святой

Глава 12
Элеонор
После той ночи с Роллс-Ройсом, как окрестила ее Элеонор, ситуация между ней и Сореном нормализовалась. Ну, или все более-менее пришло в норму. Лето прошло так быстро, что дни слились в одну картинку, как пейзаж за окном движущейся машины. Она почти затосковала, когда настало время идти в школу, ведь последние три месяца она практически жила в церкви и видела Сорена чуть ли не каждый день. Каждую неделю она отрабатывала почти по сорок часов общественных работ. Сорен задавал ей отрывки для чтения из Библии и заставлял размышлять над ними. Даже работая эти пару недель в лагере для малоимущих детей, она по-прежнему видела его по вечерам. Она даже вышила ему закладку.
Но время не будет ждать. Наступил сентябрь, и она пережила первый день в школе без происшествий. Без драк. Без ссор с учителями. Без обвинений любимых святых в непристойных отношениях с серафимами. Черт, в эти дни она была святой. Она больше не сбегала в город, чтобы тусоваться в мастерской папы. Она больше не сбегала к подруге Джордан. Она не сидела до 3 часов утра, читая пошлые книжки с рукой в трусиках. Что ж, она все же делала это, но только по выходным. До Сорена Элеонор ждала окончания школьного дня, чтобы попасть домой, поспать и почитать. Сейчас же она считала часы до окончания дня, чтобы пойти в церковь.
Когда она приехала в «Пресвятое Сердце» после первого дня в школе, то переоделась и полила свою палочку. Дверь в кабинет Сорена была заперта, но она слышала голоса внутри. Из любопытства она прижала ухо к двери и попыталась разобрать слова. Сорен говорил четко и громко, и она слышала его, но ни одно из слов не имело смысла. На самом деле, было похоже, будто он говорит на другом языке. Определенно не немецкий. Нет, этот был сексуальным и романтичным. От его речи, ее внутренности затрепетали. Должно быть, французский.
Французский? С кем это, черт возьми, он разговаривал на французском?
В следующий раз, когда он захочет поговорить по телефону, пока она будет стоять снаружи офиса и подслушивать, пусть сделает это хотя бы на английском.
Разочарованная Элеонор направилась к холлу и услышала, как открывается дверь. Она развернулась и увидела руку Сорена, протянутую в коридор, как какой-то перископ. Он поманил ее пальцем, и Элеонор подошла к нему.
- Вы оказались в ловушке внутри своего офиса? - прошептала она и прижалась спиной к стене у двери. - Какое-то силовое поле, и вы только руку можете вытянуть?
- Да, - ответил он, и его рука исчезла в кабинете. Она посмотрела на него через порог. - Это называется диссертация.
- Как как?
- Диссертация. - Он сел за стол. Две стопки книг располагались по бокам от него. - Я заканчиваю докторскую по философии. Я приказал себе не покидать кабинет, пока не добьюсь существенного прогресса.
- О чем диссертация?
- Если Сатана даст тебе задание написать анализ книги из Ада, это будет очень похоже на написание этой докторской диссертации по философии.
Она сочувствующе поморщилась.
- В прошлом году я писала анализ книги по Джейн Эйр и жены с чердака. Я назвала его «Джейн против одной бешеной суки».
- Интересная тема.
- Какая у вас тема?
- «Теология боли и страдания в письмах Святого Игнатия».
- Это так же скучно, как и звучит?
- Более чем.
- Нужно название получше.
- Лучше чем «Теология боли и страдания в письмах Святого Игнатия»?
- Как насчет «Больно - это Бог». На мотив песни John Cougar 'Hurts So Good5'.
Сорен оперся подбородком о ближайшую стопку книг и прищурился на нее.
- Твой разум, должно быть, самая чудесная игровая площадка.
- Думаю, мои качели разума заржавели.
- Нам стоит их починить. - Он встал из-за стола, взял свою Библию и покинул офис.
- Эй, погодите-ка, большой папочка. - Она последовала за ним, пока он шел к святилищу. - Вы не должны покидать кабинет.
- Я установил правило. И я могу его нарушить.
- А я могу нарушить ваши правила? - спросила она.
- Нет. - Он уставился на нее. - Пойдем со мной. Возьми Библию.
Она вытащила Библию их рюкзака и отправилась в хоры в святилище.
- Чем вы занимались сегодня? - спросила она, как только оказалась в хорах. - Вы снова заставите меня размышлять об Иисусе?
- А ты не хочешь? Размышления о жизни Христа жизненно важная часть духовных упражнений.
- Знаю, - ответила она, плюхнулась на скамью и вытянула ноги. - Но в моих размышлениях Иисус всегда выглядит как Эдди Веддер, а мне не нравится считать Иисуса сексуальным. Это так же неуместно, как смотреть на фотографию своей бабушки, когда ей было восемнадцать и считать ее красоткой.
- Уверен, Иисус был бы польщен тем, что ты представляешь его привлекательным. Нет ничего греховного в том, чтобы считать кого-то привлекательным.
- Вы уже говорили это, но не думаю, что это правило применимо к Иисусу.
- Что ж, у тебя есть вопросы, на которые тебе нужны ответы? - спросил Сорен и шлепнул ее Библией по бедру, чтобы она села ровно. - Значение первородного греха? Пророчества Исайи относительно Христа? Что угодно?
- Да, у меня есть вопрос. - Она посмотрела на него.
- Задавай.
- Почему вы такой высокий? Сколько у вас? Шесть с чем-то?
- Шесть футов и четыре дюйма.
- Это нелепо. Обязательно быть таким высоким, или вы делаете это, чтобы привлечь внимание?
- Это твой теологический вопрос?
- Бог создал вас. Он создал вас высоким. Это мой теологический вопрос.
- Тогда хорошо. Высокие люди ближе к Богу. Раз я высокий, я могу слышать Его лучше, и поэтому ты всегда должна слушать, когда я что-то тебе говорю.
Она уставилась на него.
- Это самая крутая куча чуши собачьей, которую на меня когда-либо вываливали.
- Тогда докажи обратное. Используй Библию.
- Это мое задание? Я должна доказать, что вы под завязку набиты дерьмом?
- Да.
- Вы не могли бы дать мне хорошее задание по Библии? Например, прочитать все сексуальные части?
- И это тоже могу, если пожелаешь.
- Тогда Песни песней Соломона. Мне нравится, как он описывает ее сиськи как у антилопы.
- Я предпочитаю Книгу Есфирь. Больше сюжета. Меньше причудливых метафор, связанных со жвачными млекопитающими.
- Есфирь - сексуальная книга?
- Да, если используешь воображение. Уверен, ты справишься.
Элеонор покраснела. У нее было предчувствие, что он говорил о небольшом инциденте на его столе.
- Что я получу, если докажу, что вы неправы? - спросила она, отчаянно желая сменить тему разговора.
- Просветление.
Сорен оставил ее в хорах наедине с Библией и заданием доказать его неправоту. Это не должно было быть слишком сложным. Она сомневалась, что найдет хоть один стих, в котором говорилось, что Бог предпочитает высоких людей. Конечно же, ей придется прочитать всю Библию, чтобы убедиться в обратном. На это уйдет достаточно времени. Проще доказать, что Бог любит низких. Было ли что-то, что говорил Иисус о страдании маленьких детей? Она перелистнула Библию в конец и нашла алфавитный указатель.
Маленькие... маленькие... маленькие дети... младенцы.
Младенцы? Она перелистнула на Псалом и нашла стих.
Хранит Господь простодушных: я изнемог, и Он помог мне6.
Бам. Идеально. Довольно просто.
Бог любит маленьких людей. Она победила. Сорен проиграл. И что теперь?
Она перелистнула еще несколько страниц Книги Есфирь. Элеонор слышала об Есфирь, но не припоминала проповедей об этой книге. Они еще не затрагивали ее на уроках богословия. Все, что она помнила об Есфирь, это то, что та была королевой и что-то о конкурсе красоты? Для нее не сексуально. Но Сорен сказал, что предпочитает Есфирь Песне песней, поэтому...
И было во дни Артаксеркса, - этот Артаксеркс царствовал над ста двадцатью семью областями от Индии и до Ефиопии...
И это должно быть сексуальной книгой?
Элеонор продолжила читать. Она прочитала все, от начала до конца. В истории было что-то странное, что-то не совсем правильное. Есфирь... и король... они, правда...? Не может быть. Или может?
Она закрыла Библию и нашла Сорена в его кабинете.
- Я прочитала именно то, что я прочитала? - поинтересовалась Элеонор без вступления.
- Как ты считаешь, что именно ты прочитала? - спросил Сорен, закрывая книгу и обращая на нее все свое внимание.
- Царь Артаксеркс избавился от своей царицы, и ему понадобилась новая.
- Да.
- И он устроил кастинг на ее место.
- Именно это он и сделал.
- Я прочитала неверно, или Царь Артаксеркс рассматривал кандидаток на место девственной королевы, трахая их?
- Это довольно красочное, хотя и довольно точное описание.
- Значит, он сделал это?
- Да.
- Значит, Царю Артаксерксу привезли девственниц со всей Империи. Он дал им год, чтобы они прихорошились для него, и затем у них была целая ночь прослушиваний в его спальне на место царицы.
- Где же тут вопрос, Элеонор?
- Да. Что сделала Есфирь?
- Не понимаю.
- Царю, чтобы он выбрал ее, - объяснила Элеонор. - Что она сделала, что другие девушки не сделали, и она стала царицей?
- Предполагаю, она была лучше в постели, чем остальные.
Элеонор уставилась на Сорена.
- Что? - спросил он.
- Причина, из-за которой ее выбрали спасти еврейский народ, скрывалась в ее таланте хорошо сосать?
- Пути Господни неисповедимы.
- Господь работает через секс?
- Постоянно. Святые когда-то были детьми. Их нужно было зачать через половые сношения. В этом нет ничего анти-библейского.
- Но Есфирь не была замужем за царем. Она была наложницей в гареме. У нее был добрачный секс. Католикам запрещено заниматься сексом до брака.
- Есфирь не была католичкой. Католицизма тогда еще не было.
Она уставилась на него.
- Вы понимаете, о чем я. Это в Библии.
- Шокирует, верно? - Он не казался шокированным, скорее довольным.
- У меня нет слов.
- Тогда почему ты все еще говоришь?
- Потому что я нашла библейскую героиню, которая стала библейской героиней из-за того, что раздвинула ноги перед царем. Это действительно сексуально, но кажется неподходящим способом выбора мирового лидера. Или нет. Может, именно так мы и избрали президента Клинтона.
- Справедливости ради, Есфирь была заложницей, и на самом деле у нее не было богатого выбора: или секс, или стать царицей.
- Она была великолепна в постели, и это помогло ей спасти свой народ.
- Я знал, что она тебе понравится.
- Я хочу стать, как она. Интересно, Артаксеркс был горячим?
- Думаю, он выглядел как Эдди Веддер.
- Вы вообще знаете, кто это?
- Нет.
- Так и знала. Мне любопытно, что сделала Есфирь, чтобы так впечатлить царя за одну ночь.
Сорен поднял ручку и постучал ею по столу.
- Если верить автору книги, она была красива, - ответил Сорен. - И, очевидно, умна. Женщинам в гареме разрешалось брать с собой на ночь к царю все, что они захотят. Но Есфирь взяла лишь то, что охранник гарема Гегай сказал ей взять. С ее стороны было мудро спросить кого-то осведомленного.
- Может, она спросила у него, не потому, что он знал царя. А потому, что он был мужчиной.
- Один из возможных вариантов, - Сорен полистал Библию.
- Что бы вы сказали Есфирь сделать?
- Pardon? - Сорен изогнул бровь.
- Если бы девственница пришла к вам и сказала, что собирается провести ночь с царем, какой бы совет вы ей дали?
- Интересный вопрос. У священников не часто просят совета в сексе. Но опять же, Гегай был евнухом. Сомневаюсь, что и у них часто спрашивали советов относительно секса.
- Кто такой евнух?
- Кастрированный мужчина.
- Оу.
- Именно.
- Ну, тогда лучше просить совета у священника, чем у евнуха. Думаю, при вас все еще есть оригинальные детали.
- И гарантия на них, - добавил он.
Элеонор скрестила руки и прислонилась к дверной раме.
- Так что бы вы сказали Есфирь сделать?
- Я надеялся, ты забыла вопрос.
Она услышала нотки напряжение в его голосе.
- Ох, простите, - ответила она. - Мы не должны разговаривать о С-Е-К-С-Е, верно?
- Мы можем говорить о сексе в контексте Библии.
- Это смущает вас, разговоры о сексе?
- Смущение не подходящее слово, - ответил он. - Я, скорее, в замешательстве.
- В замешательстве? - повторила она. - Разговоры о сексе приводят вас в замешательство?
- Нет, разговор с тобой о сексе приводит меня в замешательство.
- Значит, вам не нравится?
- Слишком сильно нравится. И думаю, ты об том знаешь.
Руки Элеонор немного дрожали. Мир вокруг них затих, словно сами стены слышали и беседу.
- Какой бы вы дали совет Есфирь? - снова спросила Элеонор, отказываясь сдаваться. Он никогда не отвечал на ее важные вопросы. Она не сдастся, пока он не ответит на этот.
Сорен откинулся на спинку кресла и сложил пальцы домиком. Пока он думал над вопросом, ее мысли закрутились. Она с легкостью представила себя Есфирь. В те времена девушки рано выходили замуж, как сказал Сорен. Она с Есфирь, возможно, были одного возраста. Если бы она жила тогда, была ли она одной из тех девственниц, приведенных на кастинг на роль царицы? Что бы она сделала в такой ситуации? Есфирь попросила охранника о совете, и по тексту Библии, Есфирь взяла только то, что Гегай сказал ей взять. Она взяла меньше, чем другие женщины. Но что же это было? Что он сказал ей взять? И что она сделала, когда оказалась наедине с царем?
- Думаю, если бы мне пришлось давать совет Есфирь, как мужчина, а не священник, - Сорен наклонился вперед и оперся локтями на стол, - я бы сказал ей идти к нему без страха и полностью довериться. Она бы предложила ему себя в духовном подчинении. В конце концов, царя разозлил отказ царицы Астинь подчиниться. Видимо, он высоко ценил подчинение. Она должна была сказать царю, что будет делать все ради его удовлетворения, что повинится каждой его прихоти и подчинится любому его желанию. Я бы сказал ей позволить ему обнажить все свои самые потаенные секреты и без вопросов принять их, и открыть свои секреты ему. Она должна подчиниться ему с любовью и без страха, отдать свое тело, как святое подношение и превратить их постель в алтарь.
Колени Элеонор дрожали от слов Сорена. Она не могла не представить себя в шелковом облачении, сопровождаемой в спальню царя, царя, который был очень похож на священника перед ней.
- Элеонор? - спросил Сорен.
- Что?
- Ты стонала.
- Да? - Да. Она знала это. - Простите.
Он снова откинулся на спинку кресла и посмотрел на нее с улыбкой на лице, но с темным и довольным блеском в глазах. Именно здесь - она увидела его. Этот взгляд. Эти глаза. Он знал, что возбудил ее своими словами, и поздравил себя с этим. Выражение на его лице было высокомерным, покровительственным и властным. Она так сильно хотела его, что было больно.
- И кто теперь в замешательстве? - спросил он.
Она прищурилась на него. Без сомнения, он был единственным мужчиной, когда-либо жившим на земле, который произносил слово «замешательство» так сексуально.
- Какая бы ни была игра, которую мы ведем, - наконец сказала она, - я собираюсь выиграть.
Она ждала, что это заявление смутит его или собьет с толку, но была глубоко разочарована.
- Если ты доверишься и подчинишься мне, - ответил он, - мы оба можем выиграть.
Довериться ему. Подчиниться ему... Это она могла. И из неоткуда пришел ответ. Элеонор точно поняла, что Есфирь взяла с собой.
- Я знаю, что Есфирь взяла с собой к царю, - сказала она и посмотрела на него с улыбкой.
- Правда?
- Когда я знаю, что на отлично сдам тест, то иду в класс с одним карандашом, - ответила Элеонора. - Если Есфирь знала, что с отличием пройдет просмотр, она бы ничего с собой не взяла.
- Возможно, ты права.
- Возможно? Я уверена в этом. Но хотелось бы, чтобы те, кто писал Библию, были внимательнее к деталям.
- Я говорил, в ней будет секс, если ты используешь воображение.
- О, я использовала его. По полной использовала.
- Иди и используй его для своего домашнего задания.
- Первый день в школе. У меня нет никакого задания.
- Ты сделала то задание, что я давал тебе?
- О да. Вы под завязку набиты дерьмом. Псалом 114. И я цитирую: «Хранит младенцев Господь: я смирился, и Он спас меня». Бог любит маленьких, Он хранит их и спасает их. Я низкая, значит, Бог будет хранить и спасать меня, потому что я младенец. Учитывая, что Он послал вам спасти меня от тюрьмы, думаю, у меня на руках все необходимые доказательства.
- Очень хорошо, Малышка. - Он широко улыбнулся, и на мгновение она едва не ослепла.
- Не называйте меня Малышкой.
- Не нравится?
- Совершенно не нравится.
- Хорошо. А теперь иди и найди себе работу, Малышка. Я работаю над диссертацией, а ты вредишь моей концентрации.
- И что мне делать?
- Можешь использовать невероятную силу своего воображения и новоприобретенное мастерство библейского ученого, чтобы сформулировать теорию, чем же именно Есфирь заслужила царскую милость.
- Значит, я должна узнать, что же выделяло ее в постели среди других?
- Точно.
- Такое задание по мне.
Элеонор покинула Сорена в его кабинете с восемью миллионами книг и диссертацией. Она спряталась в кладовке с продуктами и переставила банки с зелеными бобами на пол в колонны, которые видела на фотографиях экзотических дворцов.
Она смотрела на бобовый дворец и взяла ручку. Сверху чистого листка своего блокнота она написала:
Одна ночь с Королем.
Ради забавы она подписала внизу «Элеонор Шрайбер». И затем она четыре часа непрерывно писала.

Глава 13
Элеонор
Одна ночь с Царем
Элеонор Шрайбер
Сегодня моя ночь.
В течение года я проходила обучение - как делать реверанс, как притворно улыбаться, как танцевать и как стонать. Они одевали меня и вычесывали, делая красивой. Двенадцать месяцев я слушала разговоры девушек, решающих какой подарок они сделают царю, что они сделают, чтобы произвести на него впечатление.
- Я сочинила для него песню, - сказала одна девушка.
- Я написала ему стихи, - заявила другая.
- Я связала для него кардиган, - произнесла другая.
Все посмотрели на эту девушку как на идиотку. Она и была идиоткой. Это Древняя Персия. Цари не носили кардиганы. Кардиганы еще не изобрели.
Я проводила большую часть дня в ванной, приводя себя в порядок. К вечеру я пахла как орхидея, выглядела, как принцесса, и на моем теле не было ни единого нежелательного волоска.
За мной пришел Гегай.
- Вы готовы? - спросил он.
- Думаю, да.
- Ты возьмешь что-нибудь с собой к королю?
- У меня есть похвала.
- Собираешься петь?
- Нет. Простите. У меня есть девственная плева. Я перепутала.
Гегай оставил меня у двери в царскую палату.
Я открыла дверь.
Сначала я никого не увидела. Вокруг можно было заметить лишь обстановку покоев - большие сексуальные диваны, высокие сексуальные цветущие растения, длинное сексуальное зеркало в золотой раме, чтобы проверять, насколько ты сексуален. И стояла огромнейшая, сексуальнейшая кровать, которую я когда-либо видела. Красные шелковые простыни, красные и золотые подушки, и эти причудливые занавески над кроватью, которые были в прошлом, до изобретения центрального отопления. Хорошо жить в прошлом. Здесь сексуальнее.
Большая дверь на балкон была открыта, я высунула голову из двери и увидела стоящего у перил мужчину, смотрящего на царство.
До того, как я увидела мужчину, считала дворец красивым, считала царство красивым, считала драгоценности красивыми. Но они не шли ни в какое сравнение с царем.
У него были золотистые волосы, и он был таким высоким, я знала, он наверняка делал это ради внимания. На нем были джинсы и белая футболка. Я думала, что джинсы еще не изобрели, но тогда я поняла, их изобрели, потому что они так хорошо сидели на нем.
И если кто-нибудь приставит дуло к моему виску и прикажет назвать самого красивого мужчину в царстве, я бы напомнила этому человеку, что пистолеты еще не изобрели.
И указала бы на царя.
- Он.
- Он, кто? - спросил царь и повернулся ко мне.
- Ой. Простите. Я сказала это вслух? У меня было странное видение, будто к моей голове приставили пистолет.
- Пистолеты еще не изобрели.
- Так я ему и сказала. - Я шагнула вперед и протянула руку. Царь пожал ее. - Я Есфирь. Буду сегодня вас развлекать.
- О Боже, ты принесла стихи?
- Я не пишу такое дерьмо.
- Похвалу?
- Нет.
- Пожалуйста, скажи, что ты ничего не связала. Мне не нужны свитера. Это Персия. Здесь даже не бывает холодно. Кроме зимы.
- Я не вяжу.
- Ты знаешь хорошие шутки?
- Заходит девственная плева в бар. Ну, кто меня обслужит?
Царь не рассмеялся. Но думаю, он хотел.
- Что ты еще делаешь?
Я подошла ближе к царю и поднялась на носочках.
- Все, что скажете.
И затем мы поцеловались.
И какой это был поцелуй. От этого поцелуя у меня перехватило дыхание. Я забыла свое имя и возраст, и номер телефона. Я не забывала номер, потому что тогда телефоны еще не изобрели. Он целовал мои губы своими губами так, будто целовал мою душу, и все, что я хотела, это никогда не переставать целовать царя, который на вкус был словно растаявший снег на губах, и пах зимой в волшебном мире, где никто не старел, никто не умирал, и, как только люди влюблялись, это чувство потом не угасало.
- Ты ничего не принесла с собой? - спросил царь, прерывая их идеальный поцелуй.
- Я взяла только себя.
- Хорошо. Это все, что мне сейчас нужно.
- Как мне называть вас? Ваше высочество?
- Зови меня Артаксеркс. Это мое имя.
- Никто не обращается к вам по имени.
- Ты обращаешься.
- Почему я?
- Потому что, - прошептал он в мои губы, - когда я буду внутри тебя, хочу, чтобы ты произносила его, и хочу знать, что ты говоришь обо мне, а не о каком-либо другом царе. Поняла?
- Да, Ваше выс... Артаксеркс.
Он поднял меня на руки.
Царь отнес меня в спальню и уложил на кровать. Я чувствовала, будто плыву по морю красного шелка. Артаксеркс сел рядом со мной и снова поцеловал меня.
- Ты, правда, очень хорош в этом, - сказала я. Он долго целовал мой рот и шею.
- Я много практиковался.
- На всех нас?
- Что угодно, лишь бы не слышать плохую поэзию. - Он улыбнулся мне и снова поцеловал. Его язык в моем рту определенно удержит меня от чтения стихов.
- Вам понравилось быть со всеми этими девушками? - спросила я, пока он целовал мою грудь. Мне было не комфортно носить платье с таким низким вырезом, но сейчас я думала, что оно было неплохим выбором. Его губы щекотали мою кожу, и от его легких прикосновений она покрылась мурашками. Я представляла, как он целует другие части моего тела. Затем он стянул платье вниз, обнажая мое плечо и усыпая поцелуями шею и ключицы. Например, эти части.
- Мне не понравилось, - ответил он. - Мне наскучило заниматься одним и тем же каждую ночь. Разные девушки. Но все одинаково. Без обид.
- Все хорошо. Я, возможно, тоже наскучу. Знаете, Артаксеркс, - сказала я, смакуя его имя. Оно прекрасно сидело на моем языке. - Если захотите, мы можем делать что-то отличное от того, что вы делали с другими девушками.
- Например?
- Не знаю. Вы царь, вам решать.
- Ты не боишься?
- Раньше боялась, но теперь нет.
- Ты уверена, что хочешь попробовать что-то отличное от того, что я делал с другими девушками?
- Я встречалась с другими девушками. Да.
Мое платье завязывалось спереди одной ленточкой. Я снова начала нервничать, когда он развязал бант, и ткань ослабла. Но я знала, что это произойдет, и не боялась. Я отказывалась бояться.
Он стянул с меня платье. Теперь я лежала обнаженной на постели. Он смотрел на меня, словно я была призом, который он выиграл. Я не хотела, чтобы он переставал так смотреть на меня.
Он не прикасался ко мне, отчего я еще больше нервничала. Вместо этого он оставил меня лежать\лажать на кровати и подошел к большой латунной шкатулке. На ней был замок, и царь вытащил ключ. Он открыл крышку, взял что-то, запер ее и вернулся к кровати.
Пока он был у коробки, я стянула простыни и забралась под них.
- Ты замерзла? - спросил Царь. Он держал что-то за спиной.
- Я обнажена.
- Ты стыдишься быть обнаженной?
- Я не стыжусь. Я... смущена.
- Хочешь, чтобы я разделся?
- Надеюсь, Да - правильный ответ.
- Это правильный ответ. Я разденусь, если ты уберешь простыни.
Я сбросила простыни, и царь снова сел рядом со мной.
- А теперь я собираюсь привязать тебя к кровати, - сказал царь.
- Как это?
- Ты сказала, я могу делать все, что захочу.
С этим я не могла спорить, поэтому вытянула руки, и он протянул золотую веревку.
Ему не понадобилось много времени, чтобы привязать мои запястья к большому сексуальному изголовью его кровати. Веревки, казалось, удерживали крепко, но не слишком. Я могла двигать пальцами и шевелить руками. Но не могла прикоснуться к нему, из-за чего еще больше хотела прикоснуться к нему.
Он взял еще одну веревку и привязал мои лодыжки к постели. Как только он закончил, я поняла, что не могу сдвинуть ноги. Этот царь знал, что делал.
Артаксеркс снял джинсы, и я пыталась не смотреть. Ну, не слишком сильно пыталась.
- О, вау, - сказала я, как только он разделся. Я посмотрела на потолок.
- Просто вау?
- Чертовски вау?
- Намного лучше.
Я застонала, когда царь растянулся на мне. Его кожа была такой теплой. Его тело было сильным и мускулистым, и под ним я ощущала себя в безопасности. Кто мог навредить мне, когда царь, словно щит, защищал меня? Кто теперь мог украсть меня, когда я была привязана к его постели? Никто.
Он снова целовал мои губы и мою шею. Он массировал мою грудь, что ощущалось намного лучше, чем я себе представляла. Он целовал их, что сначала смущало, пока я не поняла, что это было лучшее, что делали со мной. Он положил ладонь между моих ног и протолкнул в меня палец. Я хотела свести ноги, но веревки остановили. Он погружался и выходил из меня, и я напряглась и расслабилась одновременно. Он долго ласкал меня, пока я не поняла, что умру от такого сильного желания. Я не могла прикасаться к нему, потому что он связал мои руки. Я не могла свести бедра, потому что он связал мои лодыжки. Я не могла целовать его, потому что не могла встать. Все, что я могла, это лежать там и хотеть его, хотеть его и хотеть его.
Затем он оказался внутри меня.
- Артаксеркс, - сказала я, когда он полностью проник.
- Хорошая девочка, - ответил он. Он приказал мне произносить его имя, пока он будет во мне. Я хотела подчиниться ему. Подчинение ему было самым важным.
Он пошевелился во мне, и было больно. Хотя, мне было плевать на эту боль, я не хотела, чтобы это заканчивалась, даже несмотря на боль. Боль притупилась, но удовольствие осталось. Я ощущала бурю в животе, как гром и молния гремели во мне. Все тело потрескивало от электричества. Не уверена, что тогда уже изобрели электричество, но мне было все равно. Меня волновал только Артаксеркс, только мой царь.
Артаксеркс наклонился и прикусил место над моим сердцем. Я вздрогнула от боли.
- Зачем вы это сделали?
- Ты прекрасна, и если другой мужчина увидит этот синяк, он будет знать, что ты принадлежишь мне.
- Я принадлежу вам, - ответила я. Мне понравились эти слова. Мне нравилось принадлежать царю. Мне так нравилось, что я снова их произнесла. - Я принадлежу вам.
- Ты моя.
Потолок лгал мне. Все не скоро закончилось. Мы поспали немного, но затем он проснулся и снова сделал меня своей.
На рассвете я проснулась в его руках. Даже во сне он оставил одну мою лодыжку привязанной к постели. Мне нравилось то, что он хотел удерживать меня в своей постели, в своих руках.
Затем наступило утро, и я злилась на то, что оно так быстро пришло.
Артаксеркс отвязал мою лодыжку и помог надеть платье.
- Артаксеркс, я буду скучать по вам.
- Я тоже, Есфирь. Прошлая ночь была лучше любой песни или стиха.
- Или кардигана, - добавила она.
- На самом деле, она была так хороша, что я думаю, мы должны провести еще тысячу таких ночей.
- Я буду в вашем гареме, если хотите.
- Или...
- Или что?
- Или ты можешь стать моей царицей.

Элеонор ждала в коридоре у кабинета Сорена. Он сказал ей, если она узнает, что произошло между Артаксерксом и Есфирь в ее ночь, она должна ему рассказать. Поэтому она переписала историю своими руками как могла, положила ее в красивую папку и отдала ему. Это казалось такой замечательной идеей ровно до того момента, как он открыл папку, начал читать и захлопнул дверь кабинета перед ее носом.
Зачем она отдала ее ему? Вся история была нелепой. Ее Есфирь разговаривала так, будто жила в 1993 году, а не в Древней Персии, и она одела царя в джинсы, сделала его добрым и глупым, а не царственным. Величественным. Цари должны быть величественными. А история... О, Боже, в рассказе было полное описание секса Есфири, привязанной к кровати, и как ее трахал царь.
И теперь это читал ее священник.
Элеонор вернулась в общинный зал и принялась сортировать пожертвования. Почему никто не жертвовал Орео? Все, что она хотела, это съесть целую упаковку Орео и плакать несколько часов подряд, под сопровождение песни Whitney Houston «I Will Always Love You». Но она отправилась в туалет и обнаружила, что у нее начались месячные. Это объясняло слезы и одержимость Орео. Может, это объясняло и ее внезапный момент временного помешательства, когда девушка решила позволить Сорену прочитать глупую историю Есфирь.
Она взяла свой рюкзак и села на лавочку перед кабинетом Сорена. Если бы он позвал туда мужчин в белых халатах, чтобы забрать ее, она хотела быть готовой выбить трубку из его рук и умолять о защите.
Чтобы убить время, она достала учебник по математике и начала перелистывать страницу за страницей.
- Это что еще за дерьмо? - закричала она, пытаясь расшифровать расчеты перед ней.
Дверь в кабинет Сорена распахнулась.
- Элеонор. Про себя.
- Простите, - ответила она. - Математика.
- Прощена.
Она посмотрела на него. Он держал в руках историю.
- Вы изгоняете меня, верно?
- Почему ты написала этот рассказ? - спросил он.
- Не знаю. Мы говорили о Есфирь и о произошедшем той ночью, и я... я посчитала, что будет забавно это записать. И когда я начала писать, не смогла остановиться.
- Не смогла остановиться?
- Да. Словно в мою руку вселился какой-то демон и плясал по странице. - Она обхватила правое запястье, словно шею, и попыталась ее задушить, пока то не обмякло. - Все равно, простите. Больше не заставлю вас читать мои странные истории.
- Я прочту все, что ты напишешь. Из тебя писатель лучше, чем из меня.
- Правда? Я думала, это какая-то тупость.
- Тупость?
- Да, глупость. Ребячество. Я придумала шутку о девственной плеве.
- Это сатира, - ответил Сорен.
- Сатира? Я не собиралась писать сатиру. Просто хотела сделать рассказ забавным, чтобы показать, насколько нелепо выбирать лидера страны по тому, как она хороша в постели.
- Использование юмора для возведения человеческих слабостей в ранг насмешек, что так любят политики, и есть сатира, Элеонор. Это сложная и утонченная форма юмора, которую освоили лишь несколько авторов.
- Оу, - ответила она. - Клево.
- Если ты не будешь осторожна, я привлеку тебя к работе над моей диссертацией.
Элеонор покраснела. Казалось, Сорен не шутил.
- А вы не думаете, что у всех тех старых священников, которые прочтут вашу диссертацию, случится сердечный приступ?
- У меня едва не случился, - ответил он. Он посмотрел на ее работу и покачал головой. Она чувствовала себя невероятно гордой. Один короткий рассказ, и она добралась до Сорена. Она ощущала что-то, что прежде не испытывала. Силу. Она могла излить слова на бумагу и вызывать у взрослого мужчины извращенные мысли о том, как забавно было бы привязать девственницу к кровати и трахать до рассвета. Она могла привыкнуть к этому ощущению.
- Могу я оставить это себе? - спросил Сорен.
- Вы хотите оставить себе мой рассказ?
- Думаю, я должен изъять его. Ты слишком юна, чтобы читать такое.
- Кажется, вы кое-что забыли - я написала его.
- Я оставлю себе, - ответил он.
- Хорошо. Но вы должны дать что-то взамен.
- И что бы ты хотела? И, пожалуйста, держи свои желания в узде.
Элеонор вздохнула, молча уступая ему. Тогда она не будет просить его нагнуться над скамейкой. Ладно. Если она была умной, то могла кое-что получить от этой сделки. Она отдала ему собственноручно написанную сексуальную историю - что-то личное, конфиденциальное, секрет. Секрет?
- Расскажите мне секрет, - сказала она. - Любой секрет. И затем вы можете оставить себе рассказ.
Сорен тяжело выдохнул.
- Что-то мне подсказывает, что я пожалею об этом, но, возможно, это и к лучшему, если ты будешь знать.
- Знать что?
- У меня есть друг, - наконец ответил Сорен.
- Друг? Это и есть самый большой секрет?
- Ты не просила о большом секрете. Только о секрете.
- Почему ваш друг секрет?
- Это секрет.
Элеонор открыла рот, но потом просто захлопнула его.
- Вот, - ответил Сорен. - Я намеревался сделать это однажды. - Он запустил руку в карман и вытащил серебряный футляр. Он открыл его и извлек визитку. Черная бумага. Серебряные чернила. Он протянул карточку, и она взяла ее. Сорен отдернул визитку в двух дюймах от ее ладони.
- Прежде, чем я дам тебе эту карточку, ты должна пообещать, - сказал он. - Ты никому ее не покажешь. Будешь хранить ее для себя. Ты не будешь звонить по номеру на визитке. Ты никогда не пойдешь по адресу, кроме тяжелых чрезвычайных ситуаций. И под тяжелыми, я подразумеваю события, которые можно охарактеризовать, как Апокалипсис. Ты можешь пообещать мне это?
- Обещаю, - ответила она.
Сорен еще мгновение смотрел на нее и затем отдал визитку.
- Я меняю твоего царя на Кинга, - сказал Сорен, сжимая ее рассказ.
Элеонор прочитала визитку.
Кингсли Эдж, «Эдж Интерпрайзис». 152 Риверсайд Драйв.
На визитке больше ничего не было, кроме номера телефона.
- Кингсли Эдж. Он живет на Риверсайд Драйв? Там, где живут богатеи, верно?
Сорен склонил голову.
- Кингсли не лишен средств.
- Значит, он богат?
- Непристойно, - ответил Сорен.
- У него есть Роллс-Ройс?
- Два.
Элеонор обдумывала это. Теперь она знала, кому принадлежал Роллс, в котором той ночью уехал Сорен.
- И еще он опасен, Малышка, и я не преувеличиваю.
Она подавила улыбку. Когда он называл ее Малышкой, ее пальчики дрожали, стопы чесались, а бедра напрягались.
- Он уже мне нравится. Он ваш друг?
- Да. А теперь спрячь визитку. Храни ее. Используй только в чрезвычайных случаях. Поняла?
- Поняла.
Она засунула визитку в задний карман.
- Хорошо, теперь вы можете оставить себе мой рассказ.
- Спасибо. - Сорен зажал папку под рукой. - Прежде чем я полностью погружусь в этот изящный образец эротической сатиры, могу я задать один вопрос?
- Я бы хотела, чтобы вы этого не делали.
- Почему царь привязал Есфирь к постели?
Элеонор склонила голову набок. Не этого вопроса она ждала от него.
- Не знаю. Я читала книги Энн Райс, и в них было много подобного.
- Думаю, ты знаешь, почему он это сделал, и не потому что прочитала об этом в книге. Расскажи правду.
Она мгновение обдумывала вопрос.
- Думаю, он привязал ее к постели, по той же причине, по которой умный мужчина, не будучи идиотом, повесит замок на свой Дукати.
- Потому что не хочет, чтобы его угнали?
- Нет, - ответила она и поняла, что ее ответ верный. Если бы это был экзамен, она бы пришла на него лишь с одним карандашом.
- Тогда почему?
- Потому что ему это нравится.

Глава 14
Элеонор
Наступили каникулы в честь Дня Благодарения, и Элеонор едва не заплакала от облегчения. Наконец, она получит несколько ответов от Сорена. Она поливала эту проклятую палку в земле шесть месяцев подряд, не пропустив ни единого дня. И даже когда ей нездоровилось, она все равно ходила ее поливать. На улице бушевал ураган, и она поливала ее. На прошлой неделе даже снег пошел, а она пробиралась сквозь шестидюймовый слой белой пудры в своих истоптанных военный ботинках и поливала ее. В тот день было так неестественно холодно, что вода превратилась в лед, как только соприкоснулась с землей. На следующий день после Дня Благодарения прошло ровно полгода с тех пор, как она начала. У нее было заготовлены двенадцать вопросов к Сорену. И ему лучше быть готовым ответить на них.
1. Какая вторая причина, по которой вы мне помогаете?
2. Какая третья причина, почему нахождение со мной вызывает проблемы?
3. Почему ваш друг поможет мне?
4. Откуда у священника собственный ключ от наручников?
5. У чьих ног я должна сидеть?
6. Почему все в церкви думают, что вас зовут Маркус Стернс, а в вашей Библии написано Сорен Магнуссен?
7. Почему вы хотите, чтобы я подчинялась вам вечно?
8. Вы девственник?
9. Я девственница. Вы ничего не имеет против?
10. Когда вы выполните свою часть сделки?
11. Кто вы?
12. Вы влюблены в меня?
Если у нее будут ответы на все вопросы, она была уверена, что будет знать все необходимое о Сорене.
Она провела День Благодарения с мамой. Они приготовили индейку и картофельное пюре, и шоколадный пирог, о котором умоляла Элеонор маму. Девушка проспала четыре часа подряд после ужина. Она винила индейку в своей коме, но понимала, что это было просто истощение. Ходить в школу пять дней в неделю и проводить семь дней в неделю в церкви выматывало. Однако она не могла жаловаться. Лучше, чем колония.
Следующий день после Дня Благодарения выдался солнечным и холодным, и мучительно красивым. Ей приходилось щуриться, чтобы увидеть небо в ярком свете лучей и их отражений от снега. В тот день ее маме пришлось работать, поэтому Элеонор осталась дома одна. Блаженство. Чистое блаженство. Она ела остатки вчерашней еды, писала, читала и пыталась не зацикливаться на ответах, которые Сорен ей даст. Сегодня вечером она поедет в Пресвятое сердце под предлогом работы над чем-нибудь. Она польет эту чертову палку в последний раз, пойдет в кабинет Сорена и протянет ему листок со списком вопросов. И тогда у нее будет за что благодарить.
Она прилегла вздремнуть. Что, если их беседа затянется до поздней ночи? Ей нужно приготовиться. Но как только она легла на постель, зазвонил телефон.
С проклятиями и стоном она потащилась к нему.
- Алло? - сказала она, пытаясь скрыть раздражение.
- Счастливого Дня Благодарения, Малышка.
- Пап? - Сердце Элеонор рухнуло.
- Конечно, это твой папа. - Он рассмеялся, но Элеонор не смогла.
- Зачем ты мне звонишь?
- Ох, я не знаю. Может, потому, что я люблю свою дочку и соскучился по ней? Может, потому, что я не слышал ее голоса несколько месяцев и знал, что ее мама будет работать сегодня.
- Пап, нам запрещено разговаривать друг с другом.
- Кто сказал?
- Мама. Мой адвокат. Мой... все. - Ее отцу определенно не нужно было знать о Сорене.
- Мы не нарушаем никаких законов. Мужчина имеет право видеть собственную дочь.
- Что значит видеть?
- Я хочу, чтобы ты пришла ко мне, Элли. Пожалуйста? Мне скоро вынесут приговор, - сказал он, его голос был лишен всякого легкомыслия. - Я бы с удовольствием увидел тебя еще раз, прежде чем уйду.
- Куда? - спросила она.
- У меня есть небольшое местечко в Вашингтон Хайтс. Ты можешь приехать туда, скажем, через полтора часа? Мы поужинаем и немного поговорим. Ты вернешься задолго до возвращения мамы. Как насчет этого?
- Это не очень хорошая идея, - ответила она, даже ее сердце сжималось от мысли о том, что отец попадет в тюрьму. Она так и не простила его за то, что он бросил ее в ночь, когда ее арестовали. Но правда в том, что она и не ждала, что он придет и спасет ее, словно рыцарь на белом коне. Это было не в его стиле. Он все еще был ее отцом, и она знала, насколько жестокой может быть настоящая тюрьма.
- Малышка, это, может быть, наш последний шанс увидеть друг друга. Ты же знаешь это, верно? Несколько лет. Твоя мама никогда не разрешит тебе навестить меня в тюрьме. Она всегда работает по ночам в пятницу, верно?
Верно. Элеонор была одна. И ее отец был прав - ее собственный адвокат сказал, что отца, скорее всего, посадят в тюрьму в другом штате.
- Я не знаю...
- Все хорошо. Я понимаю. - По его тону она могла сказать, насколько он был обижен и разочарован. - Но все-таки запиши мой адрес? На случай, если передумаешь?
- Хорошо. Диктуй. - Она подумала, что он ей не навредит. Она записала адрес на клочке бумаги.
- Надеюсь, ты передумаешь. Я так сильно по тебе соскучился. Ты как?
- Хорошо, - ответила она. - Со мной, правда, все хорошо.
- Это здорово, Малышка, - мягко ответил он, с такой нежностью в голосе, что ее глаза наполнились слезами, а к горлу подступил ком. - Я хочу, чтобы ты была счастлива.
- Я счастлива. Клянусь.
- Хорошо. И ты знаешь, как мне жаль за то, что втянул тебя в мои проблемы.
- Знаю. Знаю, тебе жаль.
- Скучаю по тебе. Я дома весь день, если передумаешь.
- Договорились. Счастливого Дня Благодарения. - Она не знала, что еще сказать.
- Я люблю тебя, Элли. Всегда любил и всегда буду.
Элеонор едва могла глотать из-за боли в горле.
- И я тебя люблю, - прошептала она.
И он повесил трубку.
В этом же нет ничего страшного? Встретиться с ним на час? Вот только Сорен запретил ей говорить или видеться с отцом. Может, он разрешит ей, если она попросит? Может, он поймет, что она не увидит отца в следующие несколько лет, и что это, возможно, ее последний шанс.
Она взяла трубку снова и позвонила в Пресвятое сердце. У нее был номер телефона, который стоял непосредственно в кабинете Сорена. Но не Сорен поднял трубку.
- Католическая церковь Пресвятого сердца, - на другом конце линии ответил женский голос.
- Привет, Диана, это Элли, - поздоровалась она с секретарем Сорена. - Отец С там? У меня вопрос к нему по поводу моих часов.
- Нет, милая. Он уехал за город к семье на праздники. Отец Джим О'Нил из Непорочного ведет мессы, пока он не вернется. Я могу тебе помочь?
Сначала Элеонор не нашлась, что ответить. Сорена не было в городе на праздники? Но у них были планы. Он пообещал ей ответить на вопросы, как только она закончит поливать палку. Это должно было быть сегодня. Он даже не сказал ей, что уезжает.
- Элли?
- Нет, все супер. Пустяки.
Ее охватило чувство предательства. Как Сорен мог забыть о ней? Забыл даже предупредить, что уезжает на четыре дня? Он был бы в ярости, если бы она исчезла, не сказав ему, куда направляется. А он сделал это, словно ее чувства и их планы для него ничего не значили.
Она посмотрела на клочок бумаги с адресом.
Если Сорен не считает нужным выполнять свою часть сделки, почему она должна?
Она быстро приняла душ и выбрала лучшую одежду - новую пару джинсов и черный свитер с глубоким вырезом и лейблом на груди, который нашла в Гудвилле, с оригинальным ярлыком на нем. Вашингтон-Хайтс был не самым благополучным районом, но она хотела выглядеть хорошо. Она засунула ноги в ботинки и схватила пальто. Она накопила около ста долларов одной купюрой и еще пять были обмотанны вокруг визитки «Эдж Интерпрайзис» и перевязанные резинкой, которые хранились в ее шкафу. Этого было более чем достаточно, чтобы добраться до города и обратно.
Элли доехала на автобусе до Вестпорта, где села на поезд до Манхеттена, и затем на метро до Вашингтон-Хайтс. Последние три часа она бежала от гнева, но теперь, когда она приехала к зданию ее отца, новое чувство страха угрожало занять его место. Здание выглядело, как будто было в одном шаге от приговоренного к сносу. Мимо нее проходили люди, бросая на нее подозрительные взгляды. Но она не поддастся страху. Она позвонила в квартиру отца. Когда она услышала его голос, тот был почти самодовольным.
Он с деловым видом впустил ее, и она поднялась на четыре ступени вверх в его квартиру. Он открыл дверь, и прежде чем она успела поздороваться, схватил ее и крепко обнял.
- Рада видеть тебя, пап, - сказала она, едва не задыхаясь.
- Черт, не могу поверить, что ты здесь. - Он отстранился и посмотрел на нее. - Кто ты? И что сделала с моей дочкой?
- Я - твоя дочь.
- Не похоже. Ты выглядишь на двадцать лет старше. Когда это произошло?
- Это все одежда и макияж.
- Супермодель.
- Прекрати. - Она закатила глаза. - Я слишком низкая.
- И слишком красивая. От меня не дождешься. - Он, наконец, отпустил ее, и она взглянула на обстановку внутри. Маленькая студия, она могла быть милой, если бы кто-нибудь прибрался в ней и поставил приличную мебель. У отца явно отсутствовал ген декоратора.
- Знаю, здесь не на что смотреть, - ответил он и ушел на крошечную кухню. - Понимал, что надолго здесь не задержусь. Но раз ты здесь, снимай пальто. Располагайся.
Она сомневалась, что ей здесь вообще будет уютно. Грязная посуда беспорядочными стопками стояла по всей квартире, на полу валялась одежда. Все помещение пропахло сигаретным дымом и гниющей едой. Она сняла пальто и положила его на спинку стула, вокруг которого было меньше всего мусора.
- Значит... ты знаешь, что произойдет? - спросила она.
- Я отправляюсь в тюрьму, - ответил он и взял пиво из холодильника. - Хочешь?
- Ты помнишь, что мне шестнадцать, верно?
- Ты же не за рулем?
- Нет, - ответила она и взяла бутылку. Она уже пила алкоголь, но не перед одним из родителей. Церковное вино не считается. Она сделала глоток и посчитала его отвратительным и одновременно чудесным.
- Как тебе на общественных работах? - спросил папа, и она услышала нотку горечи в его голосе.
- Неплохо. Выполняю много офисной работы для благотворительности. Зависаю в приюте для бездомных и помогаю им. Этим летом была в дневном лагере. Было забавно.
- Хорошо, что так сложилось. Звучит лучше, чем тюрьма.
Она поморщилась. - Прости, пап. Хотела бы...
- Что? Что бы ты хотела?
- Хотела бы, чтобы тебе не пришлось уходить.
- Ага, мы оба этого хотим.
Он быстро и жадно выпил свое пиво. У мужчины была неестественная устойчивость к алкоголю, она называла ее «эффект католика».
- До сих пор пытаюсь понять, как тебе удалось так легко отделаться. То есть рад, что тебе удалось. Не хотел, чтобы моя Малышка попала в колонию или типа того, но все же. Общественные работы за пять угонов?
- У меня был милый судья. И хороший адвокат.
- Откуда адвокат?
- Церковь оплатила его. Я работаю в церкви, чтобы вернуть долг.
- Это хорошо. Очень хорошо.
- Итак... ты говорил, что хочешь поужинать? - Она отчаянно хотела сменить тему. Девушка была уверена, что этим предложением не впечатлила папу.
- Да, конечно. Но сначала позволь спросить тебя кое о чем.
- Конечно. Что?
- У меня тоже новый адвокат. Умный парень. Жесткий парень. Акула, с которой тебе не захочется встретиться в океане. Тем не менее, он считает, что может выбить мне новое слушание.
- Новое слушание? Зачем?
- Какая-то херня с уликами. Какой-то тупой коп напутал ярлыки на файлах, или что-то вроде того, не уверен. Но если он сумеет провернуть все, и мне назначат новое слушание, будет шанс избежать тюрьмы.
- Ты думаешь, против тебя недостаточно улик?
- Если бы у меня был свидетель, который мог бы отказаться от своих показаний, тогда у меня появился бы шанс.
Элеонор могла только смотреть на отца в тишине. Он открыл еще одну бутылку пива. А она едва пригубила свое.
- Ты хочешь, чтобы я лжесвидетельствовала? Я полностью призналась. Я сразу же отправлюсь в колонию, если начну говорить, что солгала полиции. Я на испытательном сроке и думаю, достаточно смотрела телевизор, чтобы знать, что лжесвидетельство - преступление. Серьезное.
- Детка, тебе шестнадцать. Даже если ты и окажешься в колонии, то выйдешь до того, как тебе исполнится восемнадцать. Год или полтора. Элли, мне светит десять лет, если не больше.
- Я не собираюсь лгать ради тебя.
- Десять лет. Пятнадцать лет. Тебе все равно? Тебе плевать на собственного отца?
- Для меня это не просто полтора года. Это может испортить мне всю жизнь. Я должна отправлять заявки в колледж с обратным адресом колонии? Не думаю, что Нью-Йоркский университет принимает преступников.
- Нью-Йоркский? - Он рассмеялся. - Ты, правда, думаешь, что поступишь в такое учреждение?
- Я умная, пап, если ты не заметил. Я хожу на подготовительные занятия. У меня хорошие оценки. Я набираю высокие баллы в этих тупых IQ-тестах, которые они заставляют нас проходить.
- И как ты планируешь платить за него? Проституцией?
- Слышал когда-нибудь о стипендиях?
- Не обманывай себя. Ты ходишь в школу в захолустье, и никакие подготовительные занятия тебе не помогут.
- Я в это не верю. Мой священник говорит, что я умная, а он самый умный человек, которого я когда-либо встречала.
- Если он такой умный, почему тогда священник?
- Ты мудак.
- Не я сдал своего отца ради спасения собственной задницы.
- Ты сам виноват, - отрезала она. - Никто не просил тебя быть преступником. Мама работает на двух работах. Почему ты не можешь найти настоящую работу?
- Хочешь, чтобы я работал на двух работах, как твоя мама, и был фригидной жалкой сукой, как она?
- Лучше так, чем быть куском дерьма, который позволил собственной дочери принять удар на себя, так?
Рука ее отца взметнулась и ударила так быстро, что она вздрогнула скорее от шока, чем от боли.
Она ошеломлено уставилась на него с широко распахнутыми глазами.
- Надеюсь, ты сгниешь в тюрьме, - сказала она. Отец поднял руку, чтобы ударить ее снова. Она увернулась и попыталась проскользнуть мимо него. Он схватил ее и толкнул спиной к холодильнику. Она оттолкнула его со всей силы и сумела обойти, хотя он пытался ее схватить.
Она побежала к двери и спустилась по четырем ступенькам так быстро, как только могла, слыша догоняющие шаги отца. Она вырвалась на улицу и снова побежала. Она завернула за угол и нашла вход в метро. Когда она потянулась за деньгами, то осознала ужасающий факт - она оставила пальто в квартире отца. И вместе с ним все деньги.
- Черт... - прошептала она. У нее ничего не было. Ничего, кроме тупого списка вопросов к Сорену. Ни денег. Ни ключей. Ни билета на поезд. Все, что было важно, осталось в пальто.
В отчаянии девушка изучала карту метро, надеясь вспомнить кого-то, хоть кого-нибудь, кого она знала в городе, и кто мог бы ей помочь. Название одной улицы заманило ее. С первого взгляда Риверсайд Драйв была не так далеко. Может быть, три мили? Она доберется до нее за сорок пять минут, если поторопится. Сорен дал ей ту визитку, эту чертову визитку, которая осталась в пальто, его друга, который жил на Риверсайд Драйв. Он сказал идти туда в экстренной ситуации. Застрять в городе без денег для нее было похоже на экстренную ситуацию.
Она сориентировалась и поспешила на улицу, оглядываясь вокруг, чтобы убедиться, что отец не наблюдает за ней или не преследует ее. Казалось, она в безопасности, поэтому Элеонор вышла, идя так быстро, как только могла в своих ботинках. Она засунула руки в карманы джинсов, чтобы согреться, и старалась не расплакаться. В глубине души она всегда знала, что ее отец был именно тем, кем она назвала его - куском дерьма, жалким преступником. Но она так отчаянно хотела верить, что он заботился о ней, что скучал по ней, что любил ее. Она ругала себя квартал за кварталом за веру во все то дерьмо, что он ей подсовывал. Все, чего он хотел, это подлизаться к ней, вернуть расположение, заставить думать, что ему не наплевать на нее, и затем заставить лгать.
Температура понизилась, и воздух обжигал ее легкие и нос. Слезы катились из глаз, пока она шла. Она усердно молилась, чтобы друг Сорена сжалился над ней и помог вернуться домой. А если нет, она украдет бумажный стаканчик из магазина и будет просить милостыню, как прижимающиеся к грязным одеялам бездомные люди, мимо которых она проходила.
Наконец, она нашла адрес, который запомнила с визитки. Дом из белого камня с черной металлической отделкой сиял как солнце в свете уличных фонарей.
- Вот черт... - прошептала она. Дом? Это не дом. Это Нью-Йоркский дворец. Она добрых пять минут изучала его, пытаясь запомнить детали. Высотой в три этажа, если не больше. С того места, где она стояла, девушка разглядела смотровое окно в крыше, может, это один из тех причудливых домов с обсерваторией или теплицей или чем-то еще на крыше. Лицевая часть дома была белой, но вся отделка на арочных окнах была черной. На втором этаже был черный балкон, и люди в вечерних нарядах, платьях и костюмах, сновали туда-сюда. Она подошла ближе, набираясь храбрости, и постучала в дверь. Затем она увидела его. В тени дома она заметила черный мотоцикл Дукати.
Сорен? Она не могла поверить, что он был здесь. Диана сказала, что он отправился отмечать День Благодарения с семьей и не вернется до воскресенья. Что он делал на этой вечеринки на Риверсайд Драйв? Она не знала, но, конечно же, выяснит. Подъехал лимузин, и группа девушек в коротких стильных пальто и на шпильках вышли из него и направились прямо к парадной двери. Элеонор последовала за ними, и когда человек у двери впустил их толпу, она проскользнула с ними.
Целых пять минут Элеонор просто стояла в роскошном мраморном фойе и смотрела. Слева от нее в передней комнате дома она увидела женщину в серебряном платье, стоящей перед мужчиной в костюме. Он бросил пачку наличных на низкий кофейный столик. Дюжина людей вокруг них тоже побросали деньги. Женщина стянула платье с плеч, и оно заскользило на пол. Под ним ничего не было. Мужчина в костюме притянул ее на свои колени и проник пальцами между ее ног, покусывая ее шею и плечи. Элеонор старалась не смотреть, но она не могла оторваться от сцены. Он толкнул ее на колени и руки, расстегнул брюки и начал поглаживать себя. Что-то начало напрягаться в ее животе, когда он проник в женщину сзади.
Никто не заметил, как она смотрит из коридора. Да и с чего бы? Трахающиеся люди были слегка заняты трахом. И дюжина людей в комнате с ними лишь подбадривали их и подбрасывали еще больше налички. Люди проверяли свои часы, но не от скуки. Трое, казалось, делали ставки на то, как долго продержится парень. Элеонор наблюдала за девушкой. Ее лицо было пассивным, будто ей было наплевать на то, что она была обнаженной в центре комнаты полной людей, и ее трахали. Элеонор никогда раньше не видела, как кто-то занимается сексом. Она читала об этом в книгах, видела на фотографиях в журналах. Но никогда не видела такого - вживую в реальных цветах и так близко, что смогла рассмотреть голубые глаза женщины.
Мужчина зарычал и вышел из нее. Женщина засмеялась и смела все деньги со стола. Все еще обнаженная в одних черных туфлях она встала и взяла бокал чего-то, вероятно, вина, и выпила его, небрежно вытирая влагу между бедер льняной салфеткой. Казалось, она не спешила надевать платье.
Другая женщина в красном платье закричала, что теперь ее очередь. Она легла на кофейный столик, задрала юбку на талию и прижала колени к груди. Другой мужчина расстегнул брюки и проник в нее прямо на столе. И опять ставки были сделаны.
Элеонор услышала позади себя шаги и обернулась. Пара, на этот раз двое мужчин, вошли в фойе, целуясь и смеясь, вертя что-то в руках. Они не обратили на нее никакого внимания, проходя в коридор мимо главной лестницы. Она последовала за ними, держась на расстоянии, когда они вошли в кухню. Пока она шла за мужчинами, то заглянула в огромную столовую. Обнаженный мужчина лежал животом на огромном резном столе. Женщина, одетая с головы до пят в кожу, ходила вокруг стола и периодически шлепала мужчину по спине какой-то тонкой длинной тростью. Он вздрагивал, и она смеялась. Он кричал от боли, и она смеялась еще сильнее. Она приказала ему перевернуться на спину, и, когда он подчинился, кончил на себя. Женщина в коже забралась на стол между его бедер и начала слизывать сперму с его живота и бедер с наигранной тщательностью, словно кошка лакающая молоко из блюдца.
- Вот черт, - прошептала она себе. - Тотошка, мы больше не в Канзасе...

Глава 15
Элеонор
Элеонор пробралась по коридору к главной лестнице. В другой комнате, в которой был рояль, стояла женщина, закинув ногу на спинку кожаного кресла. Перед ней на коленях находился мужчина и прижимался лицом к ее промежности, пока другой мужчина позади нее играл с ее грудью и сосками. И все это происходило, пока она разговаривала с другой хорошо одетой женщиной, сидящей на изящной черно-белой софе. В каждой комнате этого дома кто-то занимался сексом с кем-то. Элеонор едва могла дышать. Жар наполнял ее живот и стекал по ногам. И даже несмотря на то, что Элеонор была возбуждена увиденным, звуками и ароматами, она не забыла о своей миссии. Она пришла сюда найти Сорена. Она видела его мотоцикл, но здесь ли он? И какого черта католический священник делает на такой вечеринке? И почему ее не пригласили?
Она поднималась по лестнице, пытаясь вести себя так, будто знала куда направляется. Никто не обращал внимания на ее присутствие в доме. Никто не остановил и не попросил показать паспорт или приглашение. Наверху первого пролета Элеонор обнаружила еще больше людей в различных стадиях обнажения, участвующих в различных актах разврата. В кожаном кресле сидела женщина, прижимая рукой ногу к груди и позволяя мужчине, как минимум на двадцать лет старше ее, медленно проникать рукой в ее тело. Женщина хихикала и ерзала, но приподнимала бедра, помогая ему. Двое мужчин в спущенных трусах участвовали в каком-то взаимном минете, оба лежали на полу на боку. Они перегородили дорогу, и Элеонор пришлось перешагнуть через них. Казалось, они ничего не заметили.
Наконец, Элеонор нашла пустую комнату. Нырнув внутрь, она прижала руку к животу, закрыла глаза и вдохнула через нос. Она находилась в доме почти двадцать минут, судя по ее часам, и так и не нашла Сорена. Ее сердце колотилось так сильно, что едва не выпрыгивало из груди. Она никогда не была настолько возбужденной, и это пугало. Она даже не могла определить разницу. Билось ли ее сердце так сильно от страха или желания? Ей захотелось закрыть дверь, запереть ее, лечь на постель и подарить себе оргазм, который так требовало тело.
Дверь в спальню открылась. Из ванной комнаты появился мужчина в одном белом полотенце на талии и капельках воды на коже.
- Привет, - поприветствовал он ее, и на его лице появилась широкая улыбка. Он говорил с акцентом, возможно, австралиец, и, похоже, он не был удивлен, обнаружив странную, задыхающуюся девушку в своей комнате.
- Простите. Я не хотела...
- Все хорошо, дорогая. Как тебя зовут? - Он закрыл дверь и запер ее.
- Эмм. Элли.
- Элли. Красивое имя. Красивая девушка. Я Лаклан. Все называют меня Локи. Все, кроме тебя. Ты будешь обращаться ко мне «сэр». - Он подмигнул, и Элеонор едва не рухнула на колени от эротической силы этого подмигивания.
- Конечно. То есть, да, сэр.
- Тебя прислал Кинг?
Она не знала правильного ответа, поэтому солгала, ответив: - Да.
- Боже, обожаю его. Что предпочитаешь, красавица?
Элеонор понятия не имела о чем вопрос.
- Всё? - спросила она. Так казалось безопасно.
Он рассмеялся, и глубокий теплый звук вызвал волны некого голода в ее животе. Он был порочно привлекателен, и его обнаженное тело состояло почти из одних мышц. На вид ему было около двадцати восьми. У нее пересохло во рту, пока она говорила с ним, и ей пришлось облизнуть губы.
- Очень хороший ответ.
Он положил руки на стену по обеим сторонам от нее и прижался к ее губам. Элеонор замерла на месте, пока он ее целовал. Напор поцелуя вскоре одолел ее страх, и она поняла, что отвечает ему. В восьмом классе у нее был парень, почти две недели. Они ничего не делали, кроме как сбегали из школы при каждой возможности. Ничего подобного. Сейчас ее целовал взрослый мужчина. Достаточно взрослый, чтобы он мог встречаться с ее мамой без недоумевающих взглядов. Он проскользнул руками под ее свитер и обхватил груди. Он потер сосок большим пальцем, и Элеонор едва не кончила от одного прикосновения. Она таяла под его твердым, теплым телом и проникающим поцелуем.
Одной рукой он сжал ее попку, а вторая рука расстегнула бюстгальтер. Он резко ущипнул ее за правый сосок, и она ахнула. Рефлекторно она потерлась о него бедрами, словно что-то искала у него.
- Я буду пороть тебя до полуночи и трахать до рассвета, - прошептал он ей в губы.
- Пороть? - спросила она, и его единственным ответом был смех.
Он обхватил обе груди и сжал их почти до боли. Она крепко зажмурилась, наслаждаясь болью так же сильно, как и удовольствием. Его большие пальцы щелкали по соскам, и его эрекция дергалась у ее живота. Мысленно она представила, как он обнаженный прижимает ее к стене этой штуковиной. Боже, откуда взялись эти мысли?
- У тебя идеальные сиськи, - сообщил он, щипая и перекатывая ее соски. - Идеальный размер.
- Правда?
- Безусловно, - прорычал он ей на ухо. - И идеальная задница, идеальные изгибы. Мне нравятся такие малышки. Крошки.
Он вставлял слова между сильными укусами за шею, достаточно резкими, чтобы она поняла, что завтра будут синяки. Когда он расстегнул пуговицу и молнию на ее джинсах, она вдохнула и забыла выдохнуть.
Стоп. Все, что ей нужно было сказать. Стоп. Она могла. Одно короткое слово.
Стоп.
Она не сказала.
Он засунул руку ей в трусики и прижал подушечку пальца к клитору.
- Хорошая девочка, - Локи шептал ей на ухо. Хорошая девочка? Они встретились минуту назад, и теперь она позволила ему засунуть руку себе в трусики, и он называл ее хорошей девочкой? Это определение «хорошего» ей нравилось гораздо больше словарного. - Хочешь кончить для меня? Будешь паинькой и расслабишься, когда я буду пороть тебя флоггером. Можешь, крошка?
- Стоя?
- Я тебя держу. - Он отвечал низким голосом, его слова были мягкими и обжигающими. И он был таким приятным. Она так долго этого хотела, ощущать прикосновения мужчины постарше. Конечно, не этого мужчину она хотела, но получит то, что имеет.
Палец Локи порхал по ее клитору, дразнил, массировал, ласкал, пока она не обмякла в его руках. Но она не упала. Он крепко и надежно удерживал ее между стеной и своим мускулистым телом.
- Вот оно, крошка. Почти...
Он осыпал ее поцелуями и шептал ободрения. Сейчас она чувствовала, что скажет ему остановиться, скажет отпустить ее. В любую секунду...
Она задыхалась от удовольствия, дрожала от потребности. Все от кончиков пальцев на ногах до зубов, казалось, напряглось и сжалось. Все, что ей нужно было сказать это «стоп», и этот невероятно красивый австралиец отпустит ее. И она хотела, чтобы он остановился.
- Не останавливайся, - прошептала она, когда ощутила, как мышцы сократились внутри.
- Никогда-никогда. - Он снова усмехнулся.
Его палец выписывал маленькие круги по ее плоти. Меньше... меньше... пока, наконец, Элеонор не замерла в его руках, и сильнейший оргазм, который она когда-либо испытывала, сотряс ее до самого основания.
- Вот это моя девочка, - сказал он и снова ее поцеловал.
Локи вытащил руку из ее трусиков.
- Раздевайся. Ложись на постель. Я хочу видеть тебя целиком. - Эти слова прозвучали как приказ, приказ, которому она отчаянно хотел подчиниться.
Он отошел от нее и сорвал полотенце. Она уставилась на него полностью обнаженного и возбужденного. Никогда прежде она не видела голого мужчину так близко. Она почти подчинилась его приказу, когда вспомнила, что пришла сюда из-за Сорена, а не для секса с незнакомцем. Она была девственницей. Она не принимала таблетки. И она была влюблена в другого.
- Эм... Коки. Локи, не важно. Мне нужно в ванную.
- Диафрагма? - Он задумчиво кивнул. - Ванная там, крошка. Не задерживайся.
- Мои, эм, вещи внизу. - Она подтянула джинсы и застегнула их. - Я сейчас вернусь. Держи эту эрекцию. То есть, концепцию.
Она отперла дверь и выскользнула в коридор. Она дала себе три секунды на то, чтобы застегнуть бюстгальтер и тихо офигеть, прежде чем двинуться к лестнице. И за эти три секунды она почти решила развернуться и вернуться в комнату. Если Сорен не собирался трахать ее, может, ей стоит найти того, кто сможет.
Рядом с ней открылась дверь, и в коридор вышла женщина. Она с легкостью могла быть самой красивой женщиной в доме - роскошные темно-красные волосы, искристо-голубые глаза. На ней было элегантное черное коктейльное платье, и все в ней кричало о деньгах и привилегиях. И при всем этом ее вид был подавленный, почти покорный, хотя ее раскрасневшееся лицо светилось каким-то тайным видом удовольствия.
Женщина едва не столкнулась с Элеонор. Она поспешно извинилась и аккуратно спустилась по лестнице. Элеонор заметила движение и повернула голову. В той же комнате, из которой вышла женщина, стоял Сорен.
Он заметил ее в ту же секунду, как и она заметила его. Они молча смотрели друг на друга. В руках Сорена было что-то, черная ткань, которая походила на обычный шелковый платок. Но каким-то образом она поняла, что это было нечто большее.
Из комнаты, из которой она сбежала, появился Лаклан в одних джинсах, на половину застегнутых.
- Крошка? - спросил Лаклан.
Лаклан посмотрел на Сорена. Сорен посмотрел на Лаклана и затем на нее.
- Элеонор? - спросил Сорен.
- Пошел к черту... - выдохнула она. И прежде чем Сорен или Лаклан успели что-нибудь сказать, она убежала. Она сбежала по лестнице и резко остановилась, когда перед ней остановился мужчина. Он перегородил ей путь, и мгновение она просто смотрела на него. У него были темные глаза, оливковая кожа и небрежно вьющиеся волосы длиной до плеч. В другом месте, в другое время, она бы несколько часов пялилась на него, настолько он был красив.
Он улыбнулся ей, но не дружественно. Медленная, холодная и опасная улыбка была на его губах.
Он поднял палец и покачал им в классическом «ц-ц-ц» жесте.
- Детям вход запрещен. - Он практически промурлыкал слова, но она четко услышала угрозу. На мгновение она представила, как царапает его лицо. Но она просто прошла мимо него, ощущая, будто дом позади нее сгорает дотла. Она была раздавлена горем и стыдом, смущением и яростью - внутренней боли, едкой злости. За всю свою жизнь она не чувствовала себя такой дурой. Все это время она целовала землю, по которой ходил Сорен. Она предложила ему свое тело, а он отказал ей из-за этого колоратки на шее. И все это было ложью. Он не был святым. Он был еще одним грешником, как и все остальные. И он трахал эту прекрасную женщину, а почему бы и нет? Кто бы не стал? Элеонор чувствовала себя такой глупой, что почти поверила, что ее отец был прав.
Хотя она и не знала, что делать и куда идти, Элеонор не останавливалась. Она могла замерзнуть по пути в Уэйкфилд, но имело ли это значение? Ей было почти наплевать замерзнет ли она. Отец ударил ее, ударил прямо по лицу. А затем она увидела единственного мужчину на земле, которому доверяла, в спальне с красивой женщиной, в доме, где устроили оргию.
Она хотела плакать, ей нужно было плакать, но она слишком замерзла. Ее тело дрожало так сильно, что она думала, что могла раздробить зубы, так сильно они стучали. Может, она найдет полицейский участок, и какой-нибудь коп сжалится над ней и поможет добраться домой. Она почти рассмеялась при этой мысли. Девять месяцев назад она ненавидела сам вид копов. А теперь обняла бы одного из них, если он остановит ее и спросит в порядке ли она. За последний час температура упала, и все спешили в убежища. А у нее была только улица.
- Элеонор? - Услышала она свое имя, но проигнорировала его. Затем услышала снова и снова проигнорировала. Она остановилась и развернулась. Серебристый «Роллс-Ройс» остановился у тротуара, и рядом с ним стоял Сорен.
- Чего ты хочешь? - спросила она, стоя в пятнадцати футах от него. Она отказывалась подходить ближе, было слишком холодно и слишком страшно возвращаться.
- Садись в машину. Мы все обсудим.
- Уходи.
- Я отвезу тебя домой. У тебя даже нет пальто, и на улице холодно.
- Я в порядке.
- Ты не в порядке, Элеонор. Ты рискуешь получить гипотермию, и что бы ты сейчас не думала обо мне, из-за меня не стоит причинять себе боль.
Он открыл заднюю дверь машины и ждал. Она сделала шаг вперед и остановилась. Ее гордость и злость не позволяли ей сделать еще один шаг вперед.
Сорен шел к ней, снимая свое пальто. Когда он закутал ее в него, она даже не признала его. Обняв теплыми руками за плечи, он провел ее к машине.
- Гипотермия? - спросила она. - Ты и загара не стоишь.
Она села в машину и не смотрела на него, хотя он сел напротив.
Он наклонился вперед и порылся в складках пальто, пока не нашел ее руки. Он взял их в свои и начал растирать, согревая ее кожу своей.
- Хватит, - сказала она. - Я не хочу, чтобы ты меня трогал.
- Я остановлюсь, когда ты согреешься. Ты до сих пор стучишь зубами.
Он укутал ее крепче. Все, что она хотела, это закрыть глаза, заснуть и никогда не просыпаться.
- Можешь сказать, что ты делала сегодня у Кингсли дома? - спросил Сорен.
- Я поехала увидеться с папой, - призналась она. - Он позвонил мне и сказал, что ему вынесли приговор, и он окажется в тюрьме на много лет. Это был мой последний шанс увидеть его.
- Понятно, - ответил Сорен.
Она рвано вдохнула. Все ее тело болело.
- Но он солгал, - продолжила она. - Он не любит меня и не скучает. Он пытался заставить меня отозвать показания. Сказал, что может добиться нового слушания, и если я совру для него...
- Что ты ему ответила?
- Сказала, что он был ослом. Мы поругались, и я убежала, - ответила она, опуская, по какой-то причине часть с пощечиной. Это было слишком унизительно, признаваться в том, что ее ударил собственный отец, будто они были какой-то семейкой на Шоу Джерри Спрингера. - Но я оставила пальто в его квартире, и в нем были деньги.
- Мне жаль, что твой отец так с тобой поступил. Я приказал тебе не видеться с ним и не говорить.
- Я пыталась вам позвонить. - Элеонор ощущала, как тело начало согреваться и расслабляться. Она убрала руки из рук Сорена и прижала их к животу. - Я звонила в церковь. Сегодня вы должны были ответить на мои вопросы. Но Диана сказала, что вас не будет до воскресенья. Вы забыли обо мне.
- Я не забыл и никогда не забуду о тебе. Я собирался сегодня вернуться в Уэйкфилд и навестить сестру завтра утром. Я знал, что твоя мама работает допоздна по пятницам. Я думал, у нас более чем достаточно времени для разговоров.
- Я больше не хочу с вами разговаривать.
Сорен вздохнул и сел прямо. Он повернул голову и смотрел на замерзший город, окружающий их.
- То, что ты видела сегодня... - начал он.
- Стоп, - прервала она. - Я же предупредила, что буду злиться, когда вы еще раз заговорите со мной, как с ребенком. Если собираетесь натянуть эту «не обращайте внимания на человека за шторкой» дерьмо, то выпустите меня из машины прямо сейчас.
- Я никогда не говорил с тобой, как с ребенком. Даже когда ты ведешь себя именно так.
Элеонор не могла смотреть ему в глаза, когда задавала вопрос, который не хотела задавать.
- У вас был с ней секс?
- У тебя был секс с Лакланом?
- Это вас не касается. Я не ваша дочь, и я не ваша девушка.
- Но тебя беспокоит то, что я сегодня делал?
- Вы священник. Вы дали обеты...
- Обеты, которые ты несколько месяцев заставляла меня нарушить с тобой.
- Это другое.
- Почему же?
- Потому что это я, - с болью ответила она. - Потому что вы обещали.
По ее лицу покатились слезы, слезы ревности, стыда и злости.
Она хотела ему возразить, но не смогла. Вместо этого она сняла его пальто, швырнула ему и свернулась на сидении, обхватив колени руками, чтобы согреться. Сорен вздохнул, сложил пальто и положил его рядом с собой.
Они выехали из города, и она поняла, что они возвращались в Уэйкфилд. Она хотела спросить его, почему они были в «Роллс-Ройсе», кто за рулем, что будет с «Дукати» в том доме, и миллион других вопросов. Но она решила наказать его молчанием. Прошло полчаса, и они все еще ни слова не сказали друг другу. Она знала, что он ждал, когда она заговорит. Ладно. Он может ждать всю чертову ночь, если хочет. Она ни слова ему не скажет.
Сорен протянул руку и снова взял ее ладонь в свою. Она ощутила, как тает ее ненависть к нему.
- Малышка, у меня не было с ней секса, - мягко ответил он на ее ранее заданный вопрос. - А у тебя на шее огромный след от укуса. Если он сделал тебе больно, и тебе это не понравилось, скажи мне.
- Нет, - прошептала она, и на секунду посмотрела ему в глаза. - Мне понравилось.
- Понятно, - ответил он, и ей показалось, что она услышала что-то странное в его голосе. Что-то похожее на боль.
- Ревнуете? - спросила она.
- Да.
Она не ожидала этого ответа, и видимо, ее удивление стало явным.
- Не удивляйся так, - сказал Сорен. - Хотел бы я дать тебе все, что ты хочешь. Но даже хороший подарок может быть плохим, если его вручают в неподходящее время.
- И что это значит?
- Значит, что никто не покупает новую машину в восемьдесят.
- Мило, - пробормотала она и кивнула. - Теперь я восьмидесятилетняя старуха. А машина? Секс с вами? Хотите сказать, что я слишком маленькая, чтобы водить вашу машину?
- Возраст - это всего лишь цифра. Зрелость, или ее поразительная нехватка, вот твоя проблема, - продолжил Сорен, казалось, не обращал внимания на то, как сильно ее задели эти слова. - Ты не готова к взрослым отношениям. Неважно, как сильно ты их хочешь, этого недостаточно. И я слишком дорожу тобой, чтобы вести туда, куда ты еще не готова идти.
- Вы хоть представляете, насколько снисходительно это звучит? Я вас хочу. Вы обещали...
- Я не буду трахать подростка в своем приходе, Элеонор.
Элеонор уставилась на него.
- Вы сказали трахать? Вы никогда не материтесь.
- Мне нужно было твое внимание. И я рад ему сейчас.
- Сегодня вы должны были отвечать на мои вопросы, - наконец сказала она.
- Список с собой?
- Никогда не выхожу без него из дома, - ответила она и вытянула сложенный лист бумаги из заднего кармана.
Сорен повернул лист в сторону света. Пока он читал, она слышала только звук своего дыхания.
- Нам нужно поработать над твоими навыками постановки вопроса, - наконец сказал Сорен.
- Вы о чем?
- Ты подрезаешь себе крылья некоторыми формулировками. Никогда не задавай вопрос, ответом на который будет да или нет, когда можно задать открытый. Твой вопрос «почему ваш друг поможет мне?» - хороший вопрос, он ведет к долгому ответу. На твой вопрос «вы девственник?» можно просто ответить да или нет. Думаю, ты хочешь получить более развернутый ответ.
- И как я по-вашему должна спросить?
- Можешь спросить: «Когда у вас был секс в последний раз?», из которого следует, не только был ли он у меня или нет, но и когда он случился. А еще лучше спросить «какова ваша сексуальная история?». Немного по-медицински, но это сработает.
- Я могу переписать список.
- Слишком поздно. Он уже у меня в руках. Ты сегодня поливала палку?
- Нет. Я собиралась это сделать по возвращению домой.
- Посмотри на часы.
Она закатила рукав. Было 00:07 ночи. Она пропустила последний день полива.
- Черт, - выдохнула она и обхватила голову руками.
- Я не хотел этого, Элеонор. Я никогда этого не хотел. Не так. Но, возможно, Библия была права в этом случае: розги пожалеешь - ребенка испортишь.
Она посмотрела на него глазами полными слез.
- Будете меня бить?
- Не сегодня, - односложно ответил он. - В ночь, когда мы заключили с тобой небольшую сделку, я сказал тебе, что нет ничего, чего бы я не сделал ради твоей защиты. И я говорил серьезно. Поэтому ты должна простить меня за то, что я делаю это сейчас.
- Делаете что?
- Raro solus, nunquam duo, semper tres. - Сорен говорил так, словно цитировал что-то.
- И что это значит?
- Это старое иезуитское правило, которое в нас вбивали. Фигурально, конечно же. Оно значит «редко один, никогда двое, всегда трое». У иезуитов есть правила против того, что они называют особой дружбой. В семинарии мы общались группами по трое или больше. Считалось опасным находиться наедине с другим человеком, даже с другим священником.
- Почему? Они думали, вы начнете заниматься безумный гейским сексом, как только останетесь наедине?
- Да.
- И вы занимались?
- Нет. Хотя мне не раз предлагали.
- Вот так удивили.
- Но все же я считал это правило бессмысленным. Теперь я его понимаю. У нас с тобой особенная дружба. И она должна закончиться.
- Закончиться? - Ее голос дрогнул на этом слове.
- Я сказал, если ты будешь поливать эту палку каждый день в течение шести месяцев, то отвечу на твои вопросы. И ты не справилась с этой задачей. И не получишь свое вознаграждение. Я сказал, что ты должна навсегда подчиниться мне, и я дам тебе все. Ты ослушалась меня и отправилась к отцу, а сейчас страдаешь из-за последствий. В обозримом будущем Диана будет руководить твоими общественными работами. Эта наша особенная дружба будет прекращена до того дня, который я надеюсь, наступит, когда ты будешь готова к взрослым отношениям. И говоря взрослые, я не подразумеваю секс. Я говорю об отношениях между равными партнерами.
- Вы о чем? Мы больше не можем быть друзьями?
- К сожалению, да, именно об этом я и говорю. Безусловно, я все еще буду твоим священником. И если и когда тебе понадобится священник, я буду рядом, но только в этой роли. Иди, Элеонор. Будь нормальным подростком еще год или два. Иди и повзрослей.
- Год или два? - Это прозвучало, как наихудший тюремный приговор. Больше никаких длинных разговоров в хорах? Больше никакой помощи с домашними заданиями? Больше никакого какао, когда она сражалась с заданиями по математике?
- Я священник, а не твоя нянька.
Элеонор просто смотрела на него. Даже в тусклом свете мелькавших фонарей она видела, каким жестким стал его взгляд. Его лицо было холодным и непроницаемым, как гранит. Вся любовь, вся забота и сострадание испарилось.
- Вы бездушный ублюдок, - выпалила она, заставляя себя не плакать. - Вы знаете это, верно?
- Да. И лучше если ты узнаешь об этом сейчас.
«Роллс-Ройс» остановился в конце ее улицы, достаточно далеко, чтобы мать не увидела откуда она пришла, достаточно близко, чтобы она находилась на морозе одну или две минуты.
Она хотела еще что-нибудь сказать ему, хотела просить изменить его решение, хотела сказать, как сильно его ненавидит. Но она просто открыла дверь.
- Элеонор, - позвал Сорен, прежде чем она покинула машину.
Она посмотрела на него и увидела тень тоски в его глазах.
- Что?
- Мне будет больнее, чем тебе.
- Хорошо.
Она оставила его одного в «Роллсе».
Как можно тише она достала запасной ключ из-под коврика и открыла заднюю дверь. Элли закрыла ее за собой и замерла, когда услышала голос в темноте.
- Хочу ли я знать, где ты была? - спросила мать.
Элеонор медленно повернулась лицом к маме, которая включила свет на кухне. И снова Элеонор ослепили флуоресцентные лампы допроса.
- Прости, мам. Я не думала, что так задержусь.
Ее мать стояла в дверях в своем грязном белом халате и тапочках. Разочарование сжало ее губы в тонкую линию.
- Это не ответ.
Элеонор подбирала слова и решила рассказать правду, по крайней мере, половину правды.
- Папа звонил. Сказал, что ему вынесли приговор. И это мог быть последний шанс его увидеть.
- Ты поехала увидеться с отцом? Ох, Элли.
- Да, мам. Прости. Я скучала по нему. Но это было глупо. Он не хотел меня видеть. Он хотел, чтобы я солгала ради него. Я сбежала и оставила у него пальто.
- В это я могу поверить. Но тебе это не поможет.
Она указала на шею Элеонор, где остался след от укуса Лаклана. Должно быть, у нее засос размером с Делавэр, судя по тому как сильно он кусал и целовал ее.
Черт.
- Мам, ничего не было. Клянусь, я не...
- Мне все равно, - прервала мама и подняла руку. - Мне теперь все равно. Я сказала тебе в ту ночь, когда тебя арестовали, если ты снова вытворишь что-то подобное, с меня хватит. Я прихожу домой с работы, а тебя нет. Ни записки. Ничего. Я позвонила Джордану, тебя и там нет. В школу. В церковь. Ничего.
- Я заблудилась в городе. Ушло много времени, чтобы добраться домой.
- Я не знаю, зачем ты вернулась домой. Очевидно, ты здесь не можешь находиться. Не можешь, если сбегаешь к отцу, с которым я запретила тебе иметь какие-либо контакты.
- Он сказал, что я могу не увидеть его несколько лет.
- И это так плохо?
- Я думала, да. Теперь понимаю... Я больше не хочу его видеть. Прости. Ничего не произошло...
- Оставь это. Независимо от того, как сильно я забочусь, ты все равно уходишь и делаешь все, что хочешь, с кем хочешь. Значит, я перестану переживать. Я даже не буду тебя наказывать. Вот как сильно я сейчас переживаю.
- Нет, мам, не будь такой. Пожалуйста, не надо... - Слезы хлынули из ее глаз. - Не отказывайся и ты от меня.
- И я? Кто еще от тебя отказался?
- Я сделала кое-что глупое, и теперь Отец Стернс не будет контролировать мои общественные работы.
- Тогда он умен. Ты пробежалась по нему и его чувствам так же, как делаешь это с остальными, кто заботится о тебя и помогает.
- Мам... - Элеонор шагнула вперед, но мама отступила назад.
Мать смотрела ей прямо в глаза.
- Когда ты была маленькой, ты всегда называла меня «мамочка». И ты улыбалась, когда говорила. Теперь «мам». И никогда не улыбаешься.
- Пожалуйста... - Элеонор даже не знала, о чем она просила.
- Иди в постель, - устало ответила мать. - Или нет. Делай все, что хочешь. Как и всегда.
Мать повернулась к ней спиной и выключила свет, будто Элеонор не стояла посреди кухни.
Она едва держалась на ногах от шока и горя, не зная, что делать. Она потеряла священника, отца и мать за одну ночь. Кто у нее остался? Кто-нибудь? Что-нибудь?
В темноте она нашла дорогу в спальню и, не раздеваясь, легла под одеяло. Она подтянула одеяло к подбородку и закрыла глаза.
- Ты там? - прошептала она Богу и ждала, надеялась, молилась, чтобы был кто-то, кто от нее не отказывался.
Но Бог не отвечал.

Глава 16
Нора
- Какого года эти слезы? - спросил Нико, прикасаясь к ее лицу. - 1993 года? Или недавние?
Нора скромно улыбнулась.
- Ты винодел. Как считаешь?
Нико поднес влажные пальцы ко рту и слизал их.
- Каким бы ни был год, с уверенностью могу сказать, что он был тяжелым.
- Тот год был трудным, - согласилась она. - Как и эта неделя. Я много раз задавалась вопросом, смогла бы я предотвратить это. Много обращений к Богу, чтобы он отменил произошедшее. Даже сейчас я ощущаю то ужасное отчаяние: «Боже, я отдам все, променяю все, чтобы испытывать что-то, кроме этой боли».
Она закрыла глаза и снова глубоко вдохнула. Боже, помоги ей, завтра она сделает все, чтобы не развеивать этот прах.
- Но, - продолжила она, возвращаясь в настоящее, - даже в ту ночь, когда я лежала в своей постели одна, я знала, что соберусь. И, может, понимание этого было признаком надежды.
- Как долго он наказывал тебя за встречу с отцом? - спросил Нико.
- Долго. - Нора села, а Нико перекатился на спину. Она все еще была в сорочке, но Нико лежал обнаженным, простыни собрались на его бедрах, а грудь была голой и манящей. - Когда ты подросток, каждый день без желаемого кажется вечностью. Твое сердце находится под увеличительным стеклом в этом возрасте, все раздувается в размерах.
- Как долго вы не разговаривали друг с другом после той ночи?
Нора окунулась в то ужасное время. Она помнила его чрезвычайно темным, холодным и по-зимнему снежным. Улицы стали серыми от слякоти и опасными из-за льда. Но там, в ее коробке с темными воспоминаниями, лежала одна сияющая звезда.
- До Рождества, - ответила она. - Несколько недель спустя мы отправились на полуночную мессу, и мы с Сореном объявили часовое перемирие. Думаю, мама сказала ему, что папе вынесли приговор - пятнадцать лет строго режима. Он знал, что я нуждалась в помощи, чтобы справиться с этой новостью. Мы поговорили. Он вручил мне Рождественский подарок.
- Что он тебе подарил?
- Медальон Святой Луизы, - ответила Нора, улыбаясь при воспоминании. - Мое второе имя - Луиза. И день ее почитания 15 марта, мой день рождения.
- Хороший подарок.
- Он позволил немного поплакать на его плече. Этот подарок был еще лучше. И после этого раза в марте мы снова начали общаться.
- Что произошло в марте?
- Ничего, - ответила Нора. - И все. Я прогуляла школу и пошла на прогулку. По какой-то причине мои блуждающие ноги завели меня в «Пресвятое сердце». Я не думала, что увижу в тот день Сорена, но он был там, у дома священника... во дворе... сажал деревья... в джинсах и белой футболке.
- Ты помнишь, во что он был одет в тот день?
- Я помню все. Я никогда не видела Сорена в чем-то другом, помимо его сутаны и воротничка. Я думала, он даже спит в облачении священнослужителя. Но черт... - Она улыбнулась Нико. - Под его ногтями была грязь. Как и у тебя, когда мы познакомились.
- Я работал в тот день. Я работаю каждый день.
- И мне это нравится. Мне нравятся мужчины, которые не боятся запачкать руки.
- Он разозлился из-за того, что ты пришла к его дому?
Нора покачала головой:
- Я могу посчитать на пальцах одной руки случаи, когда Сорен действительно был на меня зол. И то, когда я делала что-то опасно глупое или глупо опасное. Нет, в тот день он... Скажем так, он не был зол. В марте исполнилось четыре месяца с тех пор, как он сказал мне уйти и повзрослеть. Все, что произошло в прошлом году, уже казалось сном, будто я не могла поверить в то, что все было на самом деле.
Она вспомнила, как стояла за забором, а Сорен по другую сторону. Они разговаривали несколько минут, и по тому, как он говорил, как смотрел на нее, она поняла, что не она одна помнила все, как сон.
- После того дня, не важно... - Грудь Норы слегка приподнялась. - Ничего. Ничего еще несколько месяцев, месяцев и месяцев. Ни разговоров, ни прикосновений, ничего. Мы с Сореном снова стали незнакомцами. И это не было ужасно. Я не сидела в комнате годами и не смотрела в окно. Я ходила в школу, получала хорошие отметки, рвала жилы, чтобы закончить общественные работы. Мне не разрешили получить водительские права до восемнадцатилетия, но секретарь Сорена, Диана, давала мне уроки вождения. Я справилась. Весело не было, но я пережила.
Нико перевернулся и пододвинулся к ней поближе. Он подхватил ее под колени и заставил ее ноги обнять его за талию, так, чтобы они сидели лицом к лицу. Она расслабилась в кольце его сильных рук и положила подбородок ему на плечо.
- Я рад, что ты пережила это, - сказал он. - Иначе тебя бы здесь не было.
- О, я пережила. И забавно то, что когда я стала писателем, я поняла, что сделал Сорен и почему.
- И почему же?
- Это писательский прием, - объяснила она. - Ты узнаешь, чего больше всего боится твой герой, и заставляешь его столкнуться со страхом лицом к лицу.
- Это то, что он сделал с тобой?
- Потерять его, потерять его любовь - были моими самыми большими страхами. И он заставил взглянуть им в лицо. Я столкнулась с ними и пережила их. И в конечном итоге...
Нора замолчала, чтобы поцеловать Нико в шею, только потому, что хотела этого.
- В конечном итоге, это время превратило меня в ту, как сказал Сорен, какой я и была.
- И в какую?
Нора отклонилась назад и подарила Нико самую опасную улыбку. Она подняла палец вверх, указывая ждать. Нико изогнул бровь. Она выскользнула из его рук, из постели, и достала что-то из своего чемодана.
Красный стек.
Она держала его перед собой, кончик указывал на центр груди Нико.
- Опасную, - ответила она.
Нико улыбнулся, его губы приоткрылись, дыхание участилось.
- Видишь ли, - начала она, скользя концом стека от груди до выемки на его горле, - когда ты сталкиваешься со своим самым большим страхом и одолеваешь его, чего еще бояться?
Нико облизнул губы. Его грудь вздымалась и опадала.
- Отвечай. - Нора поддела стеком его подбородок и заставила поднять голову на дюйм.
- Ничего, - ответил Нико.
- Моим самым большим страхом была жизнь без Сорена, и я жила. И я больше этого не боюсь, теперь мне больше никто не нужен. Я хотела его, но не нуждалась в нем. А он нуждался.
- В это я поверю, - сказал он.
Нора посмотрела на него.
- А теперь, Николя Делакруа, раскрой мне свой страх.
- Я боюсь, что это будет наша единственная ночь вместе, и до конца своей жизни я больше не встречу такую женщину, как ты.
- Еще одну ночь не обещаю, но гарантирую, ты больше никогда не встретишь такой женщины, как я.
Она не добавила, что встреча с такой же женщиной, как она, не была к лучшему.
Хотя, он так не считал. Улыбка, сексуальная и приглашающая, украсила его губы.
- Докажи.
- Доказать?
Ну что же, если он настаивает...
Нора обхватила Нико за затылок и повернула лицом к себе.
- Ты сделаешь мне больно? - спросил он, в его голосе в равных частях смешался страх и предвкушение.
- Не сегодня, - ответила она, вспоминая ту ночь, когда спросила у Сорена почти то же самое, и он ответил ей точно так же. - Сегодня только удовольствие.
Она поцеловала Нико со всей страстью, которую может испытывать только раненый, отчаянно жаждущий излечиться. Она целовала его так, будто в его губах был смысл жизни, и, если она поцелует его достаточно крепко, достаточно сладко и достаточно долго, он прикоснется к ее губам, и она сможет схватить его зубами и проглотить.
Нора толкнула Нико на спину, не разрывая поцелуя. Он хотел обнять ее, но она перехватила его запястья и прижала к постели над его головой.
- Держи их здесь, - приказала она. - Не двигайся. Я хочу, чтобы ты кончил.
- Я весь твой, Нора.
Ей нравилось, как он произносил ее имя.
- Я должна заставить тебя называть меня Госпожой.
- А ты хочешь быть моей Госпожой?
- А тебе бы понравилось?
- Принадлежать тебе, быть твоей собственностью было бы моей ожившей мечтой. Но, раз я не принадлежу тебе, тогда будешь просто Норой.
Ей стало неловко от того, как сильно на нее повлияли слова Нико.
- Тогда просто Нора, - повторила она. - А теперь будь паинькой и не кончай, пока я тебе не разрешу.
Он кивнул и уставился в потолок, пока Нора раздвигала его колени в стороны и садилась между ними. Она облизнула кончики пальцев и медленно проникла в него. Она погрузилась глубоко, но не слишком. Она остановилась, когда Нико ахнул от удовольствия.
- Хорошо?
- Parfait. - Он продолжал смотреть в потолок, будто ему было стыдно смотреть на нее, пока она так интимно прикасалась к нему.
- Хорошо. - Она вытащила пальцы из его узкого прохода и схватила стек. Повертев им, она сжала его пальцами четко по середине. Осторожно она ввела узкую ручку на несколько дюймов в него.
- Видишь? - сказала она, и помассировала местечко внутри. - Стеки созданы не только для боли.
Нико ничего не ответил. Очевидно, он потерял дар речи. Нора взяла его член в ладонь и погладила его невероятную твердость. Затем она опустила голову и провела языком от основания до головки, и затем вниз по всей длине ствола.
Нико зарычал и впился в простыни. Больше всего она любила заставлять прекрасного мужчину извиваться.
- Ты когда-нибудь был с женщиной, которая трахала тебя в зад и в то же время сосала член? - Она остановилась, чтобы спросить.
- Да, если пальцы считаются.
- Считаются. Но не переживай. Я еще не закончила.
Она глубоко вобрала его в рот. Жестко, сильнее, так сильно, что он застонал.
- Ты готов кончить? - спросила она на французском. Это было одно из первых предложений, которому ее научил Кинсгли.
- Oui.
- Пока нет, - мурлыкая, ответила она. - Пока... еще... нет...
Она лизнула его еще несколько раз ради собственного удовольствия, смакуя бархатистую кожу, землистый вкус, его толщину на своем языке. Аккуратно она вытащила стек из его тела.
Оторвавшись от него, она сжала его в руке и скользила по длине долгими неторопливыми движениями.
- Задержись там, - приказала она. - Держись на самом краю оргазма и оставайся там. Ты там?
Нико кивнул и крепко зажмурился.
- Будь там, на краю, прочувствуй насколько этот край острый, Нико.
- Больно, - прошипел он сквозь стиснутые зубы.
- Знаю. Иногда удовольствие может быть больнее, чем боль. Через три секунды я позволю тебе кончить.
Она протянула руку и взяла пустой бокал вина с прикроватной тумбочки.
- Un... deux... trois, - посчитала она и поднесла бокал к головке. Он излился в него, покрывая стенки семенем и содрогаясь от интенсивности освобождения.
После того, как она собрала каждую его капельку, Нора поднесла бокал на свет от камина.
Нико открыл глаза и оперся на локти, наблюдая за ней.
Она взяла откупоренную бутылку «Розанеллы» и налила немного вина в бокал. Нора поболтала вино, позволяя ему омыть стенки бокала.
- Два плода твои трудов в одном бокале, - сказала она. - Santé.
Она поднесла бокал к губам.
- Нора... - Нико выдохнул ее имя.
В три больших глотка она выпила вино.
- Мой любимый урожай, - ответила она.
Нико сел и смотрел на нее, его грудь быстро вздымалась и опадала.
- Ты победила, - сказал он.
- Я знаю, - ответила она и поставила бокал. - А еще у меня есть забавный трюк с виски, но я больше не пью крепкий алкоголь. Зак мне запрещает.
Не говоря ни слова, Нико опрокинул ее на спину и поцеловал с шокирующей, поразительно страстью. Его язык погружался в ее рот, словно пытался распознать собственной вкус на ее языке.
- Ты опасная, - прошептал ей в губы Нико. - Ты можешь заставить мужчину хотеть того, чего он не сможет получить.
Нико рвано вздохнул, будто пытался успокоиться. Он оторвался от нее и вытянулся на кровати рядом.
- Поговори со мной, прежде чем я привяжу тебе к кровати и никогда больше не выпущу отсюда, - сказал Нико.
Нора рассмеялась и повернулась на бок лицом к нему.
- Я должна рассказать тебе, как познакомилась с твоим отцом, - ответила она. - По-настоящему познакомилась с ним.
- Каким он был?
- Совсем не похож на тебя, - ответила она.
- Это плохо?
- Нисколько. Дом, в который я вошла, где была дикая оргия, был домом твоего отца.
- Откровенно признаюсь, я никогда не был на оргии. Хотя приближаются дни урожая и топтания винограда.
Нора улыбнулась. Ей бы понравилось быть с Нико во время сбора урожая. Может, она убежит с ним. Если ей позволит совесть.
- Ты будешь рад услышать, что с нами была пара-тройка бутылок «Розанеллы», когда я, наконец, познакомилась с твоим отцом.
- У него хороший вкус в вине и женщинах. - Улыбнулся ей Нико. - Где вы были?
- Ни за что не угадаешь, учитывая, что твой отец был здесь. Но наш с Кингсли первый разговор из всех возможных мест состоялся в церкви.

Глава 17
Элеонор
Элеонор разгладила платье в последний раз, поправила гипсофилу, которую парикмахер вплел ей в волосы, и взяла букет из красных роз. Заиграл менуэт Баха в соль мажоре, и после успокаивающего вдоха она шагнула на красную дорожку и направилась по проходу к Сорену.
Вчера она тренировала на репетиции походку. Правая нога вперед, приставить левую, остановиться. Левая нога вперед, приставить правую, остановиться. Она повторяла эти инструкции про себя снова и снова. Слова вынуждали ее шагать медленно, хотя она хотела побежать по проходу и упасть в объятия Сорена.
У алтаря она мельком посмотрела Сорену в глаза и заняла свое место слева перед прихожанами. Четыре остальные подружки невесты присоединились к ней.
Вся церковь встала, когда в дверном проему появилась Диана, в великолепном белом платье и фате. Элеонор смотрела поверх плеча Дианы на заднюю стену «Пресвятого Сердца». Она не хотела смотреть на нее, на невесту, и не хотела смотреть на Джеймса - жениха. Она хотела смотреть на Сорена, священника, но, если девушка переживет церемонию, не превратившись в пенька с глазами, ей придется смотреть куда угодно, кроме него. Поскольку просто исчезнуть ей было нельзя, она полностью игнорировала свадебное торжество.
Сегодня она ощущала себя посмешищем. Почти год назад Сорен выгнал ее из своей жизни, возвел стену вокруг себя и приказал оставаться за ней. «Иди и будь нормальным подростком», - сказал он. И она ушла от него. За несколько месяцев они не сказали друг другу ни слова. А теперь она стояла у алтаря, и он проводил брачную церемонию для кого-то другого.
Ей некого было винить кроме самой себя за эту боль, которую она испытывала, пока наблюдала, как Сорен проводит обряд венчания его секретарши. Диане потребовалось пятая подружка невесты, чтобы соответствовать количеству друзьям жениха. Сначала Элеонор ей отказала, понимая, насколько болезненно это будет, но Диана умоляла и уговаривала ее, так как та давала ей уроки вождения в прошлом году, и Элеонор чувствовала себя обязанной. Она не могла отдать ей деньги за бензин, поэтому надела чертово платье, натянула фальшивую улыбку и пошла по проходу церкви к мужчине, которого любила больше самой жизни, с каждым шагом осознавая, что никогда не сыграет свадьбу с ним.
Хождение по разбитому стеклу было бы менее болезненным, чем путь к алтарю.
Сорен начал церемонию с цитат из Библии о любви и преданности, которые заставляли всех в церкви вздыхать и плакать, но Элеонор игнорировала его. За последний год она стала в этом профи.
Во время свадебного приема Элеонор сидела с двумя самыми молодыми свидетелями жениха, пила шампанское и делала вид, что флиртует. Сорен задержался на час и разговаривал с людьми. Естественно он игнорировал ее. Игнорировал ее так же, как и она его. Она знала, он ее игнорирует, потому что девушка наблюдала, как мужчина игнорировал ее весь этот час.
- Мне нужен еще один бокал, - сказала Элеонор, и младший брат жениха, который, очевидно, влюбился в ее декольте, поспешил принести ей еще один бокал шампанского.
Сорен покинул прием, и Элеонор танцевала со свидетелем. Она хотела пойти домой и лечь спать, но пообещала остаться до самого конца.
К утру вечеринка, наконец, закончилась. Диана и Джеймс пробежали под градом из риса к ожидающему их лимузину. Десять минут спустя зал приемов опустел. Не прошло и года.
Элеонор вошла в кладовку, которую она заполняла весь прошлый год, и вырыла сумку с одеждой, которую спрятала здесь. Девушка выдернула цветы из волос и бросила их в мусор, затем выскользнула из юбки ее наряда подружки невесты, состоящих из двух вещей. Она натянула джинсы и втиснула ноги в теннисные туфли, вздыхая от радости избавиться от них. С лифом платья без рукавов оказалось сложнее. Она не могла расстегнуть молнию. Чертова Диана и ее «платье А-образного силуэта из двух частей, с ампирной талией - боже мой, Элли, оно так тебе идет» дерьма. Они все должны были быть в джинсах и футболках.
Она громко зарычала и грубо выругалась. И в наступившей после этого тишине услышала мужской смех.
- Элеонор, тебе нужна помощь?
Сорен? Какого черта? Она закатила глаза и повторила очередную провальную попытку расстегнуть молнию.
- Я застряла в платье. У вас есть ножницы или нож, или пистолет, что-нибудь?
- Тебе нужен пистолет, чтобы снять платье?
- Как только я его сниму, я избавлю его от страданий.
- Все так серьезно? - Сорен вошел в кладовку. Она посмотрела на него через плечо. Он уже сносил ей крышу своим видом в джинсах и футболке. За все время, что он служил в «Пресвятом Сердце», она только два раза видела его без пасторского облачения. Если бы Папа увидел Сорена в джинсах, Его Высокопреосвященство, скорее всего, приказал бы всему духовенству перейти на эту униформу. Посещаемость церквей резко бы увеличилась.
- Я в ловушке.
Сорен изогнул бровь.
- Повернись.
- Вы собираетесь его разрезать? В скорую надо звонить?
- Подними волосы и стой смирно.
Она запустила пальцы в волосы и держала их, пока Сорен взял ткань платья и оттянул от ее кожи. Спустя несколько секунд дерганий, молния, наконец, поддалась.
Элеонор попыталась закончить все сама, но, казалось, он намеревался до конца расстегнуть молнию. Как она могла спорить с ним, особенно когда его пальцы касались обнаженной кожи на ее пояснице?
- Лучше? - спросил он.
- Слава Богу. Думала, что умру в этом дурацком платье. - Сорен повернулся к ней спиной, пока она снимала остатки платья, надела лифчик и натянула белую футболку.
- Платье не дурацкое. Ты прекрасно в нем выглядела.
- Прекрасно? Этот корсет на платье поднял мне сиськи под самую шею.
- Но сделал это прекрасно.
Элеонор запихнула платье в сумку и собрала волосы в хвост, не отрывая от него глаз. Она хотела быть счастливой из-за того, что он здесь и говорит с ней, но не могла преодолеть злость. Год равнодушия нельзя простить за один комплимент ее сиськам.
- Что вы здесь делаете? Разве вы не должны быть прикованы к постели с Иисусом?
Сорен наблюдал за тем, как она доставала мусорные пакеты из-под раковины.
- У меня есть компания. Я заметил, что горит свет. Что ты здесь делаешь?
- Убираюсь.
- Убираешься?
Элеонор отнесла пакеты в приемный зал и начала собирать в них пластиковые тарелки и бумажные стаканчики.
- Диана была добра ко мне, - начала Элеонор. - Она правда милая. Давала мне уроки вождения, раз я не могу получить права до конца испытательного срока. Я не могла себе позволить настоящий свадебный подарок, поэтому сказала, что уберусь в зале, и ее семье не придется этим заниматься.
Она свернула в шар бумажную скатерть.
- Что? - спросила она.
- Я ничего не говорил, - ответил он.
- Вы пялитесь на меня, Отец Стернс, - заметила она, выделив саркастическим тоном его титул.
- Да.
- Почему?
- Я пялюсь на тебя потому, что ты без всяких усилий стала очень добрым и щедрым человеком.
- Можете засунуть доброту и щедрость себе в задницу.
- И еще я пялюсь на тебя потому, что ты невероятно красивая.
Элеонор уронила пакет на пол.
- Сорен. Серьезно. - Ее живот скрутило. Она хотела плакать и кричать, и целовать его, и убить его, и все одновременно.
- Когда ты не пытаешься быть красивой, ты выглядишь красивой. Когда ты стараешься быть красивой, ты выглядишь сногсшибательно.
- Я вас ненавижу.
- Нет, не правда.
- Может, и нет, но я пытаюсь.
- Я не виню тебя, Малышка. - Он подошел ближе, и Элеонор подавила желание отступить.
- Итак, мы вернулись к этому сейчас? - поинтересовалась она, присев на край стола и скрестив руки на животе.
- Вернулись к чему?
- Вернулись к честности друг с другом? Щелкнете пальцами, и прошлый год просто исчезнет?
Сорен протянул руку и щелкнул пальцами у ее уха. Она вздрогнула от звука.
- Вот так, - сказал он.
- Несколько месяцев вы вели себя так, будто меня не существовало. Почему сегодня?
- По двум причинам, - признался он. - Во-первых, тебе кое-что нужно знать. Во-вторых, во мне целая бутылка вина.
Элеонор уставилась на него.
- Вы пьяны?
Сорен поднял руку. Его большой и указательные пальцы разделял дюйм.
- Так много?
Сорен слегка увеличил расстояние.
- Вот так будет чуточку точнее, - ответил он.
- Здорово. Тогда мне будет легче вас соблазнить, - сказала Элеонор, наблюдая за тем, как сильно она могла на него надавить.
- Позже. Сначала нам надо поговорить.
- Говорите, пока я буду убираться. - Ну и что, что он пьян, стоит здесь такой роскошный, и она скучала по нему так сильно, что ее руки дрожат от одной беседы с ним? У нее была работа.
- Тебе помочь?
Она подняла пакет.
- Это мой подарок Диане, а не ваш. Я должна сделать все сама, иначе это будет жульничество.
- Я чувствую себя бесполезным, стоя просто так.
- Вы и так бесполезны.
- Я могу что-нибудь сделать, чтобы стать менее бесполезным?
- Трахните меня на столе для подарков?
Сорен так уставился на нее, что она рассмеялась.
- Ладно. - Она указала на угол комнаты. - Можете включить какую-нибудь музыку.
- С этой работой я справлюсь. - Диджей, так же известный, как кузен невесты Томми, оставил все музыкальное оборудование. Он приедет утром, чтобы его забрать. - Или нет.
Элеонор смотрела, как он перелистывает стопку CD-дисков.
- Что такое?
- Кошмарный музыкальный выбор. Что это? - Сорен протянул диск со знакомой обложкой.
- Dr. Dre.
- Он слушает медицинского специалиста?
- Он рэпер.
- А это? - спросил он.
- 4 Non Blondes. Очевидно, вас бы не взяли в эту группу.
- Не особо то и хотелось, - ответил он таким сухим тоном, что ее щеки заныли от смеха.
Сорен пересмотрел еще несколько дисков.
- Как люди танцуют под эту музыку? - сказал он шокировано.
- Это для танцев по пьяни, а не для вальса. - Она знала, что оправдание было слабым, но не намеревалась сегодня защищать современную музыку. Не тогда, когда слушала радиостанцию с классической музыкой каждый вечер перед сном, чтобы узнать кое-что о музыке, которую Сорен так самоотверженно играл на пианино. Последний купленный ею диск был собранием музыки эпохи барокко.
Он поднял диск.
- Наконец-то, - сказал он. - Приличная музыка.
- Что вы нашли? Баха? Бетховена? Вивальди?
- Стинга.
Элеонор прыснула со смеху.
- Вам нравится Стинг?
- А кому он не нравится? Он музыкант всех времен и народов.
- Не верится, что вы о нем вообще слышали.
- Элеонор, я провел десять лет в семинарии, а не в пещере.
Заиграла музыка, и зал заполнился прохладными грустными звуками голоса Стинга, которому всегда удавалось ускорить ее пульс и понизить давление одновременно.
- У музыки, - начал Сорен, идя к ней, - есть мелодии и темы. Это не просто сборник шума и ругательств, выстроенных на басовую партию.
- Боже, да вы сноб.
- Виновен. А теперь перестань убираться.
- Почему?
- Потому что я так сказал, и я не говорил о том, что ты свободна от клятвы подчинения мне. Подчинись мне.
- Пожалуйста, прикажите мне ударить вас? Этому приказу я подчинюсь.
- Возможно, позже. У меня нет ничего, кроме уважения к твоим садистским наклонностям.
Со стоном Элеонор бросила пакет на пол и уперла руки в бока. Она ненавидела то, как сильно любила его приказы, как сильно скучала по ним.
Он нежно взял ее за запястье и положил ладонь на свое плечо.
- Что вы делаете?
- Танцую с тобой. Не по пьяни, а нормально.
Он взял другую ее руку и сделал первый шаг похожий на вальс. Он сделал один круг по танцполу и остановился в середине. Он изучал ее лицо, его взгляд был проникновенным и интимным.
- Она ушла, - сказал Сорен, его голос был мягким от удивления.
- Кто? - спросила Элеонор.
- Девочка. Она ушла. Куда она ушла?
Элеонор устало улыбнулась.
- Я убила ее, - ответила она, словно извинялась. - Вы сказали повзрослеть. Я повзрослела. Она ушла. Я здесь.
Она протянула руку, чтобы пожать руку Сорена. Но он поднял ее ладонь к губам и поцеловал тыльную сторону, затем перевернул ее и поцеловал в центр. Она ощутила влияние этого поцелуя до самых пальцев ног.
- Тебе нравится, - сказал он, заметно удивившись ее реакции.
Элеонор отдернула руку. Не потому что хотела, а потому что не хотела, чтобы он знал, как он на нее влияет.
- Значит... вы умеете танцевать? - спросила Элеонор, и Сорен повел ее в еще одном медленном круге.
- Да.
- Этому учат в семинарии?
- Нет.
Он едва улыбнулся, вытянул руку и изящно покрутил Элли.
- Вы знаете, что эта песня о прелюбодеянии, верно? Вы не должны под нее танцевать, - подразнила она, пытаясь спрятать то, как наслаждалась прикосновениями его рук.
- Элеонор, я совершал прелюбодеяние. Можно сказать, что я выдержу песню об этом.
Элеонор остановилась как вкопанная.
- Погодите. Вы изменили? Когда?
Несколько мгновений Сорен молчал. Он опустил руки, и Элеонор отошла от него.
- Когда мне было восемнадцать, Элеонор. Когда я был женат.
Элеонор утратила способность говорить. Она отступила от него, и Сорен выключил музыку.
- Вы были женаты?
- Да. Недолго и несчастливо.
Колени Элеонор едва не предали ее. Она пододвинула стул и села.
- Расскажите мне все, - приказала она.
Сорен пододвинул еще один стул и сел в футе напротив нее.
- Первое, что я скажу тебе, что мой брак, каким бы он ни был, не должен беспокоить или волновать тебя. Это просто факт из прошлого. У меня нет причин скрывать его и несколько веских причин, чтобы рассказать о нем. Вот о чем я хотел с тобой поговорить.
Элеонор не нужно было говорить, какие причины он имел в виду. Сорен, рассказывающий всему приходу о браке со взрослой женщиной, было бы сродни большой вывеске, говорящей, что он гетеросексуальный мужчина в полном расцвете сил. В наши дни люди с подозрением относились к католическим священнослужителям, она не могла винить его за то, что он не хотел пролить свет на эти тайны своей жизни.
- Новость о моем браке вскоре станет общеизвестной, и я хотел, чтобы ты услышала о нем от меня, а не от кого-то другого.
- Продолжайте.
- Это долгая и довольно грязная история, поэтому прости за то, что расскажу более цензурную версию. Мой лучший друг в школе был наполовину французом. Его родители погибли в автокатастрофе под Парижем, когда ему было пятнадцать. Он приехал в Мэн жить с дедушкой и бабушкой. Они отправили его в школу, в которой учился я - иезуитскую школу-интернат. Его старшая сестра, Мари-Лаура, была балериной в Париже. Сестра и Брат ужасно скучали друг по другу. У них не было денег. Она не могла приехать в Америку. Он не мог жить в Париже. Тебя это может шокировать, но у моего отца было целое состояние.
- Шокирована. Потрясена. Ошарашена.
- У меня был приличный трастовый фонд, и я унаследовал бы его после свадьбы. Я хотел, чтобы друг мог снова увидеться с сестрой. Она хотела жить в Америке. Женитьба на ней давала мне доступ к фонду, который я планировал отдать им. Деньги и гражданство - я думал, для нее этого будет достаточно. Все бы выиграли.
- Что произошло?
Губы Сорена сжались в тонкую линию. Под глазами залегли тени.
- Никто не выиграл. Денег и американского гражданства ей было недостаточно. Я предупредил Мари-Лауру, что наш брак будет только на бумаге. У меня не было к ней никакого романтического интереса.
- Почему?
Сорен вздохнул и низко безрадостно усмехнулся.
- Давай оставим этот вопрос на другой раз. Достаточно будет сказать, что она не в моем вкусе. И я не буду говорить плохо о мертвых.
- Она мертва?
- Да. Она говорила, что влюблена в меня. Я так не думаю. Считаю, что она рассматривала мою незаинтересованность как вызов. Она словно одержимая преследовала меня и не справилась со слежкой. Она увидела, как я целуюсь с кое-кем еще, и в гневе убежала. Она споткнулась, упала и умерла. Ее брат думал, что она покончила жизнь самоубийством. Я не верю, что она могла себя убить. Она слишком сильно себя любила. Так или иначе, она ушла, и я стал вдовцом через несколько недель после свадьбы. Ее брат отвез тело в Париж, чтобы похоронить рядом с родителями, и в школу не вернулся. В восемнадцать я путешествовал по Европе все лето, и осенью пошел в семинарию. Вот и вся история - это все, что я могу рассказать сегодня.
Элеонор оперлась на руки и дышала. Она не знала, как отреагировать на эти новости.
- Значит, вы знаете, как вальсировать из-за нее?
- Я пытался отвлечь ее от болезненных попыток соблазнить меня, спрашивая о балете, о танцах, обо всем, что ее интересовало.
- У вас был с ней секс?
- Брак не был консумирован.
- Ваша жена.
- Я едва знал ее, когда мы поженились. И она была сестрой моего ближайшего друга.
- Тем не менее, это был законный католический трах. И вы говорите, она была красивой, верно?
- Когда я понял, какими сильными были ее чувства ко мне, то думал об этом. Но не хотел, к лучшему или худшему она была моей женой. Я чувствовал, что обязан сделать ее счастливой. И не справился. Это к лучшему. Я не из тех людей, которые могут заняться сексом, чтобы скоротать время. Единственный человек, с которым я был близок в подростковом возрасте, любил меня и жертвовал всем, что у него было, чтобы быть со мной. Я требую определенных потерь от человека.
- Сорен, мне почти восемнадцать. Вы женились в восемнадцать. Хватит вести себя так, будто я слишком маленькая для вас.
- Моя сдержанность едва ли связана с твоим возрастом и всем что связано с моим статусом, у которого нет ни малейшего желания впутывать тебя в отношения, которые опасно усложнят твою жизнь.
- Я так сильно вас хочу.
- Элеонор, я почти не дышал, наблюдая, как ты идешь к алтарю сегодня. Знаешь, как больно осознавать, что ты никогда не пройдешь по проходу ко мне?
Слезы наполнили ее глаза.
- Мне тоже больно, - призналась она и смахнула слезы.
Он обхватил ее подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. Когда она взглянула в них, не увидела ни милосердия, ни сострадания, ни любви, ни доброты - только холодную, горькую правду.
- Малышка, быть со мной больно.
- Быть без вас еще больнее. Мне больнее было. Вы не испугаете меня. Я вас не боюсь.
Он отпустил ее подбородок, и Элеонор сделала глубокий вдох. Узнавать правду о Сорене походило на сражение с Гидрой. Каждый вопрос, на который он отвечал, порождал еще три вопроса. Чем больше она узнавала, тем меньше понимала, тем сильнее ей приходилось сражаться.
- Можешь вернуться к уборке. - Он встал, и Элеонор, все еще сидя, потянулась к его руке.
- Не уходите, - попросила она. - Пожалуйста. Мы не обязаны говорить. Останьтесь ненадолго. Столько времени прошло, я так скучала по вам...
Он запустил руку в ее волосы, и она прижалась лбом к его животу.
- Я тоже скучал по тебе. Каждый день. Но я не могу остаться, Малышка. - Он гладил ее по затылку. - У меня есть компания.
Она подняла голову и попыталась улыбнуться.
- Вас ждет горячее свидание?
- Пусть мечтает.
- Разве не все мы мечтаем об этом?
- Скоро мы снова поговорим. Как только я протрезвею и восстановлю самоконтроль, чтобы находиться с тобой в одной комнате и не думать о том, о чем думаю.
- Там присутствует сцена, как мы ломаем стол для подарков?
- У него нет ни единого шанса.
Элеонор театрально вздохнула и встала на стул.
- Элеонор, что ты делаешь?
- Хочу посмотреть на вас сверху. Получается. - Она провела ладонями по его широким плечам и обняла его. Она оперлась подбородком о его плечо и закрыла глаза.
- Вы мне должны это, - сказала она. - Вы бросили меня. И теперь должны мне.
- В свое время я все наверстаю, - пообещал он. Его руки крепче сжали ее, достаточно сильно, чтобы она поняла, что он серьезно.
Она начала отпускать его, но он не пустил. Улыбнувшись, она сжала его сильнее, наслаждаясь ощущением его больших, сильных рук на спине, и тем, как он близко прижимал ее к себе, что сам Бог не смог бы проскользнуть между ними. Ее тело опаляло жаром от теплоты его тела. Тысячи темных и прекрасный картинок вспыхивали в ее голове - как он прижимает ее к стене, набрасывается на ее рот, одежда слетает сама по себе, и он накрывает ее тело, проникает в нее, клеймит собой ночь напролет.
- Почему вы священник? - Она запуталась пальцами в его волосах на затылке. Такие мягкие волосы и светлые, как золотая нить.
- Мне нравится быть священником. Это то, кто я есть. Это то, кто я есть, потому что Бог хочет, чтобы я был священником.
- Вы уверены?
- Думаешь, ты была бы до сих пор девственницей, будь у меня хоть малейшие сомнения?
- А кто сказал, что я девственница?
Сорен отстранился достаточно, чтобы неодобрительно посмотреть на нее.
- Ох, хватит на меня пялиться, лучше обними меня, Блонди.
Смеясь, он снова крепко ее обнял.
- Вы обещали мне все, - прошептала она.
- И я сдержу свое обещание. Но не сейчас.
- Не переживайте об этом. Я же говорила, что могу подождать, и подожду. Знаю, это многое значит.
- То, что ты хочешь от меня, чего мы хотим друг от друга... это запретное, Малышка. Если меня поймают, если нас поймают...
Предупреждающие нотки в его голосе вызвали мурашки в ее теле.
- Насколько все будет плохо? - спросила она.
- В лучшем случае? Перевод, терапия, публичные насмешки, частные насмешки. В худшем случае? Отречение от сана. Большинство людей будут считать меня извращенцем, если обнаружат нашу связь.
- Это нелепо. Это я пытаюсь затащить вас в постель. И мне семнадцать. Я могу быть донором крови, или получить пожизненный приговор, если убью кого-нибудь, но мне нельзя заниматься сексом в семнадцать? Иисусе, это мое тело, - сказала она. - Мое, а не их. И это ваше тело. Почему они имеют право говорить нам, что мы можем делать с нашими телами?
- Элеонор, ты пытаешься применять логику на католиках?
Она попыталась усмехнуться, но звук получился не совсем тот.
- Думаю, кто-то умный однажды сказал, что эта стратегия бессмысленна. - Улыбнулась она.
- Весь мир - зал суда. И все любят играть в судью, присяжных и палача. Католический священник, уличенный в сексуальной связи с подростком из своего прихода? Будет распят. Я наблюдал за этим. Несколько раз. И единственные люди, которые не будут ненавидеть меня, будут ненавидеть тебя.
- Я виновата? - спросила она, боясь ответа. Она преследовала его, не так ли?
- Нет. Это судьба. Или рок, возможно. Иногда трудно найти различия.
- Может, это одно и то же.
- Может. - Он посмотрел ей в глаза, и в них она увидела свою погибель и судьбу. Один поцелуй. Безусловно, один поцелуй не убьет их. Она наклонилась вперед. Она знала, что Сорен позволит себя поцеловать. Она знала, что он ответит ей.
Но затем она что-то услышала. Свист. Где-то в здании кто-то свистнул. Она уже слышала эту мелодию, но не могла вспомнить ее название и место. Быстро она разомкнула объятия и сделала два шага назад от Сорена.
- Я меняю свой ответ, - сказал Сорен. - Это его вина.
- Кто это? - прошептала она в панике. Сорен сделал то, о чем она и мечтать не могла, то, что она думала, никогда не увидит. Он закатил глаза.
- La Marseillaise - государственный гимн Франции.
- Кто в здании?
Сорен тяжело вздохнул и потер лоб.
- Полагаю, сегодняшняя ночь подойдет как никогда, - ответил Сорен.
- Для чего?
- Чтобы познакомиться с моим шурином.