глава 18
Коробка с шоколадными шариками вывалилась у меня из рук, когда в кухню вошла Джас. Ее нельзя было узнать.
— Ты похожа... — начал я, но она меня оборвала:
— Замолкни! Лучше дай мне ручку.
И принялась сочинять записку папе. Девять вариантов забраковала. Сначала написала так: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, приезжай». Это было как-то уж слишком жалобно, и она написала: «Приезжай, а не то...» Вышло чересчур угрожающе. Наконец, после еще восьми попыток, Джас написала: «Папа! У нас для тебя сюрприз. Нам бы очень хотелось, чтобы ты сегодня приехал в Манчестер, в театр "Пэлас". Будь там в час дня. Не пожалеешь!»
Я так психовал! Сильнее даже, чем Трусливый Лев из «Волшебника Изумрудного города». А уж более слабонервного существа я и не знаю. Внутри у меня все трепыхалось, словно там завелись птички. А может, и огромные птицы, орлы какие-нибудь или ястребы. Или, если на то пошло, те Летучие обезьяны, которые утащили Элли к злой волшебнице, что боялась воды. В общем, внутри меня точно кто-то был и все норовил ухнуть сверху вниз, и в животе было как-то нехорошо. Я до смерти боялся что-нибудь забыть, перепутать и, пока Джас сочиняла записку, все твердил, твердил слова и повторял свой танец. Потому-то Джас и пришлось порвать шестой вариант — я высоко задрал ногу и заехал по ручке. Меня это почему-то жутко развеселило, а Джас рассердилась:
— Черт бы тебя побрал, Джейми!
И не разрешила пойти вместе с ней к папе в спальню, чтобы оставить записку и завести будильник на четверть шестого, — боялась, я шуметь буду.
* * *
Было пять утра, и мы все делали очень тихо, хотя могли бы и не стараться. Папа и днем-то не просыпается, даже когда телевизор в гостиной орет во всю мочь. Но мы все равно ходили на цыпочках, а если кто-то что-то уронит или громко скажет, сердце у обоих так и обрывалось. Джас психовала, потому что за нами должен был заехать Лео, а если папа увидит нас в его машине, он всех точно поубивает. А я психовал, потому что если папа нас застукает и никуда не пустит, то они с мамой никогда не помирятся. Мы еще 28 декабря послали ей письмо, чтобы уж наверняка дошло. И мистеру Уокеру на этот раз не к чему придраться — в колледже рождественские каникулы. Я постарался, чтобы было ясно — дело очень важное, чуть не через слово повторял: «Такой шанс выпадает лишь раз в жизни» (это я по телику слышал), а еще: «Приезжай в Манчестер и измени свою жизнь» (из их письма списал), а еще: «Пожалуйста, мам, мне очень нужно с тобой увидеться» (это уж я сам придумал).
— И как только я согласилась? — пробурчала Джас, когда мы пошли в гостиную ждать Лео. — В гороскопе ведь четко сказано: Не предпринимайте рискованных поступков. — Она судорожно вздохнула, прижав руку к груди.
— Давай пройдем все еще разок от начала и до конца, — предложил я, глядя на ее дрожащие пальцы.
Мы шепотом пропели слова и повторили все движения, только Роджер путался под ногами. Он проснулся и все крутился возле меня, не давал ни подпрыгнуть, ни притопнуть, ни обежать вокруг Джас, как надо в первом куплете. Я, конечно, злился, но старался не ругаться, потому что меня еще грызла совесть за то, что я тогда захлопнул дверь у него перед носом. Но когда я споткнулся о рыжий, в блестках, хвост, терпение мое лопнуло. Я нагнулся, он глянул на меня, такой уверенный, что его погладят, но я вместо этого взял и вынес его в прихожую. И дверь закрыл. Он мяукал, мяукал под дверью, а я не обращал внимания. Потом ему надоело и он убежал.
— Приехал! — шепотом взвизгнула Джас.
Синяя машина остановилась перед домом. Джас поправила свою новую прическу.
— Хорошо?
Я сказал:
— Да.
Хотя, по правде, вид у нее был странноватый. Ночью Джас перекрасила волосы в каштановый цвет, а утром заплела в две аккуратные косички. Она до того походила на Розу, даже жутко было. Ну да, знаю, они были одинаковыми и все такое, но я-то уже привык, что Джас — это просто Джас. Не оставляло ощущение, будто дух Розы спустился с небес и вместе со мной залез в машину Лео. Мне не хватало розовых вихров, и черной одежды, и сережки в носу. На Джас было платье в цветочек, кофта и туфли без каблуков с пряжками — все, что мама в последний раз купила ей в Лондоне. А я по-прежнему был в своей футболке с пауком, потому что мама огорчилась бы, если бы я явился в чем-то другом. Я хорошенько почистил футболку тряпкой, а рукава заколол булавками.
У Лео брови на лоб полезли, когда он увидел Джас. Та глянула на него и бросила:
— Это только на сегодня.
Лео облегченно вздохнул, но все же сказал:
— Клевый прикид.
И тогда Джас засмеялась, и Лео засмеялся, и я, чтобы не отставать, тоже засмеялся. И мы поехали. Быстро поехали, потому что в письме было сказано, что у них там живая очередь, а на сцену успеют выйти только первые сто пятьдесят номеров. Мы гнали по горам — вверх-вниз, вверх-вниз; пролетали мимо ферм, петляли по деревенским улочкам, а солнце поднималось все выше и выше. В одном месте мы ехали прямо на него, на солнце, — всю машину залил желто-оранжевый свет, и стало тепло, будто мы оказались в яичном желтке. И все вокруг было таким красивым и так обнадеживало, что мне вдруг ужасно захотелось поскорее выйти на сцену. Прямо дождаться не мог!
* * *
В театре к нам подошла девушка с блокнотом в руках и спросила:
— Какой у вас номер? Что вы делаете?
— Поем и танцуем, — ответила Джас.
Девица испустила вздох, будто умирает со скуки, и сунула нам номер — сто тринадцатый. И сказала:
— В пять часов будьте готовы выйти на сцену. У вас будет три минуты, а не понравитесь жюри — и того меньше.
Я глянул на настенные часы. Десять минут двенадцатого.
В зале для ожидания было полным-полно народу. Клоуны, жонглирующие фруктами, двадцать девчонок в балетных пачках, пять дам с дрессированными собачками, девять фокусников, вытаскивающих из шляпы всякую живность, и один метатель ножей, сплошь в татуировке, который резал яблоко, зажав клинок золотыми зубами. Мы с Джас нашли два свободных деревянных стула в середине зала, сели и стали ждать.
Время бежало быстро. Два раза в час мы повторяли весь номер от начала до конца. И было столько всего, на что стоило поглазеть, и столько всего, что следовало обдумать, что каждый раз, как я поднимал глаза на часы, оказывалось, что стрелки перескочили еще на полчаса вперед. Я представлял, как папа обнаружит письмо возле кровати, как он бросится в душ, как будет выбирать одежду понаряднее. Представлял, как мама надевает красивое платье и говорит: «Куда я иду, тебя не касается, Найджел!» — и как покупает нам поздравительную открытку на заправке по дороге к Манчестеру. Скорее всего, они увидят друг друга еще на улице, покачают головами, вздохнут и скажут: «Ох уж эти дети!» С укоризной скажут и с гордостью, как будто поверить не могут, что у нас хватило храбрости устроить такой сюрприз. Места они выберут поближе к сцене, и будут вместе есть одно мороженое, и с удовольствием просмотрят все сто двенадцать номеров до нас. А потом на сцену выйдем мы, и Джас — точь-в-точь Роза, и папа счастливо улыбнется тому, что она опять стала нормальной. А когда я в своей футболке с пауком начну танцевать, они с мамой просто ахнут!
Вот такая приятнейшая мысль крутилась у меня в голове, пока мы ждали своей очереди. А другая классная мысль была про два сияющих глаз и две смуглые ладони, которые захлопают громче всех, когда я допою последнюю ноту и победно вскину вверх руки.
На сцену вышел сто пятый номер. У Джас начала дергаться нога. Она побледнела. В этой новой одежде и с новой прической она казалась маленькой девочкой. Мне даже захотелось защитить ее. Я обнял Джас за плечи. Еле дотянулся. А она улыбнулась и шепнула:
— Спасибо.
А я сказал:
— Тебе надо больше есть, — потому что у нее кости выпирали из-под кожи. Джас удивленно посмотрела на меня, а я добавил: — Ты и так стройная.
У нее глаза наполнились слезами. Девчонки такие странные. Мы взялись за руки и ждали.
Сто восьмой. Сто девятый. Сто десятый... Всего два номера до нас. Зал ожидания мало-помалу пустел. Пахло потом, гримом, какими-то объедками и было влажно и жарко — как в бане, потому что батареи работали вовсю. Заиграла мелодия сто одиннадцатого выступления. Старик не успел пропеть и пяти ноток, а его музыку уже вырубили и судьи объявили, что таланта у него нет. Зрители начали скандировать: «Долой, долой, долой, долой!» Джас позеленела.
— Я не могу, — сказала она, зажав руками живот и качая головой. — Правда не могу. У меня в гороскопе сказано не предпринимать рискованных шагов.
В дверь, ведущую со сцены, вошел старик и рухнул на стул. Обхватил лысую голову руками, плечи у него тряслись — он плакал. Телевизионная камера, провожавшая старика от самой сцены, наехала на него вплотную.
— Пошли вон! — зарычал старик свирепо.
На самом деле он просто расстроился, ведь умерла его мечта. У него вся футболка была расшита блестками и все брюки тоже. Наверное, целый месяц их пришивал, а на сцене постоял каких-то десять секунд — и конец.
— Честное слово, не могу. — Джас в ужасе смотрела на старика. — Гороскоп не врет. Это плохая идея. Прости, Джейми.
Джас встала и пошла к выходу. А я-то думал, она просто так, для красного словца.
— Подожди! — Голос у меня сорвался на жалобный писк. Сердце оборвалось — она же сейчас уйдет! — Подожди, пожалуйста, подожди!
Джас не слушала. Она уже бежала, мотая косичками. Впереди была дверь с надписью «ВЫХОД». Девица с блокнотом выкрикнула:
— Номер сто двенадцать!
Дядька, одетый как Майкл Джексон, набрал в грудь воздуха и встал. Джас уже была у самой двери. Уже взялась за ручку. Я не мог дать ей уйти.
— Подумай о маме! — крикнул я. — И о папе! И о Лео!
Она толкнула дверь, струя морозного воздуха ворвалась внутрь, но Джас осталась стоять на месте. Я подбежал к ней, схватил за руку.
— Ты правда думаешь, что там, в зале, кто-то нас ждет? — прошептала она, на белом-белом лице глаза были такие огромные.
— Да, — ответил я. — Лео, когда нас высадил, обещал, что...
Она покачала головой:
— Не Лео. — Она закусила губу, показалась капелька крови. Джас смахнула ее пальцем. Она даже смыла черный лак с ногтей и покрасила их светло-розовым. — Не Лео. Мама.
Снова внутри у меня что-то екнуло, и сильнее, чем раньше. Но теперь я точно знал, что это такое.
Сомнение. Если ревность красного цвета, то сомнение — черного. Потому что зал вдруг почернел. В машине утром все было желтым и красивым, а теперь наоборот — мерзким и безнадежным. Я подумал про свой день рождения, про постскриптум, про родительское собрание, но кивнул и сказал:
— Она здесь.
— Она не приехала на Рождество, — прошептала Джас.
В жизни не слышал, чтоб она так говорила. По щеке у нее ползла слезинка, а на сцене уже гремел «Триллер» Майкла Джексона.
— Не приехала, — согласился я, а у самого все кишки скрутило. — А может, она решила, что ее не пригласили.
Джас подняла на меня полные слез глаза.
— Я ее приглашала, — прошептала она, и узел у меня внутри стянуло еще сильнее: вот, значит, почему в Рождество Джас то и дело поглядывала в окошко! — Я послала открытку, просила приехать, приготовить индейку. — Джас уже плакала в голос. Я с трудом разбирал слова и вообще с трудом соображал, потому что у меня до боли свело живот. — Я и раньше еще писала ей. Про папу, про то, что он слишком много пьет и совсем не следит за нами. Но она не приехала, Джейми. Она бросила нас!
По телику показывают одну рекламу, «Помоги собаке» называется. У меня от нее сердце прямо заходится. Она про разных собак, которых хозяева оставляют в мусорных баках, или в коробках, или на обочине глухих дорог. Там еще очень печальная музыка играет, а у собак хвосты понуро висят и в глазах такая тоска. А дядька с лондонским выговором все зудит, зудит, что вот, мол, оставили и никто в целом свете их, мол, не любит и никому-то они не нужны. Вот это и означает — бросили.
— Мама нас любит, — сказал я, а у самого в ушах только и звучало лондонским говорком: «Джейми нужен новый хозяин». Я должен был этот говорок заглушить. — Мама нас любит — мама нас любит — мама нас лю...
Джас покачала головой, дрогнули косички на плечах.
— Нет, Джейми, не любит, — сдавленным голосом отозвалась она. Слезы капали у нее с подбородка. — Разве не ясно? Она сбежала от нас. В мой ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ!
Последние слова Джас проорала, потому что я заткнул уши. И еще громко начал подпевать Майклу Джексону. Не желал больше ничего слышать.
— В мой день рождения! — кричала Джас, отрывая мои руки от ушей. — И с тех пор от нее ни слова!
Я вырвался.
— Все ты врешь! — завопил я, затопал, потому что вдруг здорово разозлился. Метатель ножей посмотрел на нас и укоризненно покачал головой, но мне было плевать. Я был словно в огне, вся кровь кипела. Хотелось лягаться, дубасить всех вокруг, визжать и орать — все сразу. — Это неправда! Мама прислала мне подарок, да еще какой! Самый лучший-прелучший подарок на свете. А ТЫ ВСЕ ВРЕШЬ!
Музыка «Триллера» умолкала.
— Номер сто тринадцать.
Джас хотела было что-то сказать и даже рот открыла. Я, тяжело дыша, ждал, но она мотнула головой, как будто передумала.
— Отлично. Мама прислала тебе подарок. Подумаешь, великое дело.
— Номер сто тринадцать, — раздраженно повторила девица с блокнотом, переводя взгляд со старушки в туфлях для степа на мальчика с попугаем, с меня — на Джас. — Ну, где вы? Сто тринадцать, на выход!
Джас утерла глаза, оглядела свой костюм.
— Посмотри на меня, — тихо сказала она, расправляя цветастое платье. — Посмотри на себя. (Я потрогал булавки на рукавах футболки.) Посмотри, на что мы пошли из-за них. А зачем, Джейми? Мама не бросит Найджела ради того, чтобы приехать сюда. — Джас положила руку мне на голову, и мне стало не страшно, я перестал пыхтеть и постарался успокоиться. — А папа напьется и не сможет встать с кровати. Это все зря.
Я накрыл ее руку своей.
— А может, и не зря, — сказал я и затолкал внутрь все сомнения, и все разочарования, и весь гнев. Проглотил, как гигантскую витаминину, которую даже водой никак не запьешь. — Ну пожалуйста, Джас. Пожалуйста! Вдруг они смотрят. Я не хочу ставить на них крест.
Джас в раздумье прикрыла глаза.
— Номер сто тринадцать! — Девица пристукнула ручкой по блокноту. — Время идет, жюри ждет. Если не выйдете вот прямо сию минуту, вы свой шанс упустите!
Я тронул Джас за руку:
— Пожалуйста!
Она открыла глаза, глянула на меня и покачала головой:
— Ничего не выйдет, Джейми. Их там нет. Ты только опять расстроишься. Я не хочу.
— Номер сто тринадцать! — Девица в последний раз обвела зал взглядом и поставила в блокноте жирный крест. — Чудесно. Тогда — номер сто четырнадцать!