! Дерьмо! Кто это придумал?!

      Лере, почему-то, не был понятен мотив столь агрессивного поведения и почему эта девушка крушила всё на своём пути. Но это было слишком эмоционально, что она побоялась подойти и отпрянула в сторону, лишь бы не получить под горячую руку. Кто-то из участниц носился за ней, чтобы успокоить, даже пытались поддержать, но та только сильнее заводилась и как будто громче начинала завывать, роняя горячие слёзы и что-то неразборчиво говоря себе под нос. Да, это действительно было слишком эмоционально.

— Снято! — крикнул закадровый голос, после чего Юлю увели в сторону, чтобы дать ей возможность прийти в себя до следующего эпизода.

      Пока вокруг продолжалась возня, а возле участниц носились операторы и гримеры, Лера отбилась от общей толпы, усевшись на крыльце. Она достала из кармана ту самую бумажку, которую пару минут назад Кира оторвала от своей куклы, и нерешительно начала её разворачивать. Девушка не понимала, почему так сдержанно относилась Медведева к происходящему, хотя чувствовалось неподдельное раздражение от сковывающего напряжение. Она точно должна была что-то сказать, хотя бы слово, хотя бы посмотреть, однако снова испугалась, что это воспримится как жалость или слабость, поэтому пришлось промолчать.

— Чуди-ик! — перед ней показалась Кира, на лице которой и вовсе след простыл от прежней неприязни и злости, что казалось удивительным. — Чё это у тебя?

— Ничего особенного, — соврала она, судорожно пряча обратно скомканную бумажку в карман, — хуйня, как ты говоришь.

— Моя девочка, быстро учишься.

      И они могли бы прекрасно продолжить этот странный разговор, обсуждая всех и каждого, хихикать и секретничать, как делали все подруги, когда находили общие интересы. Но Кира ей не подруга, как и она ей. Они были мало знакомы и мало походили на среднестатистических подруг, которые будут «лясы точить и сплетни по карманам собирать». Более того, Кира вообще не подходила для такого. Ей нравилось бросать пошлые шутки в толпе, «культурно» выпивать и тусоваться. Жить на полную катушку, как говорят в обществе. А Лера была её полной противоположностью. Слишком закрытая, слишком трусливая и ещё много «слишком» далее по списку, что никак не вписывалось в круг общения Киры.

      Порой она слишком много думала об этом. И не понимала, зачем Кира выбрала её, зачем подходила к ней и разговаривала. Таких стороной обходят и не оглядываются. Таким лица бьют и зажимают в подъездах. Или же Лера чувствовала себя очень неуверенно, когда рядом с ней стояла она.

— Слушай, — вдруг более серьёзным голосом повторила она, присев перед ней на корточки и протянув руку к её волосам, так заботливо перебирая пальцами каждую прядь, — ты классная баба, красивая вся такая, глазки кукольные, но будь проще, лады? Выделяешься, чудик, другие бабехи глазками за тобой гуляют, сечёшь? Ты же не тупая. Не делай мозги. Поменьше высовывайся.

— Чего? — Лера хлопала глазами и смотрела на неё в полном недоумении, почему-то смущаясь это, словно её задарили комплиментами. Кажется, где-то в голове что-то сломалось, нарушая мировозрение. Она не знала, что ответить. Она не знала, что это значит. Поэтому продолжала хлопать глазками.

— Я же как лучше хочу, ну, — продолжала Кира, медленно накручая пряди на кулак и несильно сжимая в предупреждение, — блять, чудик, не тупи. Ебало завали просто и не возникай. Вопросы?

— Я не… — она застыла, жалобно-тихо пискнув, когда рука потянула за волосы чуть жёстче, — я не буду, нет, не надо… Почему?

— Почему? — с издевкой повторила девушка, отдергивая руку, отчего пряди упали на лицо, прикрывая напуганный взгляд, — видишь ту дурёху в платке? Ей на раз два достаточно согнуть тебя пополам. Или вон Настюха, ей стоит подышать в твою сторону и ты домой полетишь отсюда нахуй. Ещё примеры? А чтобы они тебя не трогали, научись молчать, пока не спросят. Иначе зачем ты сюда пришла? Ну? Зачем?

      Кира давила на незажившие раны, так сильно и больно, что хотелось взвыть и умолять прекратить. Она её не била, не кричала, не дергала. Она действовала словами, даже если кулаки в готовности сжимались до побеление костяшек. Даже если Кира сдерживала в себе скопившуюся агрессию, не позволяя ей вырваться и навредить, это давалось с большим трудом. Девушка глубоко дышала, постоянно похрустывая пальцами, а лицо и вовсе не выражало никаких эмоций. На глаза пала бледная пелена равнодушия, хотя Лере почему-то казалось, что за радужкой скрывался летний костёр, через который хотелось прыгнуть с разбегу. Губы сжались в белую линию, дрогнув в смирение, и Кира отступила, большими шагами удаляясь от Леры.

      Не позволила злости задеть её чудика.

      Их снова собрали всех вместе, усадив в ряд на белых стульях. Погода была ясной, в какой-то степени жаркая и душая, но Лере очень нравилось тепло, можно было не прятаться за слоями зимней одежды и наслаждаться согревающим солнцем. Некоторые девушки до сих пор шмыгали носом после первых минут истерии, а кто-то не понимал, что их ожидало. Они перешептывались, делясь различными сплетнями, и Лера еле-еле улавливала информацию, хотя не очень то и вникала. Её больше волновал разговор с Кирой, который оставил после себя ощутимый осадок.

      Она просто молча ушла, так и не договорив свою мысль, оставив её в тлеющем непонимании. Может быть в глубине души Лера понимала мотивы, пытаясь оправдать позицию Киры. Но по большому счёту ей было неприятно от этих слов, противно после этих касаний и страшно за трепещащую сдержанность. Как она держала свои руки поодаль, чтобы не всечь по лицу, как она подбирала слова, чтобы не показаться излишне грубой, как она в принципе себя вела… Странно? Кира не умела соответствующе вести себя, когда что-то говорила. Ведь то, что слетало с её уст, никак не вязалось с её действиями — грубыми и резкими. И если в случае со своим братом Лера могла хоть что-то вычитать или разглядеть в его глазах, то здесь дремучий лес, в котором она потерялась.

      Кира всё также молча села рядом с ней, также властно положила ладонь на её коленку и даже взгляда на неё не подняла, старательно смотря куда-то перед собой не моргая. Девушка по щелчку пальцев охладела к ней, игнорируя любое сопротивление или же цепкий взгляд на себе, который буквально выпрашивал вопросы на все ответы. А их было слишком много.

— Здравствуйте, девушки.

      Из дома вышла невысокая женщина в простом темно-синем платье, словно сошедший с небес ангел со всей добродушностью во взгляде и любовью к каждому. Она приветственно улыбнулась, присаживаясь на выделенный в центре стул, элегантно закидывая ногу на ногу. Очки блеснули в дневном свете, а взгляд стал более серьезным, на что каждая из присутствующих застыла в ожидании и тут же замолчав.

— Меня зовут Любовь Розенберг, и я буду вашим психологом. Рада вас всех здесь видеть. Хотелось бы узнать, вы уже поняли, для чего были выложены все эти куклы?

— Не совсем, — Юля протянула руку вверх, но тут же опустила, боясь сказать ещё что-то, — а что это было?

— Это ваши детские травмы, которые так или иначе повлияли на вашу жизнь и привели вас к такому настоящему. И наша с вами задача проработать их и отпустить, чтобы жить дальше.

      Её голос был уверенным и приятным на слух. Женщина говорила неспешно, наблюдая за каждой реакцией на её слова. Словно она остерегалась всплеск импульсивности, который повлечёт за собой хаос и цепную агрессию. Поэтому Любовь осторожно подбирала слова, чтобы найти подход к каждой девушке и дать понять — они в безопасности, никто им больше не причинит боль и страдания, никто больше не предаст и не обидит. И это немного даже вселяло уверенности.

      Розенберг проводила беседу с каждой, аккуратно расспрашивая о событиях прошлого, которые травмировали и оставили весомый отпечаток на всю жизнь. В толпе послышались всхлипы, словно приходилось собственноручно расковыривать болячки до кровяных подтеков, вытягивать изнутри слова, расплывающиеся в рыдании и это казалось таким ужасным и пугающим, что хотелось по рефлексу закрыть глаза ладонями и не видеть этого. Не видеть и не слышать.

— Лера, — обратилась Любовь, указав на неё рукой, предоставляя тем самым слова. Она побоялась и пискнуть, но лёгкий толчок в бок привел в чувства — молчать до тех, пока не спросят, — что ты можешь нам рассказать?

— Ай? — вымученно проговорила она, поднимая растерянный взгляд, — а что говорить?

— Кто над тобой издевался в детстве? Ты выглядишь напуганной, словно тебя били за каждое слово. Расскажи…

— Мама, — холодно ответила Лера, тут же выпрямившись, — она меня ненавидит и пусть радуется, что эта ненависть взаимна. Она часто применяла силу в мою сторону, че ей только не скажи. Да — по ебалу справа. Нет — по ебалу слева. Не знаю — в нокаут нахуй. И так каждый день. Приходилось замазывать любые побои, чтобы не дай бог опека в гости не пришла. А всем вокруг пиздела, что я сумасшедшая и сама на неё кидаюсь, и, о боже, ей верили. Ахуенно, прожить большую часть детства под кроватью. Да её, блять, даже подкроватные монстры боялись.

      Лера понимала, что за неё говорили эмоции, раз ей дали слово. И понимала, что часть её бранной речи зацензурят, поскольку подобное было неуместным по телевизору. Но ей было глубоко плевать на это — ей наконец-то дали возможность высказаться. Любовь с замиранием сердца слушала душераздирающй рассказ, пока остальные участницы удивленно за всем наблюдали. И как только чужая ладонь чуть сильнее сжалась на коленке, Лера стушевалась, наконец-то закончив.

— Деточка, сколько же тебе пришлось пройти… — подытожила Розенберг, сложив руки на коленке, —мы обязательно проработаем эту проблему. Мы обязательно поработаем над каждой. Ведь ваши истории показали нам, через сколько вам пришлось пройти ещё в самом детстве. И теперь нам нужно постараться отпустить детские обиды, которые терзают вас по сей день. Достаньте коробки из-под своих стульев.

      Девушки озадаченно переглянулись, но выполнили просьбу психологу. Каждая достала свою белую коробку. Кира поднесла её к уху, немного тряхнув, чтобы понять на слух, что находилось внутри. Лера же положила коробку на колени, осторожно её открыв. Внутри лежала кошачья дразнилка, что сильно удивило, ведь это не имело никакого отношения к детским травмам. Девушка взяла в руки пластмассовую палку, на конце которой болталась самодельная мышка с перьями, а сверху глухо звякнул брелок. Эта игрушка была похожа на ту, что была у её кота. Но что могло это значить для неё?

— Че за херня? — недовольно буркнула Лера, теребя игрушку и пытаясь понять эту сложную загадку, — это прикол какой-то?

— Что-то не так, Лера? — вдруг возникла Любовь, бросив на нее вопрошающий взгляд.

— Очень даже не так. Это игрушка для кота, но причём здесь это?

— Она дрессировала тебя.

— Что? — рука так и застыла в таком положении, держа палочку в подвешенном состоянии.

      «Она дрессировала тебя. Хотела как лучше. Выбивала из тебя дурь. Делала своей игрушкой«.

      И Лера вспомнила, как мама игралась с котом. Она постоянно брала эту чёртову дразнилку, издеваясь на питомцем. Кот, как дурачок, носился за вязанной мышкой, пытаясь её поймать, но мать резко поднимала руку вверх, отчего животное лишь прыгало и падало на пол, продолжая носиться по комнате. И если ему удавалось поймать мышку, то одним концом палки его били по мордочке, чтобы выхватить игрушку из зубов и снова заставить бегать и выполнять трюки в прыжке. И даже если кот уже начинал бояться дразнилки, прячась под столом, его лапки всё равно тянулись в надежде поймать заветную мышку, которую продолжали отнимать из-под носа.

      Также было из Леры: она с самого детства пыталась угодить матери, выполняя её поручения и по щелку пальцев прибегая к ней, ожидая похвалы или одобрения, но этой женщине вечно что-то не нравилось, за что Лере часто прилетало «палкой по голове». Что бы она не делала — всё не так. И это в какой-то момент сломало мотивацию для борьбы за материнское одобрение. И тогда в их жизнях начался сущий кошмар.

      Лера швырнула игрушку в сторону, словно обожглась от одного лишь воспоминания. Ей было не по себе, страшно и противно, но и крушить всё вокруг уже не хотелось, как это было пару лет назад. А смысл? Станет легче на мгновение, а потом снова по кругу одно и тоже. Одно и тоже.

— Никто больше не позволит так с тобой обращаться, как это делала твоя мама, — не унималась Розенберг, пытаясь внушить это Лере, — ты должна оставить это в прошлом. Да, это случилось. Да, ты через это прошла. Но теперь надо идти дальше. Без этого тяжкого груза. Вперёд и только вперёд.

      И Лере бы и правда хотелось в это верить. Что действительно все случившееся позади и нужно идти дальше, наполнять жизнь новыми событиями. Но страх казался сильнее желания, сковывая её по рукам. Девушка лживо кивнула головой, делая вид, что приняла к сведению эти слова. Может быть и примет. Когда наконец-то сможет нормально повеситься в своей комнате.

      Когда съёмки закончились, на крыльце их снова встретила Даша, зазывая девушек на завтрак. Работа работой, а еда по расписанию. Лера снова плелась в самом конце толпы, мысленно рассуждая над словами психолога. Ведь Любовь действительно в чем-то была права. Даже если она плохо знала Леру, всё равно уже определенные выводы сделать смогла.

— Ну ты и дала жару, Лерчик, — под боком вновь появилась Лиза, легонько толкнув её в бок, — как ты еще не заревела после такой истории?

— Нечем плакать, — всё также холодно отозвалась Лера, мимолетно посмотрев на свою собеседницу, — у каждой своя душераздирающая история. Может быть для кого-то я покажусь сукой бесчувственной, но увы и ах, так сложилось.

— Да не, ты че, я не про это. Ты вона как стойко держалась, рассказывая свою часть. Мне кажется, Любовь Розенберг прониклась. Ты вообще видела её взгляд?

— Это её работа. Выслушивать и поддерживать. Психологи тоже бесчувственные.

— Да ладно тебе, Лерчик, не ворчи. Не выспалась поди. Кстати об этом. Чё это вчера было? Не хочешь объясниться?

— Не хочу, — это разговор знатно утомил Леру, и она решила перепрыгнуть с одной темы на другую, — Лиз, спасибо, конечно, за поддержку, правда, но мне хочется побыть одной…

— Если тебе дадут…

      И Лиза, пожав плечами, скрылась в толпе, даже не объяснив свои слова. Она казалось живой и даже радостной, не то, что было вчера. У нее довольно ощутимо менялось настроение, что не позволяло влиться в этот поток и подстроиться. Лера лишь облегченно выдохнула, оказавшись в более менее нейтральной обстановке.

      Она прошла на кухню, чтобы забрать предложенную кашу и стакан кефира, после чего отсела подальше ото всех. Ей казалось, что так будет лучше, если она сможет в полном одиночестве отведать завтрака и дальше следовать инструкциям операторов. Пока камеры не были направлены на неё, можно было в тишине и поесть.

— Чё как не своя совсем, отбилась от всех, как отшельник.

      Лера радовалась, что давно на её пути не появлялась Кристина, и именно по закону жанра она сама к ней пришла, бесцеремонно подсев рядом. Трезвая Крис казалась менее агрессивной и опасной, но это не давало повода расслабиться и привыкнуть к её компании.

— Валерьянка, ну ты чё, обиделась? — не унималась Крис, разбалтывая кефир в своём граненом стакане, — не дуйся, малая, я же не со зла, понимаешь? Алкоголь крышу сносит, и такое бывает, ну, брось ты свои обиды, чё как маленькая?

— Я… Я не обижаюсь, — еле выдавила из себя Лера, боязливо опуская взгляд к тарелке, — с чего ты это взяла?

— Ты за дуру меня не держи, слышь, — она не сдержалась, повысив голос, но смогла себя сдержать, сделав большой глоток, отчего на верхней губе осталась белая полоса, — я видела, как ты шары катишь к Кирюхе. Губа не дура у тебя, но знай, что ей на тебя похуй. Имей в виду. Выглядит мерзко, знаешь ли.

— А ты завидуешь?

      Кристина усмехнулась, допивая свой кефир и вытирая рукавом остатки со рта. Ей действительно доставляло удовольствие издеваться над кем-то, при этом чувствовать собственное превосходство. Лера хотела было уже что-то ей ответить, замахнувшись стаканом с белой жидкостью, но Крис ловко уклонилась, после чего содержимое попало на чистую пижаму Киры, которая явно не просто так оказалась за спиной.

— Какого хуя?! — взвыла Медведева, разъяренно смотря на причину подобного всплеска, — как же ты заебала меня!

— Бля, прости, я не хотела, я не специально…!

— Завали ебальник, — она угрожающе рявкнула, на что Лера сжалась, прикрыв лицо руками, чтобы не получится за сказанное, — снимай свою рубашку.

— Чего…?

— Снимай я сказала!

      И Лере по началу сопротивлялась, пока верх пижамы силой не сорвали с нее, оставив в одном бюстгальтере. Кира выхватила из её рук рубашку, нацепив на себя, а свою грязную швырнула в неё, чтобы та хоть прикрылась для приличия.

— Будет уроком, как клешнями махать. Сгинь с моих глаз, чудик, пока до низа не добралась.

      Она сгорала от стыда. Девушки, которые находились на кухне, в непонимании наблюдали за этим, а кто-то даже проронил смешок, не удержавшись от комичности ситуации. Как Лерина рубашка нелепо сидела на Кире, немного перетягивая в плечах, и как Лера прикрывала себя чужой испачканой одеждой, чтобы скрыть свою наготу. Такого позора она явно не переживёт. Лера сорвалась с места, направляясь в свою комнату. Ей хотелось переодеться и больше не вспоминать этот случай. Проглотить и жить дальше.

«Сама виновата. Просили же не один раз не возникать. Пусть теперь получает по заслугам».