Альянс

От шерстяной шапки, которая с каждым шагом сползает на глаза, нестерпимо зудит лоб. Мороз кусает щеки, а холодный воздух застревает где-то в носу. Мама так сильно спешит, что буквально тащит меня. Я едва успеваю перебирать ногами, и, то и дело запинаюсь, или застреваю в снегу, повисая на её руке.

— Мира, ты должна. Мира, ты должна... — Она замирает, нервно оглядываясь по сторонам, и тут же шагает быстрее.

Наконец мы выбираемся на широкую тропинку. Мама останавливается у фонаря, который тускло освещает густой лес. Не расцепляя наших рук, она садится напротив меня и натягивает шапку на макушку. Её лицо раскраснелось, ресницы слиплись, а губы подрагивают в тонкой улыбке.

— Мира, ты должна отдать записку взрослым. Солнышко, послушай внимательно, ты сейчас отдашь вот эту...

Я выпускаю облачко пара, наблюдая за верхушками елей, которые сливаются с черным зимним небом. Мама рывком прижимает меня к себе и что-то шепчет.

— Мирочка, солнышко, пожалуйста, повтори, что ты должна сделать.

— Отдать записку взлослым.

— Хорошо! — Выдыхает она, торопливо целуя меня в щеку и пряча в карман пуховичка скомканный лист. — Хорошо. А теперь мы сыграем в игру.

Я пищу и хлопаю в ладоши.

— Игра «Кто последний», мы играли, помнишь? Кто последний, тот...

— Сосулька!

Тонкий палец тычет куда-то позади меня, я поворачиваюсь всем телом и вижу невысокое белое здание.

— Туда?

— Да, солнышко. Готова?

— Да! — я в нетерпении прыгаю на месте, пока мама быстрыми движениями гладит мои щеки, пряча волосы под шапку.

— Раз. Два.

Не дожидаясь трех, я срываюсь с места. Бегу так быстро, что едва гляжу под ноги, пищу и чуть задыхаюсь.

— Сосулька! — кричу я, почти сталкиваясь с забором. — Пелвая-я!

Дурацкая шапка упрямо сползает, обеими руками тяну её наверх, пытаясь разглядеть маму.

— Я пелвая!

Летнее солнце грело кожу, пробиваясь сквозь тонкое стекло. Я устало зажмурилась, вытягиваясь на больничной кушетке. Голову сдавила ноющая боль, которая всегда возникала после погружений. Машинально вытерев пот с ладоней, я уставилась в белесый потолок с трещинами.

— Ну, что ты видела? — тут же начала Катерина. Она как обычно сидела за столом, держа перед собой раскрытую папку, переполненную записями, стикерами и закладками.

— Тоже самое.

Она громко вздохнула, массируя виски:

— Если в академии узнают, что ты... что у тебя трудности.

— Что я не помню прошлого, госпожа Катерина, — буркнула я, пытаясь сесть.

— Тебя отчислят, милая.

Она заерзала на стуле, перекладывая карандаш, а после тихо спросила:

— Может есть шанс? Отказаться, или выбрать...

Я горько рассмеялась, разминая шею и подавляя мелкую дрожь в теле:

— Вы лучше меня знаете, что нет у проявленных никакого выбора.

— Ладно, не раскисай. Я попытаюсь что-нибудь придумать.

— Что? Уничтожите кастовую систему? Вам самой-то не смешно? — насупившись, я впилась ногтями в серую кожу кушетки — Вы десять лет пытаетесь, по-моему, пора перестать.

Катерина аккуратно закрыла папку, молча протягивая мне её. Я приложилась пальцем к маленькому экрану на обложке, замок тихо клацнул, и белую папку укутало в плотный прозрачный кокон. Катерна принялась заполнять какой-то бланк. Тишину нарушал только звук телевизора из коридора: «...ровно сто лет назад Миралия стала независимым государством. Ценности, за которые мы сражались: уникальность, благосостояние, люди!». Я ухмыльнулась, глядя в окно, где толпа празднующих что-то весело скандировала.

— Личное дело нужно передать новому психологу, — она указала на небольшую стопку бумаг, — и рецепт, тебе нужно продолжать курс.

— Спасибо за работу.

Я схватила документы и тут же вышла из кабинета. Коридор был почти пуст: пара мальчишек из младшей группы и уборщица. Но в холле, возле телевизора, собралась целая кучка ребят. Стараясь не привлекать внимания, я проскользнула на лестницу.

— Эй, особенная! А попрощаться не хочешь?

Я остановилась на площадке между этажами и взглянула наверх. Белобрысый Саша с прыщами на щеках и грязью под ногтями, которую было видно даже за несколько метров, задрав подбородок, лениво спускался ко мне.

— Я поставил две тегонии, что тебя выпрут через неделю.

— Только эклектики гордятся своей тупостью.

— Ай! Особенная, ты ранила меня, — он прижал ладонь к груди, точно бы в него попала пуля, — от мозгоправа вышла?

Я шагнула назад, чуть крепче сжимая документы.

— Белый, что тебе надо?

Он сунул руки в карманы, когда над нами выстроилась толпа. Я быстро оглядела "зрителей".

— Мы хотим тебя проводить, особенная, — Саша скользнул вниз по лестнице, — Праздничный салют в честь отъезда нашей любимой проявленной!

Он взмахнул рукой, и толпа прыснула слюной. Звуки плевков смешивались со смехом. Я юркнула в дальний угол, прячась за папкой, ощущая, как очередная мерзкая слизь стекает по волосам.

— Прекратите! Хватит!

— Тебе не нравится? У нас есть второй подарок, звёздочка.

Зажмурившись, я завопила, в надежде, что кто-то из воспитателей услышит и разгонит их. Я замерла, ожидая стук каблуков, или властный голос директрисы. Но вместо этого раздался гул расстегивающихся ширинок.

Нет, Господи!

Я метнулась вниз, превозмогая дрожь в ногах. Белый схватил меня за плечо и с силой дёрнул на себя.

— Убогий идиот! Отпусти меня!

Я чувствовала, как одежда липнет к телу, как горит лицо и саднит рука. Я почти повисла на Белом, мотыляя из стороны в сторону. Саша цокнул и громко сказал:

— Поглядите-ка, и это Амира Тавади. Наша звёздочка-Интуит, — резко приблизившись, он зашипел, — от тебя воняет.

Я перестала дёргаться, крепче сжала папку, боясь вдохнуть. Всё вокруг словно заволокло белёсой дымкой. Где-то наверху захохотали, повторяя всё громче: «По-да-рок!». Я качнулась в сторону, пытаясь вырваться.

— Отвалите! Я не хочу никакого подарка!

— Каста ши-и-зиков разбаловала тебя.

Храбрясь, я замахнулась папкой и вмазала по прыщавой щеке, оставляя влажный отпечаток. Белый начал судорожно тереть лицо рукавом. Я дёрнулась сильнее, чувствуя, как его ногти царапают плечо. И не оглядываясь, ринулась вниз по лестнице, нащупывая магнитный ключ на шее:

— Идиоты! Убогие эклектики! Вы все психи!

Прижалась картой к замку и влетела в кастовый коридор, с единственной жилой комнатой. Когда я вбежала в спальню, заперла дверь на два оборота и щелкнула рычаг щеколды, мой подбородок задрожал. Я прижалась к стене, пытаясь удержаться на ногах. Сердце гулко скакало, прижимая руку к груди, я прогундосила:

— Не плакать.

Медленно выдохнула и почти бесшумно прокралась в ванную. Закрыв дверь на самодельный шпингалет и включив большой напор воды, я разрыдалась, закрывая рот полотенцем.

Я лежала на животе, разбросав короткие черные волосы на полотенце, которое пахло детским мылом и шампунем из крапивы. Я наблюдала, как по желтой стене скользили блики закатного солнца и полупрозрачная тень от узорчатых старых штор.

У кровати лежал раскрытый чемодан, неряшливо забитый вещами, и заплёванная папка. Я просунула руку в глубь сумки, нащупывая салфетки и новый мультикейс, который выиграла на олимпиаде по литературе.

— Ладно, — я выдохнула и посмотрела в окно, избавляясь от мыслей о слюнях. Осторожно вытерла сканер салфеткой и прижала палец к миниатюрному экрану, дожидаясь пока защитная плёнка свернётся в металлический поясок.

Избавившись от старого ремешка, я неспешно нацепила новый. Приложив палец к крошечному сканеру, который работал быстрее прежнего, я бегло пролистнула записи.

«Анамнез... Диссоциативная амнезия... Триггерные точки: снег, тактильный контакт разной степени активности...»

Мерзкий писк разнесся по комнате. Датчик лениво замигал, отмеряя секунды. Я открыла последнюю страницу, где был QR-код с датами. Писк повторился. Я захлопнула папку, пояс с экраном защелкнулся, и бумага покрылась твёрдой, чуть розовой плёнкой.

Вот и всё.

Руки потянулись к старенькой тумбочке с каменной ручкой. Я вытащила золотые часы, которые обычно прятала на нижней полке. Нацепила на щиколотку и расправила штанину, проверяя, чтобы их не было видно.

В дверь постучали. Я знала, что это не был Белый, или кто-то из его своры, но почему-то вздрогнула. Стук повторился.

— Двери должны оставаться открытыми, Тавади.

Нина Тёрн.

Отпирая все замки, я ощущала, как каждый новый щелчок звучит громче предыдущего.

— Простите, госпожа Тёрн.

На пороге стояла директриса. Чёрный костюм и туго собранные светлые волосы придавали ей еще большей суровости, чем обычно. В самом уголке тонких губ, хоронилась кривая ухмылка. Она придирчиво оглядела меня и пустую комнату.

— Надеюсь, ты ничего не забыла. У нас нет финансирование на доставку девичьего хлама.

— Осталось полотенце и зубная щетка.

— Одногруппники проводили тебя? Они переживали, что не успеют. Особенно Александр.

Мои щеки начало колоть, как от мороза. Я скрестила руки на груди, расправляя плечи и коротко кивая.

— Они обхаркали меня.

Ни один мускул не дрогнул на её лице. Она посмотрела на меня с привычной суровостью.

— Я вышла от психолога, они поймали меня на лестнице.

— Эклектики, — закатила глаза Правительница, — хорошо, что всё обошлось.

Она протянула билет и холодно улыбнулась, как обычно, когда применяла влияние. Ощущая давление, я вежливо кивнула и приняла распечатку.

— Спускайся вниз с вещами. Тебя проводит госпожа Катерина. Хорошей дороги и успешного альянса.

Не дожидаясь ответа, она закрыла дверь. Мои плечи опустились, освободившись от натиска влияния. Я тряхнула головой, окончательно приходя в себя и поспешила закончить сборы.

Я вышла на улицу, когда смеркалось. Несмотря на чуть пожелтевшую листву, всё ещё пахло летом. Катерина стояла у входа, кутаясь в джинсовую куртку. Едва увидев меня, она помахала рукой:

— Боялась, что ты меня не заметишь!

Я огляделась по сторонам: у приюта никого кроме нас не было. По всей видимости, это была шутка, поэтому я растянула уголки рта.

— Как настроение?

Я чуть вжалась в свитер и протянула ей чемодан на колесиках.

— Вы всё знаете.

— Тёрн рассказала. Мне ужасно жаль, милая. Их надо наказать!

Мы поплелись к калитке. Я остановилась, чтобы взглянуть на детский дом. Здание было точно таким же, как в моем воспоминании: белое, невысокое, с коричневой крышей и флюгером. Я сунула руки в карманы и поморщилась.

Приют — единственное, что я помню и что хочу не помнить.

— Как давно магнитный замок в коридоре Проявленных?

Катерина замедлила шаг и поджала губы:

— Лет десять, наверное. Почему ты спрашиваешь?

— Это началось десять лет назад, круто.

— Если бы я только знала, милая...

— Вы не знали, что запирают только меня?

Катерина ничего не ответила, она торопливо зашагала вперёд, открывая калитку. Мы быстро добрались до автобуса. Возможно, это особенность маленьких городов, а возможно, потому что приют и станцию разделял всего квартал.

Водитель дал сигнал для посадки, и я вытянулась как струнка. Катерина крепко обняла меня. В нос ударил знакомый запах: смесь табака и ванили. Так мы стояли некоторое время, слушая улюлюканье гуляк.

— Полгода пролетят быстро, милая.

— Мне надо идти.

— Удачи, — крикнула Катерина, когда я махала рукой на прощание.

Едва я успела сесть, как ощутила жжение в глазах. Проглотила ком в горле и прижалась холодными руками к щекам, промокая слёзы. Слышались перешептывания сидящих, проезжающие мимо машины и хлопки салютов. Я устало хмыкнула и закрыла глаза.