Лебядиное озеро
Глава 6:
Солнечные блики игрались на моем сонном лице, словно золотые рыбки, плескавшиеся в прозрачных водах рассвета. Лениво потянувшись, я освобождала затекшие мышцы, изогнувшись, как пробудившееся животное. Вставать на встречу новому дню желания не было, даже сказала бы, что было желание было не встать вообще. Пробуждаясь, мой разум старался убедить меня, что ночные видения были лишь сном, обычным, ничем не примечательным. Но неожиданные и яркие вспышки ночи заставили меня впасть в смущение, я уткнулась лицом в перьевую подушку, стараясь спрятать пылающие щеки, они горели словно спелые ягоды остролиста на фоне заснеженных ветвей.
Теплые осенние лучи ласково касались моего тела, пока я заглядывалась в окно, опираясь руками на подоконник. За ним расстилалась начинающаяся осень - деревья хвастались шикарными кронами, а воздух дрожал от последнего летнего тепла. Ветер шевелил листву, и казалось, будто сама природа вздыхает от удовольствия.В голове вспыхнул яркий, почти кинематографичный кадр: библиотека в джунглях книг, Белла, сидящая на краю софы, плачущая так, будто весь мир рухнул у нее за спиной и Кристиан, стоявший над ней как палач.
"Моя бедная Белла..." - прошептав себе под нос, начала собираться я.
Ворох мыслей напал на меня, как шторм - порывистый и беспорядочный. Свадьба? Почему Белла не сказала мне ни слова? Я прикусила губу, вспоминая ее красные от слез глаза и сжатые в кулаки пальцы. Она всегда была открытой, а тут - будто захлопнулась дверь прямо перед моим носом. Я резко встала, смахнув с себя одеяло, "Нет, так не пойдет". Если Белла сама молчит - значит надо узнать все самой. В конце концов, мы всегда поддерживали друг друга, недомолвки - погубят нашу дружбу.
Не дожидаясь пробуждения Сьюзен и наспех собравшись, я накинула первое попавшееся пальто, едва успевая застегнуть его на ходу, и тут же выбежала на улицу. Холодный ветер тут же ворвался под воротник, заставляя сожалеть о забытом шарфе, но возвращаться было некогда.Тропинка к дому петляла между пышными кустарниками и деревьями. Лес приветственно встречал меня симфонией животных звуков - вдалеке самцы зябликов сочиняли песню любви, дикие коты, осматривали свои владения, а белки собирали питательные накопления перед зимовкой. Под ногами хрустела гравийка, аккуратно обрамляющая дорогу.
Я томилась в рутинной череде дел, ожидая встречи с подругой, чтобы выслушать все детали. Чтобы не думать о времени, бродила по парку с Бароном, который радовался ранней прогулке, радостно шурша листьями под лапами. Стремясь избежать встречи с Кристианом, я вместе с верным псом направилась в семейный парк, раскинувшийся за особняком.
Утро начиналось с прохлады, и воздух был пропитан терпковатым ароматом хвои, смешанным с нежным благоуханием увядающих белых роз. Этот парк был настоящим произведением искусства, созданным английскими мастерами, знатоками своего дела. Низкие лабиринты из идеально подстриженных кустов вели гостей сквозь зелёные коридоры, оставляя на одежде лёгкий шлейф свежести — будто после дождя. Белые каменные дорожки, словно тонкие нити жемчуга, подчёркивали изысканную красоту насаждений.
Застывшие в вечном изяществе, статуи, впитывали запахи времени — тёплый камень, слегка отдающий металлом, и влажный мох у их подножий. Резные фонтаны, чьё журчание смешивалось с шепотом листвы, брызгали водой, и капли, падая на нагретые плиты, рождали мимолётный аромат свежести, почти как морской бриз. А где-то в глубине парка, за поворотом, витал сладкий, почти медовый запах липы — густой, томный, словно напоминание о том, что время всё же идёт, даже если я так стараюсь его игнорировать.
Барон, потянув носом воздух, вдруг замер, уловив что-то невидимое мне — может, след белки или далёкий запах выпечки из кухни особняка. Я глубоко вдохнула, ловя этот клубящийся кокон ароматов, и на мгновение мне показалось, что здесь, среди этой живой, дышащей красоты, тревога наконец отпускает.
Мы вышли к озеру — зеркальной глади, обрамлённой плакучими ивами, чьи длинные ветви почти касались воды. Барон насторожился, почуяв движение, но тут же успокоился — он уже знал, что лебеди здесь не боятся ни собак, ни людей.
Два белоснежных лебедя скользили по воде, оставляя за собой едва заметные серебристые дорожки. Их отражения плыли рядом, будто вторые, невидимые птицы, скрытые в глубине. Время от времени один из них опускал изящную шею в воду, и тогда поверхность озера вздрагивала, рассыпаясь на тысячи искрящихся кругов. Запах здесь был мягче, чем в остальном парке: вода пахла тиной и кувшинками, а где-то у самого берега, в тени камышей, прятался терпкий аромат дикой мяты.
Я присела на каменную скамью, вытертую до гладкости бесчисленными посетителями. Барон улёгся у моих ног, положив морду на лапы, но глаза его по-прежнему следили за лебедями. Мне вдруг стало жаль, что у меня нет с собой хлеба — хотя, возможно, это и к лучшему. Кормить их не следовало: они и так выглядели царственно сытыми, будто знали, что вся эта красота — и озеро, и парк, и даже мы с Бароном — существует лишь для того, чтобы ими любоваться.
Где-то вдали, за спиной, послышался шорох шагов по гравию, и я невольно напряглась — а вдруг это Кристиан? Я морально не была готова к этой встрече. Невольно нервничая, оглядываюсь через плечо, судорожно ищу глазами источник шума, но не нахожу его.
Тогда до нас с псом донеслось другое — крик такой громкости, что кажется все звери в лесу замерли в ожидании угрозы. Звук шёл из-за старой оранжереи, где я бывала редко . Инстинкт кричал «беги», но ноги сами понесли меня вперёд, к уже давно оставленной постройке. Мохнатый друг опасливо шагал за мной, будто это я его защищала, а не он меня.
И я увидела её.
Оранжерея вздымалась вокруг госпожи Айлин стеклянным чудовищем — хрупким и безжалостным.
Сквозь запотевшие стены пробивался тусклый, искажённый свет, дрожащий, как в лихорадке. Он окрашивал всё в зелёно-жёлтые тона, будто мир за стеклом медленно тонул в болотной жиже. Стекла, испещрённые паутиной трещин, потели от влажного дыхания растений — огромных, неестественно ярких, с мясистыми листьями, напоминающими раскрытые ладони молящих о помощи.
Госпожа, всегда безупречная, как дорогая фарфоровая кукла, стояла посреди всего этого сада, и в рассветном свете она казалась призраком самой себя. Её стройная фигура в светло-бежевом платье была слегка сгорблена, будто невидимые цепи тянули плечи вниз. Ей было за сорок пять, но время, казалось, боялось её трогать: высокие скулы, гладкая кожа, благородные морщинки у глаз, которые только подчёркивали аристократическую красоту. Но сейчас...
Её глаза — обычно такие ясные, теплые, цвета карамели — были мутными, с расширенными зрачками. Тушь слегка размазалась, губы, всегда подкрашенные идеальным оттенком вина, теперь были бледны и слегка дрожали.
«Они знают...» — шептала она, и голос её дрожал, смешиваясь с истеричными вздохами. — «Чертов Ганн...».
Я невольно шагнула назад. Ганн. Упоминание этой фамилии ударило меня, как пощёчина. Садист, который довел мою сестру, Вестон Ганн. Меня била мелкая дрожь, сердце колотилось в грудной клетке, как птица, запертая в тесной клетке. Теряя почву под ногами, я прислонилась спиной к стене оранжереи и медленно сползла на траву, мокрую от росы. Пальто защищало меня от холода земли, а теплый и заботливый Барон помогал не упасть в обморок. Я обняла пса, стараясь сосредоточиться на его тепле, запахе и быстром дыхании.