2
Она опоздала.
На двенадцать минут.
Я успел обойти актовый зал трижды, дважды перечитать свои реплики и один раз — поругаться с собой за то, что вообще пришёл. В воздухе висела пыль, как всегда, и лёгкий запах краски от декораций, которые давно нужно было выбросить.
Я не злюсь. Но и не рад.
Я просто не люблю ждать.
Это всегда похоже на слабость.
Когда она входит — не спеша, будто знала, что я всё равно останусь — я уже собираюсь сказать что-то колкое. Но замираю.
На ней — тот же мешковатый свитер, но лицо... усталое. Не сонное — именно измотанное. Как будто её сутки длились дольше моих.
Она несёт с собой термос и садится на край сцены, молча.
— Ты опоздала, — говорю без приветствия.
— Спасибо, что заметил. — Она открывает термос, отпивает.
Она смотрит на меня, спокойно. Без вызова, без защиты. Как будто я — просто ещё одна деталь интерьера.
И это почему-то бесит сильнее, чем любой крик.
Репетиция проходит на автомате.
Я читаю, она отвечает. Иногда сбивается, иногда молчит. Но не потому что забывает — скорее, потому что не хочет говорить то, что написано. Как будто не верит в сценарий. Или не верит в доброту.
Когда доходим до строчки:— "Мы не можем быть честными, если боимся потерять друг друга" —Алиса резко закрывает сценарий. Молчит. Смотрит на меня.
— Кто вообще пишет такое дерьмо? — бросает она. — Честность не про "потерять". Она про то, что всё равно потеряешь. Даже если будешь молчать.
Мы сидим на сцене. Молча. Минуту. Две.
Я не ухожу.
Она — тоже.
— У тебя когда-нибудь было чувство, что ты слишком тяжёлый для этого мира? — вдруг спрашивает она, не глядя.
— Было.
— И что ты с ним делал?
Я не отвечаю сразу. Потому что не знаю.
— Перестал надеяться.
Она снова делает глоток из термоса.
Потом выдыхает:
— Это хороший ответ.
— Это хороший ответ, — повторяет она, почти шепчет.
В зале тишина такая, будто стены тоже слушают.
Я смотрю на неё — внимательно, впервые за всё время.
Глаза у неё странные. Без блеска, но не мёртвые. Скорее — усталые. Как будто она давно не спала нормально. Или не ела.
Свет от окна ложится ей на скулу, и я вдруг замечаю, чуть желтоватая кожа, насколько остро видны кости на лице. Как будто под кожей — только воздух.
Я отвожу взгляд.
— Ты выглядишь... — начинаю, но не заканчиваю.
— Уставшей? — спрашивает она.
Алиса улыбается. Не весело. Улыбка у неё вообще какая-то... оброненная. Мимолётная.
—да—ответил я.
— Это ты сейчас о внешности или внутреннем состоянии?
Я не знаю.
Молчу.
Потому что каждое её слово звучит как проверка. И мне не хочется проигрывать.
Мы снова читаем. Доходим до сцены, где мой персонаж должен сказать:
— "Ты можешь довериться мне. Я здесь."
Я говорю реплику вслух. Слишком ровно. Слишком... сухо.
Алиса замирает.
Смотрит на меня и произносит уже не по сценарию:
— А ты умеешь быть "здесь"? Или ты всё время где-то в другом месте?
Я поднимаю на неё глаза.
Секунда. Две.
Внутри холодно.
— А ты? — бросаю в ответ. — Ты умеешь оставаться? Или сразу убегаешь, как только становится по-настоящему?
Она опускает взгляд.
Секунду молчит. Потом тихо говорит:
— Я не убегаю. Я просто не верю, что кто-то останется.
После репетиции я не ухожу сразу.
Она сидит у края сцены.
— В первом классе, — вдруг говорит она, — я потеряла один ботинок на новогодней ёлке. Все смеялись. А я думала, что если стоять очень тихо и очень ровно, меня перестанут замечать.
Я не знаю, зачем она мне это рассказывает.
Может быть, сама не знает.
Может, просто устала быть тенью.
Я достаю телефон, смотрю на часы.
Она усмехается. Почти по-настоящему.
— Всё равно ты остался.
Когда мы выходим из школы, улица уже пахнет вечерним дождём.
Листья намокли, под ногами хлюпает. Мы идём рядом, но не вместе. Просто в одном направлении.
— Влад? — вдруг спрашивает она, почти на полувздохе.
— М?
Она смотрит вперёд — в асфальт, в уличные фонари, в мир, который кажется ей слишком громким.
— А если честно... тебе страшно? — её голос почти растворяется в вечернем воздухе.
— От чего? — спрашиваю.
Она сжимает пальцы в карманах.
— От близости.
Я не отвечаю сразу. Не потому, что не знаю, что сказать. А потому что знаю слишком хорошо.
Мы идём несколько шагов молча. Машины шуршат мимо, в воздухе пахнет мокрым железом и кофе из киоска у остановки.
— Страшно, — говорю наконец. — Потому что близость — это не про «рядом». Это про то, что кто-то может увидеть всё. И остаться.
Она медленно кивает. Взгляд всё так же уходит в сторону.
Мы подходим к повороту. Тут наши дороги расходятся.
Я обычно иду направо, к мосту. Она, видимо, влево — в старый квартал, где хрущёвки стоят, как коробки с чужими жизнями.
— Завтра... ты придёшь? — спрашиваю, не глядя.
— Если не исчезну, — отвечает она. И добавляет чуть тише:
— Я иногда так делаю.
Она поворачивает, уходит.
Я остаюсь на тротуаре. Несколько секунд. Пять, может, шесть.
Потом иду своей дорогой.
Но внутри...
что-то осталось с ней.
Я вижу Кирилла у своего подъезда и мы с ним заходим ко мне домой. Я не говорю о родителях не потому что их нет, а просто дома они не ночуют. У отца работа вечная,мать все время у своих подружек.
Позже, в комнате, я сижу на полу у кровати. Свет выключен, только ноут мигает дурацким синим режимом сна.
—Ну как актриса? Сыгралась с тобой—резко спросил Кирилл жуя булку которую взял с кухни.
—Она странная.
—Странная — это хорошо или плохо?
Я не отвечаю.
Просто лежу. Смотрю в потолок.
И почему-то вспоминаю, как она держала термос. Как будто он был последней тёплой вещью в её мире.
—слушай,я пойду мне сестра звонила я как раз к ней шел.
и входная дверь захлопнулась. зачем? к чему приходил?
И вдруг, почти уже засыпая, я вспоминаю:
когда она ушла,
на ступеньке сцены остался её термос. Маленький, серебристый, с трещиной на крышке.
Одинокий, как забытая часть кого-то.