пролог
Я написал ей тридцать четыре письма. Ни одно не отправил.
Последнее лежало в моей сумке, когда отец устроил обыск в моей комнате. Я только вернулся из школы, ещё пахло декабрьским холодом, а он уже стоял посреди беспорядка с моим письмом в руках.
— Это что? — спросил он ровным голосом, который всегда предвещал бурю.
Я узнал листок — черновик стихотворения, которое начиналось строкой «Ваши руки пахнут книгами и кофе...». Отец медленно разорвал его пополам, не отрывая от меня глаз.
— Мерзость, — сказал он.
Бумага хрустнула, как кости. Я сглотнул комок ярости, но не опустил взгляд.
— Ты даже не прочитал, — прошипел я.
— Не надо. — Он бросил клочки в мусорное ведро. — Завтра едешь к дяде в военную часть. Летом будешь готовиться к поступлению в экономический.
Дверь захлопнулась. Я вытащил из мусорного ведра скомканный клочок бумаги. Письмо — тридцать четвёртое, самое откровенное. «Я думаю о вас, когда читаю Цветаеву...»
Спичкой поджёг уголок. Пламя лизало бумагу, превращая признание в пепел.
На следующий день я пришёл в школу с пустым лицом и твёрдым решением: больше ни слова. Но когда Анна Сергеевна вошла в класс, её взгляд скользнул по мне, и я понял — она знает.
— Сегодня разберём «Гамлета», — сказала она, поправляя очки. — Кто-нибудь готов озвучить главный вопрос пьесы?
Класс молчал. Я поднял руку.
— Быть или не быть, — произнёс я, глядя ей прямо в глаза. — Но иногда нельзя даже задавать этот вопрос.
В уголке её рта дрогнула тень улыбки.
— Именно поэтому он и становится главным, Соколов.
Тетрадь на моей парте была чистой. Но под обложкой прятался новый листок. *Письмо №35*.