Глава 27.
Мы стояли напротив друг друга, опасно близко. Воздух между нами дрожал, как струна, натянутая до предела. Ни один из нас не решался сказать хоть слово. Казалось, если хоть кто-то откроет рот — всё рухнет. Всё, что ещё оставалось между нами — испарится, как дым.
Он смотрел в мои глаза, и я видела в них что-то неуловимо уязвимое, что Киса обычно тщательно скрывал. А я… я не могла поверить, что снова стою перед ним, в этом чёртовом моменте между "остаться" и "уйти".
Его рука медленно потянулась к моей щеке, чтобы смахнуть слезу. Тепло его ладони обожгло сильнее, чем любое его слово.
— Не трогай меня! — рвано выдохнула я, отбрасывая его руку. — Ты меня бесишь, Кислов! — прорычала я, впиваясь в него глазами, полными злости и боли. В этом голосе было всё: предательство, страсть, обида, воспоминания ночей, когда он называл меня "своей".
Он не отступил. Только хмыкнул с той самой полуулыбкой, от которой у меня всегда сжималось в животе.
— Настолько, что ты меня не оттолкнула, а? — сказал он мягко, почти с усмешкой. — Вероника, перестань меня отталкивать. Да, я поступил, как мудак. Да, меня это мучает. Каждую грёбаную ночь… — он запнулся, будто слова резали горло. — Но знай: ты мне дорога. И я бы хотел хотя бы... хотя бы дружить.
— Дружить? — переспросила я с горьким смешком. — Ты серьёзно? Хочешь дружить? О чём ты думал, когда трахал меня ради спора, друг ты мой несчастный?
— Не знаю, чем думал, Вероника, твою мать... членом я думал, довольна?! — выкрикнул он, и голос его сорвался. Эхо боли и злости разнеслось внутри меня, как раскат грома.
Я засмеялась — зло, глухо, будто хрип в груди вырвался наружу.
— Не удивлена. А я ведь тоже хотела сыграть в твою игру, прикинь? Затащить тебя в сети, а потом кинуть, как игрушку. — я шагнула ближе, почти вплотную. — Мы похожи, да, Киса? Один в один.
Он дернулся, будто мои слова дали пощёчину.
— Невыносимо похожие, — прошипел он, приближаясь ко мне так, что дыхание смешалось. — И, чёрт возьми, это и притягивает. Ты — моя женская копия. Грязная, колючая, яростная. Ты — моя слабость.
Его ладони схватили меня за талию, жадно, будто он пытался убедиться, что я настоящая. А во мне бушевал шторм — злость сливалась со страстью, обида со вспышкой желания. Сердце гремело как барабан, и я не знала, то ли ударить его, то ли поцеловать.
И, может, именно в этом моменте мы поняли — любовь у нас не будет простой. Она будет бурей. Она будет болью и огнём.
Но, чёрт возьми, она будет настоящей.
Я скрестила руки на груди и прищурилась — он опять начинал своё. Его ладони всё ещё были на моей талии. В его взгляде — наглость, игра, чуть-чуть отчаяния. Но я не буду той самой девчонкой, что путается в его улыбке.
— Ладно, Киса, — выдохнула я, заставив голос звучать спокойно, — я готова с тобой дружить. Но при одном условии.
Он смотрел не в глаза — он смотрел на мои губы. Молча. Горло его дернулось, будто он сглотнул что-то тяжёлое, и это была не шутка — это было желание, стянутое поводком.
— Ты убираешь свои лапы от меня — это, во-первых, — я подняла палец, и он усмехнулся, но не шевельнулся. — Во-вторых: никаких недоотношений, намёков, случайных взглядов, передружбы, заигрываний. Только чистая братская дружба. Понял меня?
Он вскинул бровь, взгляд всё ещё прочно прикован к моей коже.
— А если мне не подходит такое условие,м? — голос его был хриплым, чуть ниже обычного.
— Тогда дружить не будем, — отрезала я, опуская руку и глядя ему прямо в глаза. Вызов. Стенка на стенку.
Он прижал меня чуть ближе, пальцы на моей спине сжались еле заметно.
— А как же... пара поцелуев? — прошептал он, наклоняясь ближе к уху. — Дружбу не испортят. А пару жарких ночей — только укрепят… — его губы почти касались моей щеки, дыхание щекотало кожу.
Я медленно улыбнулась, ледяной, хищной усмешкой.
— Ты невыносим, Кислов, — тихо сказала я. — Именно поэтому ты получишь дружбу. Без бонусов. И будь счастлив, что хоть это получил. А теперь убери руки, пока я не сделала больно.
Он засмеялся. Не громко, а как-то по-настоящему — с этой его хрипотцой, где пряталась досада и лёгкое восхищение. И, неохотно, но убрал руки.
— Ну ладно, сестричка, — сказал он, уже отступая, — играем в «просто друзья». Но не удивляйся, если я всё равно начну выигрывать.
А я смотрела ему вслед, и в груди — как назло — шевелилось предчувствие:
Эта игра не закончится ничьей.
Кто-то обязательно сгорит.
И я до конца не уверена, что это буду не я.
***
У
тро понедельника.
Я проснулась от ощутимого трясения — кто-то настойчиво тормошил меня за плечо. Словно из-под воды, с мутной головой и заспанными глазами, я открыла веки и уставилась на силуэт надо мной.
— Эй, вставай, проспишь! — раздался знакомый голос Оксаны. Она стояла надо мной с расческой в одной руке и зубной щёткой в другой, словно собиралась не только меня поднять, но и лично собрать, как куклу на показ мод.
— Оксаааан... — простонала я, прижав подушку к лицу. — Пожалуйста, сходи-ка ты нахрен...
Она фыркнула, откинула одеяло и бодро щёлкнула светильником прямо мне в глаза.
— Пять минут, и я несу на тебя стакан воды, подруга.
С проклятиями на весь мир и особенно на школьную систему, я всё-таки встала. Ноги были ватные, волосы стояли в разные стороны, а настроение — где-то в районе «не подходи — убью».
Я поплелась в ванную, по дороге споткнувшись о чей-то рюкзак, который лежал под дверью, как минное поле. Зеркало отразило весь масштаб катастрофы: один глаз припух, как у панды, второй — смотрел в пустоту.
— Ну и где мой фильтр для жизни? — буркнула я, включая холодную воду.
Промыв лицо, я медленно пришла в себя. Началась стандартная утренняя гонка: чистка зубов, расческа в волосах, кофта наперекосяк, носок откуда-то из-под кровати, и где, черт возьми, мой телефон?
Оксана уже сидела на краю кровати, поправляя волосы перед зеркалом.
— Ты сегодня собираешься кого-нибудь впечатлить или просто выжить? — спросила она с ухмылкой.
— Если доживу до конца уроков, это уже будет чудо, — буркнула я, натягивая худи и застёгивая рюкзак на бегу.
Так началось это серое, хмурое утро понедельника. И я знала одно: если сегодня Киса хотя бы посмотрит в мою сторону с этой своей фирменной полуулыбкой — я ударю. Или поцелую. Честно, пока не решила. Но хоть бы не второе...
Утро было свежее, с легкой прохладой — как будто город решил немного отдохнуть от суеты. Мы с Оксаной шли по улице, смеясь над какой-то ерундой, которую даже не вспомнишь через десять минут. Где-то недалеко показалась фигура Риты, как всегда с бодрой походкой и насмешкой в глазах.
— Ну что там у тебя с Кисой? — тут же подколола она, даже не поздоровавшись.
Я закатила глаза, стараясь не выдать ни раздражения, ни странного щекотания в груди.
— Поговорили и всё, — бросила я ровно, будто о погоде.
— Ну он согласился хоть? — продолжила Рита, хитро подмигивая.
— На что? — я прищурилась, чувствуя подвох.
— Ну, хотя бы на отлиз, — с широкой ухмылкой сказала она, отчего Оксана тут же расхохоталась.
Я фыркнула, постаравшись не рассмеяться.
— Да конечно, прям на улице. Не неси херни, мы теперь друзья.
Оксана, вытирая слезы со смеха, подхватила:
— Друзья, ага... А друзья сосутся, нет? Если да — то вы прям реально лучшие друзья!
— Да ну вас… — усмехнулась я, толкнув Риту в бок. — Пошлите уже.
Мы зашли в здание школы. Толпа подростков уже шумела в коридорах, кто-то опаздывал, кто-то что-то обсуждал, в воздухе витал запах пыли, мела и перемен.
Оксана свернула в свой класс, а мы с Ритой пошли по коридору — она немного отстала, копаясь в телефоне, а я уже направилась к своему месту. В классе царила ещё лёгкая неразбериха перед уроком: кто-то перекидывался фразами, кто-то листал тетради.
И вот я подошла к парте, за которой сидел Киса. Он заметил меня сразу — глаза прищурились, на губах играла насмешка.
— О как, моя любимая подружка решила сесть ко мне? А чего не к Глебу? — сказал он, склонив голову на бок, будто наблюдал за хищной кошкой.
Я наигранно вздохнула, состроив лицо страдающей поэтической натуры.
— Прикинь, Глеб заболел... — сказала я, с напускной грустью глядя на потолок. — Поэтому решила тут сесть с тобой, пока он дома, страдает.
Киса приподнял брови, усмехнулся, кивнул.
— Как благородно. Надеюсь, я смогу заменить Глеба на достойном уровне. — в голосе его было что-то между флиртом и провокацией.
— Сомневаюсь, — ответила я холодно, но в глазах всё равно мелькнул огонёк. Он это заметил, но молча отвернулся к своему учебнику, а я села рядом, бросив рюкзак под парту.
Это была странная дружба. Слишком жаркая для обычной. Слишком тихая для влюблённости. Но мы оба будто боялись лишнего слова, как будто каждое могло стать искрой, от которой всё загорится снова.
Урок тянулся как жвачка на солнце. Учитель что-то монотонно объяснял у доски, а я механически записывала формулы в тетрадь, иногда бросая косые взгляды на Кису. Он вообще был где-то в своём мире — почти всё время уставился в телефон, пальцем что-то листал, хмыкал и даже слегка улыбался.
Любопытство победило. Я незаметно наклонилась ближе, краем глаза заглянув в экран. И… вот это номер. На дисплее — полуголая девушка, выгнувшаяся в позе, которая явно не для школьной фотогалереи.
— Это кто? — прошипела я, чуть не свернув шею от возмущения.
Он даже не смутился, наоборот — лениво перевёл взгляд на меня, а затем с усмешкой перевернул телефон экраном вниз.
— А тебя не учили, что в чужие телефоны не заглядывают?
— Да пошёл ты. — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как в груди вскипает раздражение, перемешанное с чем-то… неприятно тянущим.
Он хмыкнул, откровенно наслаждаясь ситуацией.
— Ревнуешь уже? Быстро ты сдулась.
Я резко повернулась к нему, прищурившись.
— Да кто ревнует-то? Да и было бы к кому.
Он наклонился ближе, его голос стал чуть ниже, чуть тише, почти вкрадчивым.
— Ты ревнуешь меня… к этой сексуальной девушке.
Он нарочито выделил слова, подчеркивая, что дразнит.
— Ну и вкус у тебя, конечно, отстой, — бросила я с отвращением, снова отвернувшись к тетради, но щеки мои слегка вспыхнули.
Он не ответил сразу. Но я чувствовала его взгляд — тяжёлый, внимательный, с этой чертовой искрой в глазах, будто он видел меня насквозь.
— Думаешь? — сказал он, и в его тоне на мгновение исчезла насмешка.
— Знаю, — отрезала я, подчёркивая слово, и принялась яростно черкать формулы в тетрадь, как будто могла стереть этим огрызком карандаша его из своей головы.
И всё же… этот диалог будто остался висеть между нами — как недосказанность, как искра, которая ждет, когда кто-то дёрнет спичку.
Оставшиеся уроки прошли на удивление спокойно — как затишье перед бурей. Никто не пытался выяснять отношения, и даже Киса держал дистанцию, будто почувствовал, что я на пределе.
А теперь мы сидим на базе. Атмосфера была расслабленной, почти домашней. Я, Хенк, Киса и Гена расположились в любимом углу гаража, где полумрак и слабый запах масла смешивались с дымом травки и горечью пива.
Мои ноги удобно лежали на коленях у Кисы, а его рука, тёплая и наглая, лениво скользила по моей ляжке. Он второй рукой курил косяк, втягивая дым, будто этот вечер ничем не отличался от сотен других.
Разговор тек вяло.
— А вы что, уже мутите? — ляпнул Гена, кивая на нас.
Я даже не повернулась. Только глянула на него с полудоусмешкой:
— Да не дай бог.
Хенк сидел рядом, молча и косо бросая взгляды то на меня, то на Кису. Он до сих пор злился — я это чувствовала кожей. Мы с ним не раз говорили, и он был уверен: Кису нельзя прощать. "Он сломает тебя", — говорил он.
А сейчас его взгляд будто прожигал нас — не агрессией, нет, а разочарованием.
Мел тоже был с нами, но он сидел с отрешённым видом, будто тело его здесь, а мысли где-то далеко. Я уже привыкла, что Мел часто теряется в себе.
Киса молчал, продолжая тянуться к косяку, пока я, поддавшись порыву, не выхватила у него и сама не затянулась.
— Ммм… красота, — прошептала я, выпуская дым в потолок.
И тут... резко — глухой скрип двери, шаги, тяжелые, как приговор. Я обернулась, пряча косяк за спину и чуть не выронила его от неожиданности.
Константин Анатольевич. За ним — Бабич.
В гараже стало гробовой тихо. Даже Мел вынырнул из своего тумана.
Константин прошёл внутрь, оглядел нас всех, его взгляд был каменным, острым, как нож:
— Итак... мы всё знаем.
Сердце сжалось. Я выпрямилась, напряжённо убрав ноги с Кисы. Киса застыл.
— Мы знаем о ваших дуэлях. — Голос у него был ровный, но в нём сквозила угроза. — И мы знаем, что вы причастны.
Пауза.
— Вы хоть понимаете, что это не шутки? Это не подростковые игры, это... кровь. Люди. Последствия.
Он бросил взгляд на Хенка — долгий, говорящий.
Бабич стоял чуть сзади, скрестив руки, словно не собирался говорить — просто был здесь, как молчаливое напоминание, что разговор не в шутку.
Я поймала себя на мысли: впервые за долгое время по-настоящему страшно. Не за себя — за всех. За нас. За то, что мы однажды вошли туда, где выход не предусмотрен.
От автора: главы будут редко выходить , но постараюсь писать как можно чаще... и вообще не знаю,может к концу вести уже, а то блин 27 глава, а у них качели....
Как думаете на сколько глав сделать?