Венец из пепла

На следующий день воздух в особняке казался другим — более легким, наполненным тихим, пока ещё неосознанным ожиданием. Я вернулась из клиники, держа в руках небольшой конверт с первым снимком УЗИ. В ушах всё ещё звучали слова врача.

Третий месяц. Почти. От этого слегка перехватывало дыхание. Получалось, что в тот день на острове, когда я с замиранием сердца смотрела на две полоски, я была уже в конце первого месяца. А те «месячные»... Врач лишь улыбнулась и сказала, что так бывает, это нормально. Тело иногда играет свои странные игры.

Я сидела на кухне за огромным дубовым столом и ела фрукты, разглядывая распечатку. Маленькая точка. Пока ещё просто точка. Но наша точка.

— Ну как там? — раздался его голос из дверного проема.

Я подняла глаза. Каспер стоял на пороге, опираясь о косяк. На нём были тёмные брюки и простая серая футболка, что делало его похожим на обычного мужчину, а не на грозного дона Риццо. Но взгляд оставался прежним — острым, внимательным, сейчас приглушённым лёгкой тревогой.

— Всё в порядке, — я улыбнулась ему, прожевывая кусочек манго. — Третий месяц почти. — Я ткнула пальцем в распечатку. — Вот, смотри. Пока ещё просто горошек.

Он медленно вошёл, подошёл ко мне сзади и обнял. Его руки легли на мой живот, ещё плоский, ничего не выдающий. Он прижался губами к моей шее, и его дыхание было тёплым и спокойным.

— Как там мой салон? — спросила я, откинув голову ему на плечо и продолжая жевать. Мне было интересно, но где-то глубоко внутри я уже знала ответ.

— Я приостановил работы, пока тебя не было, — тихо проговорил он, его пальцы слегка сжали меня. — Не видел в этом смысла. Но скоро всё восстановится. Уже наняли новых подрядчиков.

— Хорошо, — я улыбнулась ещё шире и повернула голову, чтобы посмотреть на него. — Спасибо.

— Не за что, — он пожал плечами, как будто это было самое естественное решение в мире. — Теперь другие приоритеты. — Его рука погладила мой живот, и в его глазах промелькнуло что-то новое — сосредоточенное, ответственное, бесконечно нежное. — Совершенно другие.

Мы стояли так несколько минут — я с фруктами, он, обняв меня сзади, глядя куда-то вдаль, на свои новые «приоритеты». В тишине кухни, в лучах утреннего солнца, будущее, такое пугающее и такое прекрасное, казалось, наконец-то обретало свои очертания. Чёткие. Ясные. Наши.

— Что было с Шарлоттой, когда вы её нашли? — вопрос сорвался с моих губ неожиданно даже для меня самой. Мы всё ещё стояли на кухне, и его руки всё так же лежали на моём животе, но атмосфера мгновенно изменилась.

Его пальцы на секунду замерли, затем медленно разжались. Он не отстранился, но его тело стало напряжённым, словно натянутая струна.

— Я не буду тебе говорить, — его голос прозвучал тихо, но с той самой стальной, не допускающей возражений ноткой, которая обычно заканчивала любые дискуссии. — Тебе нельзя волноваться. Сейчас это важнее.

— Ну скажи, — я повернулась к нему внутри его объятий, пытаясь поймать его взгляд. Моё любопытство и тревога перевешивали осторожность. — Я всё равно буду думать о худшем. Лучше уж знать.

Его лицо стало непроницаемой маской. В его глазах, таких ясных и холодных, промелькнула тень чего-то тёмного, того, что он явно старался держать при себе.

— Нет, — он покачал головой, его руки мягко, но настойчиво вернули меня в прежнее положение, спиной к себе, как будто пытаясь физически оградить от неприятной правды. — Потом. Когда всё окончательно устаканится. Сейчас не время.

— Каспер! — в моём голосе прозвучало раздражение. Я попыталась вывернуться, но его хватка была как железная. — Я не хрустальная ваза! Я могу это выдержать. Что с ней случилось?

Он тяжёло вздохнул мне в волосы. Его дыхание было тёплым, но в нём чувствовалось напряжение.

— Потом, — повторил он, и в этом слове прозвучала уже не просьба, а приказ. Окончательный и бесповоротный. — Твоя задача сейчас — ты и горошек. Всё остальное — моя забота. Доверься мне в этом.

Он снова прижал меня к себе, положив руки на живот, и замолчал. Но его молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило о том, что история со Шарлоттой была далека от благополучного финала. Оно говорило о жестокости, о боли, о чём-то таком, что он считал необходимым скрыть от меня, чтобы защитить. Чтобы сохранить тот хрупкий мир и покой, что только начали восстанавливаться вокруг нас.

И хотя внутри всё закипало от невысказанных вопросов, я поняла, что сейчас он не сломается. Его решимость была сильнее моего любопытства. Правда подождёт. Как и всё в этом новом, хрупком мире, что он выстраивал вокруг нас.

Ночь уже опустилась на особняк, погрузив его в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем старинных часов в коридоре. Я была уже в пижаме и собиралась гасить свет, когда дверь в мою спальню бесшумно открылась.

В проеме стоял Каспер. Он опирался о косяк, одетый лишь в темные шелковые пижамные брюки, его торс был освещен мягким светом из коридора. На его лице играла легкая, почти неуловимая улыбка, но в глазах читалась твердая решимость.

— Я не понял, — произнес он, и его низкий голос, казалось, громче всяких слов нарушил ночную тишину. — Почему моя жена не спит со мной?

Я замерла с рукой на выключателе, чувствуя, как по щекам разливается румянец.

— Я думала... — начала я, запинаясь.

— Ты переезжаешь ко мне в комнату, Искорка, — заявил он, не дав мне договорить. В его тоне не было просьбы. Это было мягкое, но неоспоримое повеление. — Давай, шевели своей задницей. Собирай вещи.

— Каспер, — я не смогла сдержать улыбку, смешанную с облегчением и легким смущением. Все мои сомнения развеялись одним его предложением.

Я не стала спорить. Он не двинулся с места, продолжая наблюдать за мной, его взгляд скользнул по моей фигуре в тонкой пижаме, и в его глазах вспыхнул знакомый огонек, который заставлял мое сердце биться чаще.

Когда я подошла к нему, он протянул руку. Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони — твердо, тепло, уверенно.

— Всё остальное завтра соберем, — сказал он, уже поворачиваясь и увлекая меня за собой в коридор. — Сегодня — только ты.

Он повел меня по темному коридору, освещенному лишь ночниками. Его шаги были бесшумными, мои — немного неуверенными, но его рука была надежной опорой. Мы не говорили ни слова. Вся необходимость в словах, казалось, осталась там, в моей комнате.

Он распахнул дверь в свою спальню. Воздух здесь пах им — чистотой, дорогим парфюмом и чем-то неуловимо мужским.

Он отпустил мою руку только у кровати.

— Ложись, — произнес он тихо, его голос прозвучал уже не как приказ, а как приглашение. — Твоя сторона — у окна.

Я скользнула под прохладный шелк простыней, а он обошел кровать и лег с другой стороны. Он не сразу прикоснулся ко мне, давая мне привыкнуть, освоиться в его пространстве, в его мире. Но когда его рука, наконец, легла на мой живот, а его тело прижалось к моей спине, я поняла — это и есть настоящее возвращение домой. Не в стены особняка, а к нему. Туда, где мне всегда было предназначено быть.

Я медленно повернулась на бок, чтобы лицом к лицу встретиться с ним. В слабом свете, пробивающемся сквозь шторы, его черты казались особенно четкими, а голубые глаза — бездонными, как ночное небо. Я утонула в этом взгляде, таком знакомом и таком родном.

— Я тебя люблю, — прошептала я, и слова прозвучали тише шелеста шелковых простыней, но в тишине комнаты они прозвучали громко и четко.

Его губы тронула легкая, почти невесомая улыбка. Он провел рукой по моей щеке, его пальцы были теплыми и нежными.

— Я тебя тоже, Искорка, — его голос был низким, бархатным, и каждое слово было наполнено такой искренностью, что по моей коже побежали мурашки. — Всей душой. Всем сердцем. Каждой частичкой себя.

Я прижалась к его ладони, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы счастья.

— Правда-правда? — выдохнула я, и в моем голосе прозвучала та самая, детская неуверенность, которую я всегда тщательно скрывала ото всех, кроме него. — Не просто так говоришь? Ты ведь... ты ведь всегда такой сдержанный. А тут...

Он мягко прервал меня, прикоснувшись пальцем к моим губам.

— Тише, — прошептал он. — Слушай меня. Я не из тех, кто разбрасывается словами просто так. Каждое мое слово имеет вес. И когда я говорю, что люблю тебя... — он сделал паузу, его взгляд стал еще глубже, еще серьезнее. — Это не просто фраза. Это факт. Такой же неоспоримый, как то, что земля вращается вокруг солнца. Как то, что ночь сменяется днем. Ты — моя любовь. Моя самая настоящая, самая огненная, самая единственная правда.

Он наклонился и мягко прижался лбом к моему, закрыв глаза.

— Я люблю тебя, когда ты смеешься. Я люблю тебя, когда ты упрямишься. Я люблю твою силу и твою уязвимость. Я люблю каждую твою веснушку, каждый твой вздох, каждую твою мысль, даже самую сумасшедшую. — Он снова открыл глаза, и в них горели самые настоящие звезды. — Так что да, Искорка. Это правда. Самая настоящая правда, которая у меня есть.

Я не смогла сдержать слез. Они тихо потекли по моим вискам, но это были слезы абсолютного, безоговорочного счастья. Я притянула его к себе и прижалась губами к его губам в немом, благодарном поцелуе. Поцелуе, в котором было всё — и моя любовь, и моя благодарность, и мое полное, безраздельное доверие.

Мы уснули так — сплетенные воедино, в его огромной кровати, в его комнате, которая теперь стала и моей. И впервые за долгое время я чувствовала себя не просто его женой, а частью него. Его самой настоящей правдой.

Утро застало меня в состоянии блаженной, глубокой расслабленности. Я уткнулась лицом в подушку, которая пахла им — его шампунем, его кожей, его неповторимым запахом, который теперь стал и моим запахом тоже. Сон еще крепко держал меня в своих объятиях, когда я почувствовала легкое прикосновение.

Сначала это были просто пальцы, вьющиеся в моих растрепанных волосах. Потом легкие, едва ощутимые поцелуи в плечо. Затем губы спустились ниже, к лопатке, оставляя за собой тропу из мурашек.

— Проснись, — его голос прозвучал тихо, губами прямо у моего уха, низкий, с утренней хрипотцой. — Мне скучно.

Я простонала что-то неразборчивое и попыталась зарыться глубже в одеяло, отвернувшись от него.

— Ммм... нет... я хочу ещё спать, — вымурлыкала я, голос был хриплым от сна.

Его руки скользнули под одеяло, обхватив мою талию и притягивая меня к себе. Его торс, горячий и твердый, прижался к моей спине.

— Нет, — он уже говорил настойчивее, и в его тоне появились знакомые властные нотки. — Мне скучно. Ты спишь уже полчаса, как я проснулся. Это несправедливо.

— Каспер, — я повернулась к нему, с трудом приподнимая веки. Мой взгляд был затуманенным, сонным. Его же глаза были ясными, полностью бодрыми и светлыми, как утреннее небо за окном. Он уже явно какое-то время наблюдал за мной.

— Искорка, — парировал он, не меняя выражения лица. Его губы тронула едва заметная улыбка, но в глазах читалась непоколебимая решимость.

Мы уставились друг на друга — я, вся помятая, с растрепанными волосами и наполовину закрытыми глазами, и он — собранный, с идеально уложенными волосами и взглядом, который мог бы пронзить бетонную стену. Когда он успел?!

— Я спать, — заявила я, пытаясь придать своему голосу твердости, но получалось скорее жалобно и сонно. Я потянула одеяло обратно на себя.

Он не отпустил меня. Наоборот, его руки легли на мои плечи, мягко, но неумолимо прижимая меня к матрасу.

— Мне. Скучно, — повторил он, растягивая слова. Он наклонился так близко, что наши носы почти соприкоснулись. — И ты будешь меня развлекать.

Его тон был настолько серьезным, как будто он обсуждал сделку, а не утренние капризы. И в этом была вся его суть — он мог быть абсолютно невыносимым, властным и ребячливым одновременно, и это сводило меня с ума.

Я хотела сердиться. Хотела повернуться к нему спиной и проигнорировать. Но вместо этого я рассмеялась — сонный, счастливый смех, который вырвался сам собой.

— Ты невыносим, — прошептала я, уже сдаваясь.

— Знаю, — без тени раскаяния согласился он и, наконец, поцеловал меня — долгим, глубоким, утренним поцелуем, который разбудил лучше любого кофе. Скука, похоже, была забыта.

Он медленно отстранился, прервав поцелуй. Его взгляд, тяжелый и восхищенный, скользнул по моему лицу, затем опустился ниже. Его пальцы, легкие и уверенные, повторили путь его глаз — от виска, по линии челюсти, вниз, к горлу. Я почувствовала, как под его прикосновением учащенно забился пульс.

— Какая ты прекрасная, — его голос прозвучал как тихий, почти благоговейный шепот. Он не сводил с меня глаз, а его пальцы медленно скользили по моей коже, как будто заново открывая каждую клеточку. — Совершенно нереальная. Иногда я просыпаюсь и не верю, что ты здесь. В моём доме.

Его рука спустилась с шеи на ключицу, затем мягко легла на мой еще плоский живот, ладонью вниз. Его тон был таким нежным, таким бережным, что у меня перехватило дыхание.

— Я помню каждую твою веснушку, — продолжил он, и в его голосе появилась какая-то новая, удивленная нота. — Но сейчас... с тобой что-то происходит. Ты светишься изнутри. Даже сквозь сон.

Я не могла вымолвить ни слова. Я просто смотрела на него, чувствуя, как мое сердце колотится где-то в горле, наполняясь до краев любовью и чем-то еще — огромной, всепоглощающей благодарностью.

Он наклонился и прижался губами к тому месту, где лежала его ладонь.

— Здесь, — прошептал он в мою кожу, и его дыхание обожгло меня. — Здесь часть меня. Часть нас.

Он поднял голову, и его глаза снова встретились с моими. В них горела какая-то дикая, первобытная гордость.

— И знаешь, что самое лучшее? — его губы тронула та самая, редкая, по-настоящему счастливая улыбка. — То, что ты вся моя. Только моя. И всегда будешь моей.

Он сказал это не с собственническим вызовом, а с каким-то глубинным, безоговорочным принятием и обожанием. Как будто я была его самым большим сокровищем, его величайшей победой.

— Твоя, — наконец выдохнула я, мои пальцы вцепились в его плечи. — Всегда. Только твоя.

Он снова поцеловал меня, и в этом поцелуе уже не было утренней игривости. В нем была вся серьезность его слов, вся глубина его чувств, вся та бесконечная, всепоглощающая любовь, которую он так тщательно охранял и которую теперь дарил мне без остатка.

Его слова повисли в тихом утреннем воздухе спальни, наполненной мягким светом. Он не отрывал от меня взгляда, и в его обычно таких ясных, холодных глазах теперь плескалось что-то неуловимо теплое и ранимое.

— Ты вытащила меня изо льда, Искорка, — повторил он, и его голос, всегда такой твердый и уверенный, дрогнул на полтона, выдав ту глубину, что скрывалась за этими словами. Его пальцы, все еще лежавшие на моем животе, слегка сжались, как будто он искал опору.

Он замолчал, подбирая слова.

— Я... — он начал и снова запнулся, что было так на него непохоже. Он, всегда такой красноречивый и точный в формулировках, сейчас казался сбитым с толку собственными чувствами. — Я был статуей. Красивой, холодной, идеальной и абсолютно мертвой. Я дышал, я функционировал, я командовал, но я не жил. Не чувствовал.

Его рука медленно поднялась и коснулась моего лица. Его большой палец провел по моей щеке с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание.

— А потом появилась ты. С твоим дурацким смехом, с твоими глупыми шутками, с твоим упрямством и с этой чертовой искрой в глазах, которая не гасила никакой лед. — Он покачал головой, и на его губах появилась почти что недоуменная улыбка. — Ты просто  взяла и разбила меня. Вдребезги. Ты не пыталась меня растопить, нет. Ты просто принесла с собой такое адское пламя, что весь мой лед он просто испарился. Не осталось даже пара.

Он наклонился ко мне, и его лоб уперся в мой. Его глаза закрылись.

— Ты дала мне глоток жизни, — прошептал он, и его дыхание смешалось с моим. — Самый первый, самый горький, самый пьянящий. И я напился. Я напился тобой, твоим светом, твоим теплом. И я уже никогда не смогу остановиться.

Он открыл глаза. В них не было ни капли привычной льдистости. Только чистейшее, обжигающее пламя.

— Ты окунула меня в свой огонь, Искорка. И я сгораю. Сгораю заново каждый день. И  это лучшее, что со мной когда-либо происходило. Я благодарен тебе. За каждый ожог. За каждый шрам. За каждую секунду этого безумия.

Он не сказал «я люблю тебя». Он сказал нечто большее. Он признался в своем собственном воскресении. И в том, что его спасительницей оказалась я — его собственная, безумная, пламенная Искорка.