Венец из пепла

Чёрный внедорожник резко остановился на запретной территории частного терминала. Воздух был холодным и пропитанным запахом авиационного топлива. Я вышла из машины, и ветер тут же рванул навстречу, пытаясь сорвать с меня капюшон.

Позади меня, тяжёлой и неотвратимой тенью, возник Каспер. Его присутствие ощущалось физически, как щит и как оковы одновременно. По бокам, замерли его люди — безликие, профессиональные, с холодными взглядами, сканирующими периметр.

Следующая машина распахнула двери. Из неё вышла Кармела, закутанная в дорогое пальто, её лицо было бледным и застывшим. Она прижимала к груди сонного Нико, завёрнутого в мягкий плед. Рядом с ней, монолитом, встал мой отец, Дон Манфреди. Его рука лежала на её спине — жест защиты и прощания одновременно. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, на секунду встретился с моим, и в нём читалась вся боль мира, вся ярость и бессилие. Его охрана замкнула круг, создавая живой барьер.

Третья машина. Дверь со стороны водителя открылась, и из неё вышел Энтони. Его движения были отточенными, резкими, как всегда, но в них появилась какая-то неестественная скованность. Он обошёл машину, распахнул заднюю дверь и наклонился внутрь. Когда он выпрямился, на его руках сидел Логан. Малыш, такой же темноволосый и голубоглазый, как его отец, сонно тер кулачком глазки. Энтони прижал сына к себе, так крепко, будто пытался вобрать в себя его тепло на долгие месяцы вперёд. Его могучее плечо, обычно такое уверенное, сейчас казалось ссутулившимся под невидимой тяжестью.

Затем из той же машины, с другой стороны, вышел Шон. Его лицо было искажено напряжением, каждое движение выдавало внутреннюю бурю. Его кулаки были сжаты, а взгляд метался, не находя покоя. Он резко, почти грубо, открыл дверь и наклонился. Через мгновение он выпрямился, неся на руках Виолетту.

Она была без сознания, её тело обвисло в его руках, безвольное и хрупкое. Её роскошные белокурые волосы спадали беспорядочно, а лицо, обычно такое живое и выразительное, было бледным и безмятежным под действием седативного. Она казалась куклой, сломанной и прекрасной.

Энтони замер, глядя на неё. Его маска ледяного дона, непроницаемого и всемогущего, на мгновение дала трещину. В его глазах, таких же голубых, как у сына на его руках, вспыхнула такая бездонная, такая зверская боль, такая тоска, что стало трудно дышать. Это была боль не просто от разлуки. Это была боль от того, что он был вынужден сделать это. От того, что её последним осознанным воспоминанием о нём был его удар, его сила, направленная против неё, чтобы спасти. Он смотрел на её безжизненное лицо, и в его взгляде читалось немое обещание, клятва, проклятие самому себе и тем, кто заставил его это сделать.

Он не проронил ни слова. Просто на секунду его рука сильнее сжала Логана, а взгляд, полный муки, скользнул с лица Виолетты на лицо сына, словно черпая в нём силы для того, чтобы вынести невыносимое.

Ветер свистел над взлётной полосой, завывая по-собачьи. Мы стояли молчаливой, разбитой группой — мафиозные доны, их жёны, их дети, их солдаты — все равно беспомощные перед лицом надвигающейся войны и неизбежной разлуки. Воздух трещал от невысказанных слов, от несделанных движений, от боли, которая была гуще и тяжелее запаха керосина.

Я посмотрела на Каспера. В его ледяных глазах, обычно таких бездонных и уверенных, я увидела то же самое, что бушевало во мне — боль, ярость и бесконечную, всепоглощающую тяжесть предстоящей разлуки. Это был не взгляд дона Риццо. Это был взгляд моего Каспера. Мужчины, который вынужден отпустить то, что дороже жизни.

Я бросилась к нему, обвила руками его шею и прижалась губами к его губам. Этот поцелуй был соленым от моих слез и горьким от безысходности. В нем была вся наша короткая, яркая история, вся боль и вся любовь.

— Я буду звонить, — выдохнула я ему в губы, цепляясь за последнюю соломинку, за последнюю иллюзию связи. — Каждый день. Я буду...

— Не получится, — его голос прозвучал тихо, но с той самой железной, неумолимой твердостью, что разрубала любые надежды на корню. Он не отстранился, его лоб все еще был прижат к моему, но между нами уже выросла ледяная стена.

— Что?! — я отпрянула, как от удара. — Нет! Это невозможно! Ты не можешь просто...

Но Каспер уже отступил на шаг. Его лицо снова стало непроницаемой маской. Он молча, без единой эмоции, кивнул своим людям.

Двое крупных мужчин в темных костюмах двинулись ко мне. Инстинкт самосохранения, дикий и слепой, заставил меня отскочить.

— Не трогайте меня! — я вырвалась из первых попытавшихся схватить меня рук, оттолкнула одного из них. — Каспер! Нет!

Я побежала. Не знаю куда. Просто от них. От этого приговора. Но меня почти сразу перехватили. Сильные руки обхватили меня сзади, подхватили, почти оторвав от земли. Это были уже не люди Каспера. Это были люди Энтони — более грубые, безжалостные.

— Каспер, ты не можешь так поступить! — закричала я, извиваясь в железной хватке, обращаясь к его неподвижной спине. — Посмотри на меня! Посмотри!

Но он не обернулся. Он стоял, отвернувшись, его плечи были напряжены под идеально сидящим пиджаком, и вся его фигура излучала такую ледяную, такую абсолютную непреклонность, что стало ясно — это конец. Обсуждению не подлежит.

В слезах я металась взглядом, ища хоть каплю жалости, и увидела другую драму. Кармела, прижимая к груди Нико, который начинал хныкать, прощалась с моим отцом. Дон Манфреди обнял их обоих, его могучее тело наклонилось над ними, как утес, а на его обычно суровом лице читалась такая бездонная нежность и боль, что сердце сжалось еще сильнее.

Рядом Шон, все еще напряженный, как струна, поддерживал Виолетту. И в этот момент она зашевелилась на его руках. Ее длинные ресницы дрогнули, она слабо застонала и открыла глаза. Карие глаза, еще мутные от лекарств, мгновенно протрезвели. Она резко выпрямилась, соскочила с рук Шона, едва не падая, и окинула взглядом всю площадку. Ее взгляд, дикий и панический, нашел Энтони. Он стоял в нескольких шагах, все еще сжимая в объятиях Логана.

— Энтони, пожалуйста, — ее голос, обычно такой уверенный и дерзкий, сейчас звучал хрипло, почти детским тоном. Она сделала шаг к нему, ее взлохмаченные белокурые волосы развевались на ветру. — Я не хочу уезжать от тебя. Прошу. Не отправляй меня.

Энтони посмотрел на нее. Его лицо было каменным, но в глазах, таких же голубых, как у сына, бушевала настоящая буря.

— Нет, Льдинка, — сказал он коротко, отрезая, и в его голосе не осталось и намека на дискуссию. Это был приговор.

Меня все еще держали крепкие руки охранников, я билась и вырывалась, но уже почти без сил, захлебываясь слезами и собственным бессилием. Рядом Виолетта, получив отказ, замерла на секунду, а затем ее красивое лицо исказила мгновенное, неподдельная ярость. Она сжала кулаки, ее тело напряглось для борьбы.

А Кармела, не в силах больше смотреть на эту сцену, уже повернулась и, прижимая к себе Нико, быстрыми шагами пошла к трапу самолета, где их уже ждал стюард. Ее спина была прямой, но каждый шаг давался ей с видимым усилием. Она просто делала то, что должно.

Энтони медленно, почти нежно, передал Логана своему верному Лиаму. Малыш, почувствовав смену рук, нахмурился и тихо захныкал. Но у Энтони уже не было на него внимания. Весь его взгляд, вся его воля была прикована к Виолетте.

А Виолетта. Она сгорела. Если во мне боролась отчаянная надежда, то в ней бушевала чистая, безудержная ярость. Её карие глаза метали молнии, всё её  тело было напряжено, как тетива.

И если меня держал и был способен удержать один охранник, то на Виолетту двинулись сразу трое. Она не стала дожидаться, пока её схватят. Она рванула с места, как подстреленная лань, но не в сторону самолёта, а прочь от него. Она не бежала — она скользила, извивалась, проскальзывала между ними, как тень, как мышка, знающая каждую щель. Её движения были отточены годами жизни в бегах, годами борьбы за выживание. Она била локтями, цеплялась, падала и тут же вскакивала, её взлохмаченные волосы развевались как золотое знамя восстания.

— Нет! Энтони! Я умру там! — её крик был не криком страха, а криком ярости, криком загнанного в угол зверя, предпочитающего смерть неволе.

Он не двигался, наблюдая за этой отчаянной борьбой, и его лицо было словно высечено из гранита.

— Не умрёшь, — его голос прозвучал низко, но сокрушительно тихо, перекрывая шум борьбы. — Ты будешь жить там. Ради Логана.

В этот момент она, вырвавшись из рук одного охранника, рванула прямо на него. Её рука со всей силы ударила его по лицу. Резко, громко, отчаянно. Звук шлепка оглушительно прокатился по взлётному полю.

Наступила мертвая тишина. Охранники замерли в нерешительности. Все затаили дыхание.

Энтони даже не дрогнул. Он не прикоснулся к щеке. Он просто посмотрел на неё. И в его взгляде не было гнева. Была та сама бездонная, всепоглощающая боль, что и раньше, но теперь в ней появилась ещё и какая-то дикая, первобытная нежность.

И тогда он сделал то, что делал невероятно редко на людях. Он нарушил все свои правила.

Одним стремительным движением он поймал её, притянул к себе, сдавив в объятиях, которые скорее напоминали капкан, и прижался губами к её губам.

Это был не поцелуй. Это было поглощение. Это было заклинание. Это была попытка вдохнуть в неё свою волю, свою силу, свою неугасимую любовь и свою боль. Он целовал её с той же яростью, с какой она боролась, но в его ярости была не разрушающая сила, а созидающая. Сила, которая должна была заставить её выжить. Любой ценой.

Виолетта на секунду замерла, затем её тело обмякло в его объятиях, и она ответила ему. Это был поцелуй-битва, поцелуй-прощание, поцелуй-клятва.

А меня в это время уже несли к самолёту. Я перестала сопротивляться, заворожённая этой сценой. Я видела, как по щекам Виолетты, прижатой к его груди, текли слёзы, смешиваясь с его кровью на её губах. Я видела, как его рука вцепилась в её волосы, не позволяя оторваться.

И тогда я поняла. Поняла всё. Это не было жестокостью. Это была высшая, самая страшная и самая чистая форма любви в их мире. Любви, которая была готова на всё, даже на ненависть, лишь бы тот, кого любишь, остался жив.

— Я сама, — проговорила я, и голос мой прозвучал тихо, но с неожиданной твёрдостью.

Железная хватка охранника ослабла. Он отступил на шаг, дав мне пространство. Я не оглядывалась. Я подняла голову и медленно, на ватных ногах, поднялась по трапу в салон самолета. Воздух внутри пахёл стерильной чистотой и дорогой кожей. Я опустилась в глубокое кресло у иллюминатора.

В салоне царил хаос звуков. Пронзительный, разрывающий душу плач Логана.

— Ма-ма! — заходился он в рыданиях на руках у Лиама, его маленькое личико было красно от крика. Его кулачки сжимали воздух.

Лиам, суровый солдат, выглядел растерянным, пытаясь укачать разгневанного наследника Скалли.

Напротив сидела Кармела. Она прижимала к груди Нико. Мой младший брат не плакал. Его большие, карие глаза, точь-в-точь как у отца, с безмолвным, не по-детски серьёзным пониманием наблюдали за происходящим.

И тогда в салон вошла Виолетта. Её шаги были твёрдыми, спина — прямой. На её лице — ледяное спокойствие. Она молча подошла к Лиаму и протянула руки. Тот, с видимым облегчением, передал ей орущего Логана.

Малыш моментально утих. Он обвил ручонками её шею, уткнулся мокрым лицом в её грудь и затих. Виолетта прижала его к себе.

Именно тогда Лиам, отступив на шаг, тихо проговорил, обращаясь к Виолетте:

— Будь сильной. К сожалению, изначально ты не сможешь разговаривать с Энтони. Но попозже, через месяц, сможешь. Таковы правила безопасности.

Виолетта не удостоила его ответом. Она просто кивнула, коротко и резко, всем своим видом показывая, что поняла всё без лишних слов. Её пальцы вцепились в спинку Логана с такой силой, будто пытались вобрать его в себя.

Она опустилась в кресло напротив, устроив Логана у себя на коленях. Малыш уже почти уснул. Виолетта откинула голову на подголовник и закрыла глаза, глубоко вздохнув.

Я перевела взгляд на Кармелу, потом на Виолетту. Две такие разные женщины. Две такие разные судьбы. И я — третья.

— Теперь мы будем далеко от них, — прошептала я, глядя в иллюминатор на удаляющиеся фигуры.

— Они защищают нас, — так же тихо проговорила Кармела, не отрывая взгляда от спящего Нико.

— Будто мы сами не могли защититься, — проворчала Виолетта, не открывая глаз. Но в её голосе уже не было прежнего огня. Лишь горькая покорность.

Трап убрали, дверь закрылась. Гул двигателей нарастал.

Мы сидели втроём в роскошной клетке, уносящей нас в неизвестность. Кармела Манфреди. Виолетта Скалли. И я. Алессия Риццо.

Самолёт тронулся с места. Я прижалась лбом к холодному стеклу, стараясь разглядеть в сгущающихся сумерках одну-единственную фигуру. Но там уже никого не было.

Прошло несколько часов мучительного, оглушенного молчанием полета. Гул двигателей заглушал все мысли, оставляя лишь тягостное ощущение нереальности происходящего. Когда самолет наконец коснулся посадочной полосы, я вздрогнула, будто меня разбудили от кошмара.

Нас быстро и без лишних слов пересадили на ожидавшую у причала роскошную яхту. Её белоснежные борта сверкали под ослепительным тропическим солнцем, а на корме гордо красовалось имя — «Льдинка».

— Это дело рук ведь Энтони? — фыркнула я, не в силах сдержать улыбки, несмотря на всю абсурдность ситуации.

Кармела, прижимающая к себе сонного Нико, тоже улыбнулась. Её улыбка была усталой, но тёплой. Виолетта посмеялась.

— Да, — кивнула Виолетта. — Это его почерк. Романтик, хоть и тщательно это скрывает.

Яхта плавно отошла от причала и устремилась к линии горизонта. Воздух был густым и солёным, а бирюзовая вода казалась нереально яркой после серых тонов Нью-Йорка.

Вскоре на горизонте показался остров. Не просто участок суши, а тщательно спланированный частный рай с белоснежным пляжем и виллой, скрытой в зелени пальм.

Когда мы сошли на причал, я окинула взглядом наше новое, временное пристанище.

— Теперь мы впятером, на одном острове, — произнесла я вслух, больше для себя.

Виолетта, уже ступившая на песок с Логаном на руках, резко обернулась. На её лице играла знакомая, едкая усмешка.

— Уж точно нас не пять, — фыркнула она. — Это же доны. Тут ещё где-то около сотни, блять, охраны, только они плавают. Невидимые, но вездесущие. Как тараканы.

С этими словами она развернулась и твёрдыми шагами направилась к вилле, явно знакомой с маршрутом.

Мы с Кармелой, обменявшись понимающими взглядами, последовали за ней. Нико на руках у Кармелы с любопытством разглядывал экзотические цветы.

Вилла оказалась огромной и просторной. Воздух внутри был прохладным и свежим.

— Так тут много комнат, — Виолетта, уже освоившись, жестом указала на длинный коридор. — Так что место всем хватит. Выбирайте любые. Так же, — она сделала паузу, глядя на нас с вызовом, — мы будем готовить сами. Умеете?

Кармела слегка смутилась.

— Ну, я чуть-чуть. Основам меня научила мама, но шеф-повар из меня так себе.

Все взгляды переметнулись на меня. Я фыркнула.

— Я? Готовить? — я рассмеялась, и в этом смехе прозвучала вся абсурдность вопроса. — Никогда. Редко очень, и то — хоть бы не отравиться. Моим главным кулинарным подвигом была яичница.

Виолетта закатила глаза, но в её взгляде читалось скорее привычное раздражение, чем злость. Она глубоко вздохнула, будто принимая на себя тяжкий груз ответственности.

— Ладно, — сдалась она, разводя руками. — Тогда готовка на мне. Не помирать же нам тут голодной смертью. Только, чёрт возьми, никаких капризов. Есть будем то, что приготовлю.

Она повернулась и направилась на кухню, её плечи были прямыми, а походка — уверенной. Казалось, даже в изгнании она не собиралась сдаваться и брала командование на себя. Мы с Кармелой остались стоять в просторной гостиной, слушая, как на кухне уже гремит посуда. Нас троих связала общая судьба, общая беда и общее, пока ещё хрупкое, понимание: чтобы выжить здесь, нам придётся держаться вместе.

— Красиво тут,— прошептала я.

— Да,— улыбнулась Кармела.— Надеюсь, что мы скоро вернёмся.