Единый государственный выход

            Отвратительно.
Он буквально в замкнутом круге: выразив накопившийся за долгое время гнев, утратил способность хоть как-то компенсировать свои чувства. В голове стучит: глупо и загнано. На него давили стены новой, еще пустующей съемной квартиры. В глубине души он понимал, что дискомфорт кроется не в его самовольном заключении дома, а в тонне чувств, которые лишь сильнее воспалялись в изувеченном теле, просто оседали где-то по стенкам вен, тупой болью пронзая при любом движении.
Он не мог ходить в школу — сидеть подолгу было тяжело, но находиться дома было того хуже. В лучшие времена он не особо умел занимать себя — учеба, потом часы за просмотром чего-то совершенно мимолетного и пустого, вроде ленты социальных сетей или каких-нибудь рандомных документальных фильмов, потом спорт, часто помощь отцу или матери. Тим много времени проводил в компании друзей — всегда находился повод пересечься, но теперь все рушилось.
Учеба только давила. Репетиторов оплачивал отец, появлялось много долгов из-за пропусков. Романовский не мог заставить себя вспомнить о том, что мир живет, пока он стоит на месте. В перспективе поступление в университет, но Тим начал сомневаться, годен ли он на что-нибудь без поддержки отца? Он не мог и уж точно не хотел его видеть, вот только с родителем из жизни ушла и обставленная лучшими вещами квартира, и полный доступ к финансам, и спортивный зал, и еще ряд вещей, что были жизнью для Романовского. Отец ли он ему еще?
Не факт. Артур расстроил мать, очень сильно — та держится, но к себе не подпускает. Выселил, дает деньги, но попросить прощения за скандалы и срывы даже не думает. Тим бывал зол на Артура, но никогда не думал назвать его законным и правдивым словом — отчим. Даже сейчас, когда внутри Романовского только тонна едва укрощаемого гнева в отношении этого человека.
Боли усиливались — мама уверена, что он потянул спину в зале и это несерьезно. Не знает, что уже почти неделю старшего нет в школе, но ей и не нужно. Пусть работает, пусть оживает, не ее это заботы. Тим не высыпался, от обезболивающего ощутимо слабел организм, и только приняв двойную дозу он мог забыться беспокойным сном. Сегодня его нарушило уведомление — Тим отключил их во всех активных чатах, а значит это кто-то ему незнакомый.
В состоянии помутненного и еще не отошедшего ото сна сознания, он читает имя на экране. Марина Арзамасова.
Проводя языком по сухим губам, мысленно посылает ее куда подальше, что бы эта девчонка ни написала. Пытается уснуть, но сердце начинает заходиться в ударах — такое бывало от таблеток — и страшно мучает жажда.
Тим какое-то время безрезультатно пытается уснуть, но начинает гудеть голова и не унимается в груди. Он дико хочет встать, и все же не может пересилить отвращение к собственному состоянию. Мрак комнаты давит на виски. Какой же кошмар. Даже не думая звать кого-то, он собирается с силами, доводя себя до момента, когда терпеть уже невыносимо.
Долго, мелкими движениями с затяжными паузами и без резкости поднимается. Непросто, но возможно. Выходит на кухню, пьет воду. Мечтает об обезболивающем, что усмирит раскалывающуюся голову, но нельзя. И без того обожрался уже этих таблеток.С трудом садится, оглядывая пустующие полки. На плите кастрюли — мать и после смены готовила им. Онабыла достойна лучшего. Ей бы заниматься Сеней, отдыхать, печь свои торты на заказ — любимое хобби, которым та занималась уже несколько лет. С дурацкими фигурками зверюшек на дни рождения и сахарными леденцами.
Последние полгода были совсем не сладкими — на предприятии отца пытались вывести из строя, задерживая сроки. Артур был профессионалом, удивительно смышлёным в своем деле, но контролировать десятки филиалов по стране ему было проще, чем свои чувства.
Она срывался. Сначала на Тима. Тот, конечно, не был лучше. В конце 10 класса расслабился, много тусил, но если абсолютно все нападки на себя Романовский мог пережить и потом выместить на снарядах для отработки ударов, то когда это касалось матери, выдержка пропадала. Он чистосердечно пытался оставить проблемы двух людей в пределах их ответственности, но удавалось слабо — огрызался на отца, когда тот повышал на мать голос, грязно ругался и оскорблял так, как умел. Все катилось ко дну и теперь они здесь — квартира совсем недалеко от их предыдущей, в которую Артур якобы временно их переселил, по факту выбросив. Исправно, пусть и без охоты, переводит деньги. И решает свои проблемы.
Ладно Тим — тот мог справиться. Артур растил его своим сыном, ни разу до последних времен не упрекнув в происхождении. Возможно, уделял даже больше внимания, чем своему родному — Сенька был Зотин, не Романовский. И вот его было жаль. Когда воспитываешь чужого волчонка, свой щенок кажется совершенно непонятным.
Тим пытался уснуть еще несколько раз, но не удавалось. Зато утром он вышел к завтраку, поддержав негласную видимость посещения школы. Без охоты поговорил с улыбчивой, но очевидно истощенной матерью. Вьющиеся волосы спутаны и стянуты сзади в хвост, кожа тускнела и теряла тонус, принимая на себя двойную дозу прожитых лет. Большие глаза в обрамлении тонких ресниц глядели рассеяно и словно извиняясь. Беспомощность невыносима. Абсолютно. Он никак не может помочь матери — ни словом, ни делом. Контакт меж ними всегда был на чувствах, а теперь эта нить изорвана и сожжена душевными метаниями обоих. Да даже младшему брату, уплетающему сухой завтрак с молоком, он понятия не имеет, как помочь.
Всю ночь думал об этом. Тим не мог предположить, что у него будут проблемы с ролью наставника, но сейчас он осознал, что неизбежно далек от брата. А ведь между ними нет и десятка лет. В руках незнакомо холодело при мысли о том, что Сеня может сбиться с пути. Тим был тем еще сорванцом — во многом проблемный с рядом вредных привычек. Он смутно помнил, как начинал курить, это было по-детски глупо.
А та найденная в сумке брата пачка была чем-то очень взвешенным и обыденным. Подтверждающим, как легко и неминуемо все летит в никуда. Отругать? Да кто он. И как? Это делают взрослые и это мерзко, да и сам знает, что мало работает. Угрозы? А чем, что матери расскажет? Ни за что, у той и так забот хватает. Отцу? Ну конечно, первым делом. Тим даже номер его в черный список добавил.
Оставалась честная и взвешенная беседа, но неизвестно, с чем у него сейчас хуже — с честностью или со взвешенностью. Поэтому приходится просто провожать уходящего брата загнанным взглядом. У Сени – математика. У Тима – нарушена химия.

-

Спать хочется. И холодно. Хорошо Тимке — он скоро закончит школу. Он вообще крутой — сильный, спортсмен, его любят папа и мама, у него много друзей. Он умный, всегда помогает с математикой.
Сеня немного побаивался Тимку, хотя брат никогда ничего ему не делал. Может, поэтому и побаивался. Он не знал брата, но честно и искренне любил. Тому, конечно, мало дела до мелкого, но Сеня все видел — Тимка мог не ходить в школу, мог курить и долго гулять с друзьями, которые тоже были крутыми. Жалко только, что с Семёном им было неинтересно. Обсуждали свое.
Сеня хотел тоже проводить время с интересными ребятами, правда в классе их было совсем немного. Мальчики на плавании были хорошими, но очень занятыми — у них еще минимум по две секции. Но у него все же появились друзья. Они на два года старше, тоже пловцы, правда из другой школы.
Они точно были крутыми — встречались с девочками, которые присылали им разные фото, хорошо занимались на тренировках, слушали музыку с матами, даже курили. Сеня не умел и не хотел учиться этому, хотя над ним за это посмеивались. Невкусно.
Зато он мог быть полезен — Костя с плаванья попросил спрятать его сигареты. Сказал, у него мать их ищет. Теперь Семён носил его пачку, его за это уважали. Он тоже был крутым, его ждали. Разговаривали. Дружили.
В раздевалке на полу грязно, все крючки заняты. Спать хочется. И холодно.

-

Перед воротами школьного двора приходится остановиться и дать проехать черному автомобилю. На нем чаще всего привозили Савицкую. Таля поспешила. Не хотелось смотреть на то, как Виктория пытается манерно вытащить свою зажатую в узкую юбку фигурку из-под тяжелой двери машины и при этом угодить вычищенными сапожками прямо в густую грязную жижу.
Странная аура вокруг Савицкой мало касалась Виталины — слишком не зациклена была она на происходящем в школе и слишком много знала о внутреннем наполнении тех, кто выглядит чрезмерно самоуверенными. Вика запугана — и семьей, и обществом, в которое входить могла лишь как неизбежная ядовитая декорация в интересной обертке. Пусть многие воспринимали ее центром школьной жизни в каком-то отношении, она точно не была ничем лучше. Напротив, скорее ей было хуже.
Выбора она имела мало — семья влияла на нее сильнее, чем на кого-либо, а скрывать ей приходилось с каждым днем все больше. У родителей Тали была знакомая, которая занималась новым устройством сети ресторанов семьи Вики и знала как ее отца, так и мать. По крошечным сведениям было понятно, что вся активная порочная жизнь Виктории не имеет права на существование. И это единственное, что восхищало. Откуда столько смекалки, чтобы раз за разом выпускать своих демонов, а по утрам искусно прятать их за опущенным взглядом и вздернутым подбородком?
Либо она гениальна, либо настолько же глупа, насколько везуча. В любом случае, Кирова не представляла такой жизни. Да и зачем. Своя ее устраивала в высшей степени. Помимо, разве что, неприятно оттягивающей плечо сумки — сегодня в нее пришлось погрузить тяжелый фотоаппарат, пожертвовав при этом учебником английского. И почему их всегда делали такими большими, какой в этом смысл? Еще эта тщедушная мягкая обложка — захочешь, а до конца года не сохранишь.
Вчера завуч по внеучебной деятельности настоятельно попросила Талю остаться сегодня после уроков и сделать фотографии финального матча школьного турнира по волейболу.
Насколько Виталина поняла от девчонок из школьного совета, педсоставу резко потребовались свидетельства об активной школьной жизни для сайта. Их школа имеет высокий статус в городе, по большей части благодаря определенному количеству дорогостоящей жилплощади в округе, для жителей которой эта школа была лучшим вариантом. И, возможно, грамотной администрации, умеющей вовремя подключить все ресурсы. Собственно, таким ресурсом стала Кирова, когда в девятом классе случайно проговорилась, что занимается фотографией. С нее спросили за отсутствие на какой-то внеплановой работе по химии, а она в этот день как раз делала фото для репортажа о музее бабули в честь его юбилея.
К чести школы, ее услугами пользовались нечасто, но если уж просили, то отказаться было нельзя. Особенно учитывая завуча старшей школы, с которой Кирова не то что конфликтовать, а находиться на одной планете не хотела. Глубоко несчастная и в той же степени неадекватная женщина неопределенного возраста — то ли сорок, то ли сто двадцать. К концу дня стало очевидно, что этот матч был крайне важен — кажется, администрация видела в нем значительную выгоду. Причем он был внутришкольным — никакой конкуренции. Странно. Однако, Талю даже сняли с последнего урока ради этого. Она не расстроилась, но нетерпеливый тон и отрывисто брошенные фразы порядком напрягали.
Игра была между вышедшими в финал командами одиннадцатого и десятого — параллельного класса Виталины. Смутно знакомые лица, общая суета — фу, одним словом. Поправив спустившийся с плеча свитер, Кирова проходит к скамейкам и достает фотоаппарат. Так шум станет тише и не придется смотреть на всех. На экране мелькают последние снимки — на них Ксюша. Красивая, улыбчивая. Она прекрасная модель, несомненно. И ей нравились работы Тали.
Марины сегодня не было — слегла с дикой простудой. Носилась в своих юбках всю неделю, а Романовский так и не появился. Это было достаточно привычно — многие выпускники пропускали и больше, так уж сложилось. Хотя классной руководительницей у них был тот самый отвратительный завуч. Оксане было достаточно приносить записки с подписью родителей и иногда директора агентства. К ней относились лояльно — Ксюша была очень хороша в точных науках и часто ездила на олимпиады, где занимала почетные места. В девятом классе она перешла на домашнее обучение и трудно сосчитать, сколько раз Людмила Валерьевна предлагала ей все-таки вернуться. В десятый она пошла исключительно ради Марка, поэтому Санченко тоже старались не трогать.
Как все обстояло с остальными — неизвестно. Человек семь из одиннадцатого класса заняли ближнюю скамейку. Обычно такие мероприятия не вызывали у них особого интереса. Таля замечает в другом конце зала Марка, парни в форме без охоты слушают его напряженный шепот. В глаза бросалась недостача людей — в запасе был всего один сутулый полноватый парень в очках, а готовыми к игре казались только Санченко и пара ребят позади него. Все были какими-то нервными. Кроме, разве что, галдящего десятого класса с кучей девчонок, пришедших группой поддержки.
За их толпой Виталина заметила, как в зал вошел Грученко в яркой толстовке и спортивных шортах. Отчего-то стало слегка неудобно. Кажется, какое-то время она нравилась ему — он часто приходил с Марком к ним домой, был очень милым с ней и звал гулять. Конечно, вины Тали в этом не было, но недосказанность между ними очень мешала. Каждый раз проходя мимо в школе, Сережа будто хотел что-то ей сказать. Это не выглядело глупо, скорее очаровательно и забавно. Настолько, что даже четкое прерогативное положение собственного комфорта иногда давало сбой — внутри Виталины шевелилось. Но не волнительно, а неловко.
Так же зашевелилось и сейчас, когда он направился к ней с четким намерением сесть рядом. Ладно, пусть.

— Чего, пришла поболеть за нас? — широко улыбается Серёжа.

— Ага, наделаю фото и развешу по комнате. — кивает она на фотоаппарат.

Сережа смеется. Ей правда не за что быть виноватой перед ним. Никаких надежд и намеков — с ними у Виталины вообще было плохо. Их общение было ничем не откровеннее общения с тем же Марком. А проникаться чувствами к человеку, даже объективно такому неплохому и интересному, как Сережа, было не совсем в стиле Кировой.
Этим они были похожи с Ксюшей — та очень неожиданно и почти с шоком осознала, что любит Санченко, только когда несколько месяцев почти каждый день таскалась с ним на прогулки и уверяла всех, что у них просто отличная дружба. Они видели своих родителей, для которых на порядок выше были поддержка и доверие, и это сформировало в них не совсем здравое, но определенно лучшее из возможных, представление о любви.
Видимо, это работало — Таля смотрит, как Ксюша берет Санченко за руку, тревожно оглядывая зал. Иногда казалось, что у них одно сердце на двоих — удивительно эмпатичны были они в отношении друг друга. Страшно было только, что однажды это оборвется.

— Мне кажется или какие-то проблемы? — решается спросить Виталина.

— Пиздец, честно говоря. Команда не набирается, а классуха прям бесится — должны приехать какие-то люди из комитета какого-то вроде, че-то такое, я ее обычно не слушаю. Ну короче, она орет на Марка, Марк орет на нас, пытается вызвонить Тима, но у него там жесткие проблемы со спиной, он точно не придет.

— А больше никого вообще нет на замену?

— Ну, есть Боренька, — он кивает себе за спину, — но это ж вообще, ему один раз прилетит по очкам и все.

— А никого из десятого к вам перебросить не могут?

— Ну ты пойди предложи этой зверюге.

Людмила Валерьевна как раз сгорбилась на своих низеньких толстых каблучках, стук которых обещал неминуемые проблемы, и вышла из спортивного зала, разговаривая с кем-то по телефону. В это время второй завуч попросила их перейти на другую скамью. Садиться рядом с Савицкой особо не хочется, а Сережа как раз собирался пойти к команде. Талю вовремя перехватила Оксана. Натянутая улыбка слетела, обнаружив искреннее волнение. Выспрашивать о трудностях было не совсем в их отношениях, но, видимо, последние дни что-то переменилось, как минимум внутри Ксюши.

— У тебя конфетки какой-нибудь нет? Живот уже сводит.

— Мюсли в сумке. В кармашке.

Сестры Кировы часто оставались одни. Родительские разъезды были абсолютной нормой, намного более непривычно было видеть всю семью в сборе. Когда-то к ним на время отъездов переезжала бабушка, но теперь это было и ей втягость, и им не так удобно. Ксюша не глядя сует руку в сумку, глядя на парочку десятиклассниц, выходящих из зала.

— Опять весь туалет электронками прокурят.

Их с сестрой миры прекрасно дополняли друг друга — они могли сидеть в гостиной, выведя на плоский экран телевизора какой-нибудь новый сериал, и без угрызений совести заниматься своими делами. Окс, например, делала педикюр или неохотно решала алгебру для Марка, а Таля работала над чем-нибудь для музея.
Они росли очень полными в самих себе. Внутренние миры отличались кардинально — внутри Оксаны буйство красок и неоновых переливов мимолетного и живого, в Виталине стелящаяся гармония упорядоченного хаоса, где эстетика старых надписей на домах из плит мешалась с полотнами Босха.
Они прекрасно понимали, что жизнь всегда начинается внутри них и стали строить ее по своему желанию раньше, чем кто-либо. Так же хорошо они знали, что происходит между родителями. Поездки матери в европейские страны и определенно существующее желание осесть там, тихая блаженная любовь отца, направленная на другую женщину, о которой мама знала, вне всяких сомнений.
Оксана медленно жует, опуская голову на плечо Тали. Протягивает батончик. Таля наклоняется и кусает.

— Это какой-то кошмар, Вит. Все предъявляют Марку! — Окс сложила руки на груди, тревожно выдыхая. — Они требуют найти Романовского, но Марк ведь не господь бог! Походу, завуч что-то нарассказывала этим придуркам из Молодежного комитета про него, не знаю... Иначе чего она так надрывается?

— У него ведь что-то со спиной? — вспоминает Таля, прислоняясь к стене.

— Он же борец бывший вроде, на каких-то сборах травма была, он поэтому ушел. И видимо, когда... Ну... Ездил туда, разбираться... В общем, Марк говорил, что у него совсем все ужасно. Понятия не имею, что они все собираются делать.

К чести Оксаны, никто не имел понятия. Ни Марк, с которым Романовский вообще нечасто беседовал по душам. Ни Таля, все еще не определившаяся в отношении к этим выходкам Тима. Ни члены Молодежного комитета их Областной администрации, которые очень рассчитывали на фуршет после игры и возможность взглянуть на того самого сына бизнесмена Зотина, что в прошлом году хотел пробраться в структуру этой самой администрации.
И уж точно понятия не имела Людмила Валерьевна — по образованию учитель географии, по факту — человек заурядный, но отдавший годы педагогике, в которой смогла получить должность и возможность отвлекаться от факта того, что за пределами этой должности ничто ее не интересовало и не радовало. Ни внук, которого бездарь-дочка нагуляла, скинув на плечи бабки, ни ранние влюбленности, в которых не было и намека на взаимность, ни память о безнадежно спившемся муже.
Сейчас ее интересовала лишь возможность выслужиться перед комитетом и в очередной раз подтвердить свое влияние перед этими ни на что не годными детьми, совершенно омерзительными коллегами и тупоголовым начальством. И мешало этому одно — избалованный сынок Артура Зотина.

Тим не хотел мешать Людмиле Валерьевне. Да и знать ее он особо не хотел. Он год назад вроде выучил ее имя и до сих пор не научился ее уважать. Та была поклонником кофе, выпив которое нужно говорить непременно у самого лица собеседника, и дешевой краски для волос, сомнительно скрывавшей седину. И звонка от нее в и без того омерзительный день он не хотел. Тим как раз уснул, выпив ударную дозу обезболивающего, которое организм уже отказывался принимать. И спустя час телефон, оставленный в другой комнате, вырвал его из зыбкого забытья.
Романовский упорно игнорировал, балансируя между сном и реальностью, что удушливо опускалась с каждым новым звуком. Он мог бы это пропустить, будь это один случайный звонок, но его внимания добивались на протяжении десятка минут. С тяжелой головой и невыносимым чувством тошноты, он наощупь дошел до кухни, различая на экране две буквы.

«ЛД». И не сразу понял, кто это.

— Да неужели! Тимофей, ты часом не оборзел? — громко и мерзко, интересное начало.

— Людмила Дмитриевна? — хрипло спрашивает он.

— Валерьевна! — рявкает в трубку явно обескураженная классная.

Черт.

— Живо в школу! Игра через двадцать минут!

— У меня спина, не могу. — раздраженно отзывается Тим.

— У меня тоже спина есть! — бешенство переходило все грани, это сулило большие неприятности. — А позволь поинтересоваться, Тимочка, а родители твои в курсе, что их сын так болен?

— Это наше дело. — внутри тупо воспаляется при упоминании семьи.

— Ах, ваше дело. Может, мне тогда у них спросить? Как в прошлом году?!

Старая стерва. Да, Тим в конце десятого ушел в загул, не совсем поставив об этом в известность семью. Тогда классная вызвонила отца — на свой страх, вероятно, но не прогадала. С тех пор пытается этим козырять. И это не сработало бы больше в обычное время. Но сейчас она попала в точку. Тим боялся не гнева отчима, а самого факта его присутствия в их жизни. Будет упрекать и без того утомленную мать в том, что та распустила своего сынка.

— У отца узнать или у матери? У меня Артур Дмитриевич на быстром наборе, я с радостью...

— Сколько времени? — сдается Романовский.

— Пятнадцать минут, и попробуй не явиться, Тимофей, клянусь...

Тим сбрасывает, тяжело выдыхая. Дерьмо.

-

Казалось, более напряженной обстановка стать не могла. Но в зал вошла та самая комиссия — всего четыре человека. Даже десятый класс затих. Вслед за ними вошла Людмила Валерьевна во взмокшем сером кардигане. Рассыпалась в приветствиях и благодарностях, приглашала пройти.

— Семёныч уже горит, чего мы ждем? — раздается позади голос подошедшего Марка.

Ксюша поднимается, утирая губы, и он аккуратно обнимает её со спины, устало соприкасаясь висками.

— Что там говорят? — простодушно интересуется Оксана, поворачивая голову.

— Тебе с матом или без?

— Вы чего здесь устроили?! — шипит завуч, возвращаясь от усаженных на скамью членов комиссии. Бесцветные глаза загораются возмущением и гневом.
Марк неохотно отстраняется от Ксюши, тем временем завуч удаляется, строго бросив:

— Ждем Тимофея и начинаем. Сразу же.

Марк ворчит, что это минимум полчаса. Виталина буквально на коже ощущает раздражение окружающих. Все падало на Тима — даже парни из команды начали возмущаться. По стайке десятиклассниц пошел слух, что Романовскому было лень и он всех подставляет, а еще, что он послал классную. Откуда они это только берут?

— А почему бы вам не взять кого-нибудь из девочек? — спрашивает она, кивая на небольшую группу девчонок из одиннадцатого.

— Тим, конечно, играет так себе, но не настолько. — видимо, Сережа счел ее предложение очень забавным, отметив его глупым смешком.

Таля хмурится. Грубо и невежественно. Ну-ну. Время тянулось, разговоры в зале уже переходили в монотонный фон из жужжания. Нужно как-то сгладить это и выиграть еще немного времени.

— Здравствуйте, я делаю фотоотчет о сегодняшнем мероприятии. Вы разрешите сделать пару кадров? — учтиво интересуется она у членов комиссии, улавливая одобрение со стороны завуча.

Это неплохо помогло — Таля выстраивала кадры, выглядело всё вполне естественно. Но Романовский наконец влетает в зал, и она опускает камеру. Под давлением заинтересованных взглядов он сбрасывает серую толстовку, неосмотрительно демонстрируя тату на руке, и параллельно здороваясь с парнями из команды.
Успели.
Дальше Таля с удовольствием ушла в процесс съемки. Не особо увлекательно, но чем ещё заниматься здесь? То и дело за спиной раздавались вскрики — по реакции девчонок из десятого было непонятно, болеют они за свой класс или за противника.
Игра шла динамично — у одиннадцатого весь упор был на Санченко, конечно же, задача остальных была в том, чтобы обеспечить ему условия для победы. Десятый класс действовал активно, но не слаженно. Таля не следила за счетом и переходом первенства в матче, хотя все главные эпизоды ей удавалось поймать в объектив раньше, чем их осознавали зрители.
Сережа шутливо позировал ей, один раз едва не пропустив мяч. Марк был полностью в игре, на фото он всегда хмурился и дышал ртом. Но камера словно намеренно избегала Тима. Поджав губы, она делает сразу несколько снимков. Романовский смотрит прямо в камеру.
Он был осторожен. Резкие движения совершал в случаях острой необходимости, команда этого будто не понимала и даже не пыталась помочь ему. Он выходил на подачу и через камеру Таля ясно видела, как сжимались его зубы и насколько тяжелым был выдох, прежде чем Тим широким движением ударил по мячу.
Упираясь ногами в колени, Тим опустил голову, не дыша. Не знай Таля, через какую боль он сейчас проходит, вряд ли бы догадалась. Но теперь катившийся по лицу пот и застывшая в напряжении шея открывали правду. Что заставило его прийти сюда?
Она переводит объектив на игру.
Итогом стала победа одиннадцатого класса, возобновившийся гул и множество интересных кадров. Ликования не было. Тим к концу игры был совершенно никаким, в глазах лихорадочно блестело, под кожей на лбу проступили вены. Он первым делом пошел к брошенной на скамью спортивной сумке и с трудом поднял ее. Нужно скорее уйти в раздевалку.

— Тима, Тим... Ты в порядке? — смесь привычного высокомерия и подобия искреннего участия в исполнении Савицкой выглядит омерзительно. Она приподнимается, пытаясь коснуться плеча Романовского.

— Отстань, Вик. — тихо рычит он через зубы.

— Что? —моргает девушка.

— Я сказал, чтобы ты отстала, Вика, что тут, блять, непонятного? — Тим даже не в силах повысить голос.

Он бросает это строго и низко. Лучше бы наорал. Смуглая кожа проступает гневной и смущенной краской. Спесь спадает, как бы Вика ни пыталась держать лицо. Она поджимает напряженные губы, в притворном безразличии прикрывая глаза. Тале кажется, что она видит слезы, но это ее точно не касается. Подружки Савицкой усиленно делают вид, что ничего не произошло, пока кучка десятиклассниц насмешливо поглядывают на это все. Виталина качает головой и идёт к своей сумке, готовясь убрать фотоаппарат.

— Виточка, сделаешь несколько фотографий с нашими гостями? — заискивающе возникает рядом завуч.

— Тебя ждать? — устало спрашивает Оксана. Рядом переговариваются Сережа и Марк.

— Идите. — заново включает камеру Виталина, поднимаясь.

-

Пожалуй, ему давно не было настолько плохо. Перед глазами плывет и падает. В раздевалке галдят парни из десятого — он даже осадить их не может. Тим снимает промокшую футболку, прислоняясь горящей спиной к холодной стене. На лицо опускаются влажные пряди волос, а сил отбросить их нет. Он не мог выпить обезболивающее перед игрой. Его дико мутило, во рту наполнялось солью. Каждый вдох оживлял боль до выдоха, когда оставалось лишь нечто тупое и сжатое во всем теле. Романовский чувствует, что ничто в нем не может функционировать. А ведь лучше не станет.
Даже если он сможет выйти сейчас, завтрашнее утро добьет его. Дома снова делать вид, что все хорошо, снова чувствовать себя бесполезным и беспомощным. Во время одной из самых бешеных ссор отчим назвал его «выродком». Это, черт возьми, так.

— Ебать, тут туалетка, — Рома из десятого раскрывает дверь уборной.

— Комиссия уедет – заберут. До следующего раза.

Тим не слышит. У него нет моральных сил вступить в контакт с отцом — так или иначе, а Артур воспитал его. У него не хватает жалости к себе, чтобы попросить о помощи. И нет тех, кто заботится о нем. От образа Савицкой только больше мутит. Не может он выносить еще и чужую потерянность. Быть объектом поверхностных симпатий — дорога в один конец, где в пути тебе почти забавно, но по итогу неизменно погано. Ты становишься идолом и иконой, а те не плачут и не чувствуют боли.
Романовский — навсегда заложник. Тела, которое к восемнадцати уже изношено донельзя. Бесполезной гордости — единственной защиты. Желаний и подавленных эмоций.
Пацаны из десятого толпой выходят, прихватив оба рулона с собой.

Виталина доблестно сделала еще несколько десятков кадров, получила свою долю благодарностей и, видимо, статус любимицы Людмилы Валерьевны. Собрав вещи, она бросает взгляд в сторону мужской раздевалки, где все уже затихло. Почти все разошлись. Сейчас нужно к Марине, а до этого — в магазин, купить чего-нибудь вкусного для неё. Таля выходит из зала, собирая волосы в высокий пучок. Она уже спускается в гардероб и забирает свое пальто, но в этот момент начинает вибрировать телефон в заднем кармане.

— Вита, найди Романовского, пожалуйста! Это срочно! — в трубке тихо дрожит обеспокоенный голос Оксаны.

Не задавая лишних вопросов, Виталина спешит назад. К счастью, она прошла буквально пару коридоров и встретила Тима у выхода из спортивного зала. Не зная, что вообще происходит, она просто протягивает ему телефон.

— Да, Окс, чего?.. — устало спрашивает он, опуская взгляд.

— Тим, тут какие-то мужики около школы. Марк... Марк сказал, что у них номер машины того, которого вы... Ну... Мы мимо проходили ... Тим...

— Сука... — Со смиренным отчаянием произносит Романовский, запрокидывая голову.

В коридоре тихо, Таля слышала, о чем говорили по телефону. И понимала, что это ад. Как они нашли Романовского? Он подходит к окну, выходящему чуть левее ворот школы, и различает описанную компанию. Виталина не видит, но скорее ощущает удушающее безысходное смирение, сковывающее Тима.

— Тим, нам вернуться к тебе? Мы можем позвонить кому-нибудь... — все еще волнуется Окс.

— Нет. Уходите, Оксан, ладно? Я разберусь. — сдержано отрезает он, выдыхая.

А после разворачивается, твердо направляясь по коридору. Виталина смотрит ему вслед. Силуэт напряжен, заметно усилие, которое он делает над собой. И пусть Тим очень пытался выглядеть нормально, было очевидно, как тяжело ему идти, руки его подрагивали.

— Романовский! — раздается ему вслед.

Тим останавливается, оборачиваясь на голос Кировой. На глазах тень от тяжелой линии бровей, а внутри них – легкая растерянность.

— Телефон верни.

Виталина быстро идет ему навстречу, чтобы не вынуждать его двигаться еще. У него странный, очень прямой и словно знакомый взгляд. Кому-то может запомниться. Отдав телефон, он снова собирается уходить.
И Кирова признает — ей жаль. С ним ведь вряд ли говорить приехали. Что случится, если в таком состоянии его еще и... А Романовскому будто и не жаль себя. Таля понимает, почему ей понятен его взгляд. Она сама смотрела так когда-то в собственные глаза. Когда сознательно отказывалась от еды, изнуряя молодое, едва сформировавшееся тело. Это взгляд того, кого уже не заботит ни до, ни после. Кто не имеет ничего.

— Романовский! — уступает она, в смятении ненадолго зажмурившись.

Теперь тот выглядит уже раздраженным. Виталина пытается отмахнуться от этого, нагоняя парня. В полумраке коридора на напряженной челюсти проступали тени. Будто шрамы.

— Ты серьезно пойдешь сейчас к ним?

Тим медлит, глядя на девушку, словно взвешивая, ответить той или послать, как Савицкую. На миг в груди зажигается смущение, она почти жалеет. Вероятно, выглядит сейчас идиоткой. Но Виталина честна перед собой — она не хочет ему зла.

— У меня есть выбор? — тихо отвечает он.

Виталина не ожидала, а потому медлит в ответе, что воспринимается как его отсутствие.

— Они все равно найдут меня. Я должен с ними встретиться.

Он казался искренним и честным. Виталина слышала голос Романовского. В школьных коридорах, в собственной квартире. И никогда он не был таким... Исключительным. Неразбавленным напускным весельем, не окрашенным ничем, кроме восприимчивости.

— Возможно, но тогда ты будешь в лучшем состоянии. Ты еле на ногах стоишь.

Пустой школьный коридор, разлитый по кафелю сумрак за окном, отдаленный шум из детского крыла. И этот безумный идиотизм, которому совершенно не место в простой жизни подростков. Ни этим проблемам, ни нужде их решать. Ни вниманию младшей сестры Оксаны, ни его желанию поверить ей. Было бы забавно, если бы эта девчонка смогла решить его проблемы. Выразительная, взывающая к доверию. С глазами, в которых так много всего и все еще недостаточно.
Если бы этот разговор имел смысл. Ему почти приятно. Отчего-то. Это был не пластиковый, пахнущий лаком для волос, интерес Савицкой в попытке получить внимание. Эта правда хотела ему помочь. Только не могла.

— И что ты мне предлагаешь? — спрашивает он, чтобы поскорее покончить с этим.

— Пойдем.

Младшая сестра Оксаны. Знакомая ему так давно тень. Всегда рядом, но никогда не с ними. Образ Виталины никак не мог определиться для Тима. Она не была шумной, не была скромной. Манеры ее содержали в себе нечто осторожное, при этом очень осознанное. Это походило на высокомерие, но в другой раз Тим видел, как она дружески подшучивала над Санченко или увлеченно беседовала со своей подружкой. Тогда становилось очевидно, что подобное ей не свойственно.
Виталина всегда словно была больше заинтересована в чем-то постороннем. Она редко появлялась в социальных сетях, как он успел заметить. Пожалуй, это был единственный человек, которого Романовский мог бы назвать загадочным. И все ее тайны не требовали разгадок, не выглядели приманкой. Она существовала за их пеленой, совершенно не стремясь выбраться.
И сейчас, когда он ощутил на себе, каково быть центром ее внимания, ничего не становилось понятнее. Не объяснив толком своих намерений, она пошла по коридору, предполагая, что Тим последует за ней. И он почему-то шел. Ненадолго он отвлекся от боли, что теперь оседала, заключая его в ловушку. Каждое движение собственного тела могло стать наказанием.
Романовский готов был получить за содеянное. Он знал, что причинил другому человеку намного больше страданий, пусть тот и заслужил их сполна. И знал, что если сам натворил, обязан ответить. Берешься вершить судьбы — будь готов к тому, что однажды решат твою.
Но в словах Кировой был смысл. Он вполне может остаться калекой, если сейчас его еще и изобьют. Этого не хотелось. Возможно, Тим трус. Но он действительно не выдержит. Хотя чего гадать, скоро представится шанс это проверить. Виталина тащит его в столовую. В чертову столовую. У Романовского нет сил возмущаться, но внутри разочарованно охладевает. Никто не решит его проблем. Она просит его подождать, заходит в производственную часть столовой, где готовили все то, что здесь называли едой. Поддаваясь любопытству, Тим делает следом за ней пару шагов и замечает, что Кирова с кем-то разговаривает. Уборщицей. Что ж, теперь он окончательно ничерта не понимает. Однако, через минуту Таля зовет его. Романовский недоверчиво хмурится, проходя в просторное помещение, заставленное утварью. Они идут следом за уборщицей вглубь, минуя склад, и останавливаются у тяжелой металлической двери.

— Смотри, Виточка, осторожно. — предостерегает женщина, отпирая перед ними дверь.

Та ведет на задний двор. Превозмогая удивление, Романовский пропускает Талю вперед. Хоть бы не запнуться на старой лестнице. Через эту дверь в школьную столовую поставляли продукты, точно. Он изумлен. Как она это провернула? Все обошлось что ли? Сегодня без битой морды? А Кирова совершенно спокойно идет рядом, словно каждый день таким занимается.

— Ты... Это как? — звучит чуть более тупо, чем хотелось бы, но так он себя ощущал.

Виталина беззлобно смеется, искоса поднимая на него взгляд.

— Глупая история. Я классе в пятом на обеде перевернула на себя тарелку с супом, когда убирала ее. Завуч отказалась меня отпускать одну домой, а забрать было некому. Тетя Света — ну, та уборщица — все видела. Выпустила меня через эту дверь. И я подумала, что можно попробовать попросить ее еще раз.

— И как ты это объяснила ей? — искренне интересуется Романовский, перекладывая спортивную сумку в другую руку и слегка морщась.

— Я ей нравлюсь. Человеческое обращение с персоналом творит чудеса.

— Вот оно как.

— Тебе может помочь? — кивает она на сумку.

— Я пока не калека. — с оттенком строгости отказывается он. — Благодаря тебе.

Виталина ненадолго впадает в задумчивость. Хотелось как-то выразить свои чувства, но она совершенно не могла их определить. Она точно не жалует насилие и восхищаться этим определенно не стала бы. Но ее действительно поразила такая самоотверженность.

— Зачем ты пришел? Со своей спиной. — поплотнее перевязывает пальто Таля.

Тим как-то не обратил внимания на то, насколько осведомлена Кирова в вопросах его жизни. Да ведь она все знала — и про драку, и про то, что с ним случилось. О чем еще она в курсе? Он слегка напрягается.

— Завуч умеет убеждать. — он не хочет признавать, как легко им было манипулировать. — А ты откуда все знаешь? — решается прямо спросить он.

— Ну, глубинный психоанализ, интуитивное сопоставление, определенные методы дедукции... — начинает перечислять девушка.

— Понятно. Санченко растрепал.

— В точку.

Они тихо посмеиваются, уже подходя к их району. Кировы жили немного дальше бывшего дома Тима. Он начинал понимать, почему Санченко нравится, когда сестра Окс подкалывает его. И можно было простить, что она правда знала много. Она не лезла с жалостью, была какой-то, что ли, уместной. Это подкупало. Странно, только сейчас он замечает, как она похожа на Ксюшу. Только черты лица выразительнее, точнее.
В лице Оксаны все было гармонично и уместно, ничто не раздражало глаз, но общей привлекательностью такое лицо цепляло. У Тали и изгиб губ был сложнее, и челюсть шла отточеннее, веки чуть менее нависали, брови расходились шире.
Да она сама была огромной неожиданностью. Такой ни на что не претендующей, простой в общении, идет в своем огромном пальто. И все вокруг заполняет равновесием.. Даже в условиях, где Романовский пережил несколько мелких потрясений, это работало.
Также неожиданно им пришлось расстаться. Таля остановилась у его дома — восхитительная многоэтажная цитадель ада.
Тим опешил. Он не жил тут уже больше месяца. Но никому не говорил о том, как обстоят дела в семье. Это было как-то не принято в их компании. И объяснять этой девушке — такой... Отличающейся от него, такой внезапно интересной... Объяснять ей сейчас, что у него творится полный разлад, что он жалок и слаб еще и в вопросах отношений с родственниками, было невыносимо. Все, что оставалось у Тима в худшие времена — статус семьи.

— Может, я провожу тебя? — предпринимает слабую попытку выкрутиться он.

— Не нужно, отдыхай. Я все равно к подруге сейчас.

— Большое тебе спасибо, правда, я не знаю, как бы вырулил без тебя. — искренне благодарит он на прощанье, не совсем представляя, что дальше делать.

— Никаких проблем. Всего доброго. — вежливо улыбается Таля.

И, кажется, провожает его взглядом до самой двери подъезда.

-

Единственное, с чем было хорошо у Марины, — это посещаемость. Каждое утро она предполагала, что будет непросто, но исправно шла к первому уроку и очень редко пропускала без уважительной причины.
Официально Арзамасова была уверена, что просто не хочет пропускать материал, но на самом деле она понятия не имела, какая жизнь без школы. Это был не просто якорь, который давал ей ориентиры, это была полноценная образующая линия всей жизни. Звучит грустно, но это стандартно и нормально. Очень немногие школьники имеют внутри себя нечто такое, что позволяло бы им расставлять приоритеты. Всем тяжело относиться к учебе с полноценной ответственностью. Не той, по которой ты соблюдаешь устав и делаешь все задания. С настоящей ответственностью.
У Марины была хорошая семья, дружба, любимые сериалы, плейлисты и серьезное увлечение. И совершенно ни малейшего понятия, что с этим делать. Она не умела говорить искренне с мамой, была не самой лучшей и откровенно проблемной подругой для Тали, а все увлечения проходили сквозь нее одним мощным потоком информации. Но это не страшно. По-настоящему трагично было то, что Марина не отдавала себе в этом отчета. Она жила в искусственно созданной среде, где все казалось неподвластным, но по факту легко могло измениться вместе с самой Арзамасовой.
Целая неделя в состоянии постоянного нервного напряжения, где силы сгорали быстрее, чем формировались, не прошла даром. Все решили промокшая в среду обувь и долгие посиделки с Дашей и Талей вчера. Утром она проснулась от болезненного зуда в горле и тяжести в голове. Кажется, у нее немного поднялась температура. Первые дни простуды были самыми мерзкими. Все тело было вялым и неприятным, на глаза давило, от носа будто шло скользкое раздражение прямо в горло, а оттуда отдавалось в уши.
Даша уехала утром, пришлось рассказывать всё в сообщении. Та ответила спустя час, посоветовав перерыть аптечку. Этим Марина не занялась. По-настоящему плохо ей было не физически.
Прежде, чем Арзамасова осознала свое состояние, она включила экран телефона, на котором не было ни одного уведомления. Со слабой надеждой на сбой, она открывает вкладку с сообщениями. Тим прочитал. Прочитал ее идиотское сообщение. И ничего не ответил. Опять. Снова.
Выть охота. Нет сил даже придумывать оправдания, не сегодня. Ей просто стыдно и погано, и по-злому грустно. Да почему?! Почему он пишет девчонкам со школы — она это знала, — но не может ответить ей на искренние, определенно отличающиеся от всех остальных, сообщения. Почему так сложно просто заметить в ней интерес и отметить, что она хорошая? Она же хорошая!
Потом начали слезиться глаза, но оказалось, что это не юная буря чувств, а позыв чихнуть. К сожалению, внутренне это не помогло. Марина долго не поднималась с постели, даже чтобы умыться, то отвлекая себя на какие-то посты в ленте, то пытаясь заснуть, то возвращаясь с тяжелым сердцем к этой ситуации.
Ближе к одиннадцати часам дня она соизволила натянуть на старую пижаму мамин махровый халат и вставить холодные влажные ступни в домашние тапочки – те смялись и потемнели от времени. Никогда ей еще не было так мерзко от себя.Выйдя на кухню, Марина почти готова была позавтракать. В холодильнике кефир, жирное рагу от Даши и пакет с помидорами. Ничего привлекательного. Она находит в аптечке какой-то противопростудный порошок и заливает его кипятком. Кружка жжет костяшки пальцев под ручкой, но Марина доносит её до комнаты.
Весь день был бесцветным и мучительным. Она буквально на двадцать минут уснула, согретая чашкой горького чая без сахара, но вскоре проснулась, сразу же окунаясь в тревогу и стыд. Если умножить все ее провалы на два, то получится примерное количество обновлений вкладки с сообщениями, которое она проделала. В какой-то момент Тим появился онлайн, и тогда Марина немного приободрилась и даже заставила себя съесть тарелку рагу. А потом он вышел, так и не ответив. Стало только хуже. К часу дня позвонила мама — в этот момент Марина поняла, как ослаб ее голос. По телефону мама выспрашивала, как же Марина умудрилась простыть, поверхностно интересовалась переменами в жизни— знала, видимо, что их нет, — и обещала вернуться уже десятого числа.
Марина научилась жить на расстоянии от мамы, но это было очень спорно. Когда мама была дома, свободы не хватало, но когда назревали какие-то разъезды, создавалось ощущение, что один приезд матери решил бы все проблемы.
После завершения разговора, она смотрела на старый смятый плед и слабо лежащие поверх него ладони, из которых выскользнул телефон. На глазах выступили жалкие нежные слезы. Марина выглядела очень маленькой и уже изжившей себя. Со своим детским, маловыразительным лицом, грязным хвостом волос, закутанная в глупую домашнюю одежду, сидящая поверх сбившейся простыни.
Счастье словно было где-то очень рядом, но не для нее. Все казалось несправедливым. Она корила себя за непривлекательность, Гневно отводила замутненный слезами взгляд от едва проступающей под футболкой груди и неровных ног под пледом. Поджимала сухие губы, хмурила невыщипанные брови, размазывала по рябому от мелких прыщиков лицу слезы и впивалась короткими ногтями в ладони.
Все в себе ее отторгало. Посмотрев со стороны, она увидела бы молоденькую девочку с по-своему интересным лицом, которое умело быть удивительно живым, заметила бы очаровательные хрупкие ключицы под съехавшей набок футболкой. Как поразительно — слезы мешали ей увидеть это, но плакала она именно от того, что не видела. Замкнутый круг человека, не имеющего контакта с самим собой.
Успокоившись, она снова взялась за телефон. И вот, когда она впервые за день немного пришла в себя, выплеснув хотя бы часть чувств, все испортил Инстаграм.
Марина просто смотрела ленту историй, в какой-то момент дошла до аккаунтов нескольких девочек из десятого класса. И там были видео из спортивного зала, где парни играли в волейбол. Она пересматривает их несколько раз, глядя на кусочек команды одиннадцатого класса, пока не различает чью-то особенно значимую фигуру. Путем несложных манипуляций, Арзамасова находит еще несколько аккаунтов тех, кто был на игре и подтверждает догадку: Тим был там. Он был сегодня в школе! Именно в тот день, когда она не пришла!
Горько, грустно и раздражающе. Да почему?! Ее мучает несправедливость. Марина смотрит на лежащую у постели книгу Замятина. Швырнуть бы ее в стену, но издание принадлежало Тале. Вместо этого, она заходит в сообщения и удаляет все свои отправленные за последнюю неделю Романовскому. Секундное облегчение, за которым затяжное беспокойное огорчение.
Таля пообещала прийти после уроков, как только Марина записала ей грустное утреннее голосовое. Говорила мало, с намеренной болью. Ждать её пришлось около часа. Не извергни Арзамасова из себя все ранее, определенно прослезилась бы от благодарности и легкого ощущения, что она не заслужила такого внимания. Теперь же даже сил порадоваться не было. Тупая боль, словно по стенкам картонной коробки, лениво и гулко билась внутри.
Таля пришла сюда в сложной задумчивости, но старательно отмахивалась от нее, глядя на болезненное и утомленное лицо Марины. Вместо расспросов, она просто придает своим повадкам совершенно не свойственную бодрость, надеясь, что это передастся Марине.

— Ты не ела? Знаешь, давай выпьем чаю, ты ложись, а я пойду заварю.

Виталина слабо ориентировалась в кухне Арзамасовой, но и этого хватало. Минутный перерыв позволяет ей слегка упрочниться в своих чувствах. Оживленность становится не такой поверхностной, теперь она полностью проникается сочувствием к Марине. И далеко не из-за одной простуды.
Нарезав купленные персики, она не находит подноса и в несколько раз переносит в комнату пару тарелок с галетным печеньем, разломленной плиткой шоколада и кружку с зеленым чаем. Не найдя места на прикроватной тумбочке, Виталина придвигает к постели кресло и аккуратно выставляет все на нем, попутно щебеча о чем-то несущественном: новостях о разводе известной звездной пары, планах по поводу музея, даже делится услышанной на прошлой неделе от бабушки историей об очередях за косметикой на базарах.
Такое поведение было не привычно, но вполне возможно для обычно рассудительной Тали. При определенных обстоятельствах, оно даже приносило ей удовольствие. Да и взгляд Марины стал светлее. Было ясно, что все не в порядке, но когда у нее было все хорошо? Оставалось только ждать. К счастью или к сожалению, совсем недолго. Арзамасова слушала ее рассеяно, было заметно, что она собирается с мыслями. Подув на чай, она сглатывает через боль в горле и наконец спрашивает:

— Таля, а сегодня была какая-то игра?

И пусть этого можно было ожидать, Виталина все же на миг осекается. Ничто сказанное далее не развеселит Марину, скорее введет в еще большую тоску.

— Была. — затихает она, забирая с тарелки дольку персика.

— А чего там было? — впервые оживляется Марина.

— Меня завуч попросила пофотографировать. Приехала комиссия. Команду долго не могли собрать. Победил одиннадцатый. — подбирает что-то более нейтральное из произошедшего Таля.

— А Тима там был?

Марина берёт дольку шоколада и держит в пальцах, пока Таля ищет ответ.

— Насколько я поняла, его не должно было быть. Но завуч вцепилась, без него не начинали. Прилетел прямо к началу.

С одной стороны становилось легче — он был не весь день, но с другой все обиднее. Жизнь опять проходила мимо нее. Тим был в порядке. И Марина ему была безразлична. Он не подозревал, как ей тяжело и погано, и не имел даже шанса узнать. Он жил. Играл, встречался с друзьями, носил на себе внимание девушек, готовился к поступлению.

— Это ведь их последний год, представляешь? И они все уйдут, а я так и не... — запинается Марина, уязвленно сводя брови.

— А наш предпоследний. И мы тоже уйдем. Представь, как интересно будет дальше! Мы никого и ничего не теряем, Марин, наше всегда остается с нами.

— Я вчера написала ему. Спросила, как он. — ненадолго замолкает. — Не ответил. Опять. Это так тупо, Таля! Я просто... Я ведь все делаю правильно, что не так? — поднимает взгляд Марина.

— Ты пойми, он не знает тебя, а ты - его. Не суди Романовского так, не надумывай лишнего. Он правда просто человек. Со своими тараканами и проблемами. Не ему тебя определять.

Виталина буквально в начале недели говорила с ней о Тиме. С безразличным, забавляющимся скептицизмом. Между прочим. Метко и необязательно. А теперь глядела так открыто, знающе, окрашено теплом. И говорила, как обычно, правильные, но совершенно ничего не меняющие вещи.

— Но мне все равно неприятно! Я не хочу так, но... Ах! — у нее не получается даже полноценно разозлиться. Она пробегается взглядом по комнате, застывая на корешке книги у постели. — Не хочу я больше! Забери книгу, Таль, забери. Я такая идиотка!

— Отдохни, Марин, от всего. Ложись. — попутно убирает книгу в сумку Кирова.

Марина безвольно опускает голову на подушку в старой наволочке. Таля расправляет поверх нее покрывало и подтыкает концы под бока, аккуратно устраиваясь рядом. Крепко обнимает подругу, по-сестрински поглаживая по голове.
Обе они думали об одном. Выведенная этим днем из строя Марина беспомощно металась по пустоте. Перед ней застыло все то немногое, что она знала и множество, что было придумано ею о Романовском. Его самоотверженность и любовь к друзьям, его эмоции и чувства, объектом которых ей не быть. Жизнь, о которой она знала крайне мало, но что казалась от того лишь привлекательнее. Сладкая боль, такая... Живая и правильна. Та, что может мучить лишь юное сердце и беззащитный разум.
А рядом была Таля. Видевшая Тимофея беззащитным и под давлением. Скрытным и отчаянным. Сдержанным и доверяющим. Она совершенно точно знала, что говоря о Романовском они теперь имели в виду разных людей. Виталина едва была ему знакомой, но знала много лишнего. Не нужного ни ей, ни ему. По обыкновению понимая больше остальных, она могла предположить, как непросто ему было принять ее помощь. Для чего-то неожиданно ей приоткрылась эта загадочная часть жизни, где Тим превозмогает боль и сознательно идет туда, где его ждет только худшее. И теперь загадки для нее не было. Был человек.
Марина скоро засопела, истощенная душевными переживаниями и успокоенная теплом и размеренным дыханием рядом. А Кирова лежала, глядя на сизый мрак, ползущий по светлым обоям в комнате. И думала о том, что совершенно не любит загадки. Но любит людей.

-

Так странно — он несколько лет совсем просто входил в этот подъезд. Смеясь с друзьями, покачиваясь в алкогольном дурмане, устало выдыхая после учебы. Это был его дом. Где ждала мать — заботливая и красивая, где таскался со своим глупым котом Сенька, где по вечерам он разговаривал с отцом, когда еще мог называть его так.
Тим не знал своего родного отца. Он был сильным и ответственным человеком. И за это его убили. Девяностые подошли к концу, а папа остался там. Артур был его лучшим другом и взял воспитание Тимофея на себя. Заботился о маме, которая недавно окончила медицинский колледж и хотела поступать на высшее, но не успела — забеременела, а там уж было не до того. Видимо, за годы совместного проживания Зотин полюбил маму — та была доброй, привлекательной и несчастной.
Артур был чуть изворотливее и расчетливее, возможно, потому из них двоих выжил именно он, хотя творили они с отцом примерно одинаковые вещи. В детстве он был замечательным родителем, Тим долго ничего не подозревал. Да, Артур срывался, но никогда на них с мамой.
Он поздно задался вопросом, почему его брат Артурович, а сам Тимофей — Семёнович. Почему он Романовский, а отец — Зотин. После этого в нем начало раскрываться сходство с отчимом — проблемы с агрессией, так еще и переходный возраст. Его отдали на тхэквондо, вместо того, чтобы попытаться побольше поговорить. Ни он, ни родители его не умели тогда по-другому. Возможно, это и разрушило все.
Тим застыл в чистом подъезде. Какое ребячество. Надо идти домой. Он даже телефон с собой не взял — так торопился. Быть здесь больно — и физически, и морально. Его ведь воспитали так, что друзья, что семья — это до конца, это опора. А вот оно как выходит.

Как эти парни вычислили его? Смогут ли они найти его дом? Неужели тогда и Сеня с мамой в опасности? Черт, черт! И зачем он пошел за Кировой? Нужно было выстрадать — плевать, что с ним случится. Не смог. Пожалуй, он правда просто «выродок». Его родной отец так не поступил бы. Он мнется в подъезде еще немного, пока не решает наконец кончать с этим цирком. Резко направляется к выходу, но напоминает о себе спина. Романовский выпускает сумку из рук, хватаясь за стену и прикрывая глаза. Как же все отвратно.

— Тимофей! — раздается приятный женский голос.

Он через боль поднимает голову. Худощавая молодая женщина с редкими светлыми волосами, собранными в хвост. Беспокойно глядит на него через причудливую оправу очков и словно боится подойти ближе. Ирина была заместителем директора и специалистом по финансам на предприятии отца. Деятельная, умная и дальновидная. Это не афишировалось, но было очевидно — у нее есть что-то с отчимом. И то, что она сейчас в их подъезде, было логичнее, чем то, что он здесь.

— Тимофей, ты в порядке? Ты домой приходил? — беспокойно произносит Ирина, подходя ближе.

— Не приходил, все в порядке, Ир, не надо.

Он знал Ирину около года — с тех пор, как начал ездить с Артуром на производство. Тиму она нравилась — красивая, улыбчивая, умная и интересная. От того было еще противнее, что она легла под отца. Кажется, именно она надоумила его предложить «взять паузу» и разъехаться. Отец тогда был в бешенстве, мог просто выпереть их. А нет. Купил будку, да переселил туда суку с щенками.

— Тим, спина? Ты был у врача? — искренне интересуется женщина, опуская пакеты с покупками на пол.

— Ир, не надо! Я ухожу уже. — с трудом выпрямляется он.

— Тим, подожди... Тимофей! — строго выдает она, с укоризненным волнением глядя на Романовского. — Послушай, давай я позвоню, пусть тебя посмотрят. Александр еще даже машину не загнал.

Ирина безусловно чувствовала свою вину. С самого первого дня на предприятии она полюбила своего начальника — непростого, но очень умного и достойного человека. Она всеми силами пыталась помочь ему сохранить власть и внезапно поняла, что может помочь не только своими профессиональными знаниями. Ей было хорошо, но его семье, с которой она была лично знакома, было очень плохо. Артур был истощен скандалами, его жена была беспомощна, а мальчики смотрели на все. Он всегда говорил, что это совсем не ее вина, что без нее он точно сошел бы уже с ума, но даже рассудительной по своей натуре Ире было непросто в это поверить.
Они не жили с женой уже несколько месяцев, Ира иногда оставалась у него, но было горько от того, что Артур отстранился от семьи. Он ведь любил — и жену свою, и сыновей. Но не мог держать себя с ними в руках. Больше всего Ирина переживала за старшего — Тимофея. У него были все шансы стать прекрасным мужчиной, следующим хозяином предприятия. Она видела, с каким восхищением и доверием он смотрел на отца. И как жаль, что сейчас все так. Артура это тоже волновало, но ни сил, ни шанса исправить все он пока не имел. Возможно, это смогла бы Ирина?
Романовский слишком много сегодня противился. Кажется, все на самом деле серьезнее, чем хотелось бы. И внезапно появляется Ирина, предлагая помощь. Он знает — сам ни к какому врачу не пойдет, кто ему поможет с таким списком травм. А она... Нравилась Тиму, как бы там ни было. Она была хорошей, не лучше матери — другой. Но ей он верил.

— Не говори отцу, хорошо? — сдается он, потупив взгляд.

— Договорились. — улыбается Ирина, доставая из сумки телефон. — Подожди буквально пару минут, я позвоню Александру.

Александр — их семейный водитель. Бывший муж сестры Артура. Та бросила его ради какого-то врача из Израиля. С Александром отец хорошо общался, но у того толком не было ни образования, ни денег, поэтому Артур предложил ему побыть своим помощником. Он возил мальчишек на секции и в школу, помогал по домашним делам, перевозил документы, вызывал работников, если что-то ломалось. В общем, был готов ко всему и всегда. И жил в съемной однушке в другом корпусе их дома. Отличный мужчина, разве что слегка бесхарактерный.

— Доктор Саврасов сможет принять тебя через пару часов. — поднимает взгляд от светящегося экрана Ирина.

— Спасибо. — тихо произносит Романовский.

-

Таля выходит от Марины уже затемно. Она дождалась, пока вернется Даша. Марина так и не проснулась. Виталину какое-то время разыскивала Оксана — ни сестра, ни Тим не брали трубки, что-то могло случиться. Но Таля вовремя пишет СМС. Ксюша волновалась. Как странно и забавно.
Тьма последних дней осени — морозная, мертвая, успокаивающаяся. Прошла пора борьбы красок и холодных злых ливней. Впереди тихая, душистая зима. Она обязательно встретит Новый год с бабушкой. И будет очень счастливой.
Беспокойный день улегся в ней. Изредка, подобно ярким звездам, в ее голове вспыхивал профиль Романовского, искаженный волнением. Но не Виталине думать о нем. Она шла домой, чтобы спокойно уснуть, счастливая от того, как мало ее это касалось. Ночь была ясной. Пусть так ясно станет у всех у них на душе.

-

Ночь была ясной. Романовский вышел на общий балкон покурить. Квартира была в соседнем районе. Разгоряченное алкоголем тело покалывал мороз. Он набросил на плечи пальто, поджигая сигарету в дрожащих пальцах.
По дороге к доктору, он удосужился наконец проверить телефон, который забрал из дома. Много пропущенных от Марка и Ксюши, один от Савицкой, сообщение от матери. Он не вспомнил, что ему писала Марина. Зато увидел сообщение от Кирилла — тот звал его на какую-то вечеринку этой ночью. Тим ответил неоднозначно, хотя понимал — такому человеку, как Кирилл, он вряд ли откажет. Сколько они прошли! Кирилл был ему братом, да всей семьей! Вытаскивал из разного дерьма, затаскивал в еще большее.
Доктор Саврасов его подчинил — профессионал, который отлично знал тело Романовского. Побранил за невнимательность, поинтересовался здоровьем отца. Выходил из кабинета Тим уже в самом лучшем состоянии. Спина ныла, но это должно было пройти после пары дней использования прописанной мази.
И вот, он на вечеринке Кирилла. Большая квартира, снятая неподалеку от его района. Куча людей — друзья друзей. Все знали, что сделал Тим. Даже пили за него. Он чувствовал себя восхитительно. Вот его семья. Кирилл не выбросил бы его на улицу, не назвал бы «выродком». Романовский порвет за него — это он знал точно.
Впервые за последние недели ему было так хорошо. Люди казались добрее, алкоголь приятнее, девушки красивее. Тим сам казался себе лучше. Его любят и уважают, а значит он это заслужил. Значит, ему есть, ради чего жить. Он преодолеет все — преследования, разногласия, — если рядом будут его друзья.
На балкон он вышел в разгаре вечеринки. На этаже гремела музыка — и как это соседи еще не вызвали полицию? Романовский затягивается, запрокинув голову. Боли нет. Он молод — он ахуенен. Впереди последние месяцы, потом университет. Он получит этот бизнес. Он решит свои проблемы.
Тим свободен. У него есть люди — простая, но хорошая компания класса, мать и брат, Кирова... Он вспоминает о ней внезапно и вздрагивает. Спасибо ей. Ничего должна не была, а помогла. Романовский пообещал себе отблагодарить ее. В лицо сладко бил прохладный ветер.

— Не замерз? — с легким смешком звучит рядом.

К нему на балкон вышла девушка. С длинными русыми волосами, стянутыми в хвост и яркими стрелками на веках. Кажется, она была из его школы. Подружка девушки Кирилла. Карина или Кристина... Как-то так. Романовский склоняет голову, усмехаясь.

— А то мне даже как-то прохладно... — игриво опускает взгляд на голые плечи она.

Тим оглядывает короткий топ без рукавов и широкие джинсы, плотно сидящие на тонкой талии. Он выбрасывает недокуренную сигарету и снимает пальто, делая несколько шагов к девушке. Густо накрашенные ресницы взлетают, она глядит с вызовом и напряжением. Романовский опускает пальто на ее плечи, задерживая на них руки. Девушка переводит взгляд, оглядывая красные от холода костяшки, широкие ладони, а затем с притворной робостью смотрит на него. Окрашенные блеском губы приоткрываются. Как же Тим ненавидел эти блески. Но есть ли ему сейчас разница?
Пальто спадает с нее и оказывается зажато между стеной и выгнутой спиной. Но уже тепло — греют руки Романовского на талии. И губы, смазывающие аккуратно нанесенный блеск.