Венец из пепла

Неделя спустя.

Самолет плавно коснулся посадочной полосы аэропорта Нью-Йорка. После месяцев изгнания, бесконечного солнца и песка этот серый, промозглый асфальт казался самым прекрасным местом на земле. Мы не уезжали в другие страны. Шарлотту нашли.

Мы вышли из самолета — загорелые, почти шоколадные, с побелевшими от солнца волосами. Резкий холодный ветер ударил в лицо, заставляя нас инстинктивно ежиться. И тут мы увидели их.

Три черных внедорожника, выстроившиеся в безупречную линию. И охранники. Их было действительно дохрена — десятки безликих фигур в темных костюмах, создавших живой периметр. Воздух трещал от напряжения и радиопереговоров.

Первым из машины вышел мой отец. Он не пошел к нам. Его взгляд сразу нашел Кармелу и Нико. Он быстро, почти бегом, направился к ним.

Нико, сидевший на руках у матери, увидев отца, завизжал так, что, казалось, перекрыл шум аэропорта. Он стал извиваться, тянуть свои маленькие ручки к отцу, словно боясь, что тот исчезнет.

Отец подхватил его на руки, крепко, почти болезненно прижал к себе, зарывшись лицом в его шею, вдыхая его запах. Затем его свободная рука обвила Кармелу, притянув её к себе в одно большое, крепкое, долгожданное объятие. Они стояли так несколько секунд — молчаливая, идеальная картина воссоединения.

— Папа! Папа! — не переставал визжать Нико, обнимая отца за шею и не отпуская.

Они не стали задерживаться. Быстро, почти бегом, прошли к своему внедорожнику. Кармела лишь на секунду обернулась, поймала мой взгляд, кивнула с улыбкой, полной слёз и облегчения, и скрылась в салоне. Машина тут же тронулась и растворилась в потоке.

И тогда я увидела его.

Из второй машины вышел Каспер.

Всё — шум аэропорта, охрана, холодный ветер — перестало существовать. Мои ноги понесли меня к нему сами, без команды. Я влетела в него, обвив его шею руками так крепко, что, казалось, никогда не отпущу. Я впивалась пальцами в ткань, прижималась к его холодной коже, вдыхая знакомый, такой родной запах — дорогой парфюм, смешанный с чистотой и ним самим.

— Искорка, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий, сдержанный, но в нем дрожала та самая, редкая для него нежность. Его руки обхватили мою талию, прижимая меня к себе с такой силой, будто хотел вобрать в себя. — Ты загорела.

Я фыркнула сквозь слёзы, не отпуская его.

— Я стала черным, — пробормотала я в его воротник.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Его ледяные глаза изучали мои черты, загар, новые веснушки. В уголках его губ играла та самая, едва заметная улыбка.

— Что за расизм? — произнес он с наигранной серьезностью.

— Ой, ну извините, — рассмеялась я, вытирая ладонью предательские слезы. — Просто констатация факта. Ты... ты цел.

— Цел, — подтвердил он, и его руки снова легли на мои бёдра, твёрдо и уверенно. — И теперь ты дома.

Он не стал ничего больше говорить. Не спросил ни о чём. Он просто прижал меня к себе ещё раз, коротко и сильно, а затем повёл к машине, его рука твёрдо лежала на моей спине, направляя и защищая.

Я стояла, всё ещё не выпуская руку Каспера, и наблюдала за последней сценой воссоединения. Из третьего внедорожника вышел Энтони. Его появление было таким же властным и неспешным, как и всё в нём.

Логан, сидевший на руках у Виолетты, увидев отца, не закричал, не завизжал от восторга. Он просто замолк, его голубые глаза, такие же, как у Энтони, широко раскрылись. Он потянулся к нему своими маленькими ручками — молча, с какой-то почти взрослой, серьёзной интенсивностью. В этом жесте была не детская радость, а глубокая, тихая уверенность: наконец-то всё встало на свои места.

Именно в этот момент из-за спины Энтони появился Шон. Его взгляд скользнул по загорелой Виолетте, и он не удержался от комментария:

— Загадка Скалли снова стала угольком! — он фыркнул, явно довольный своей шуткой.

Виолетта метнула на него убийственный взгляд, хотя на её губах играла сдержанная улыбка.

— Я тебе сейчас пулю в лоб пущу, отвечаю, — проворчала она беззлобно, но с намёком, что в её словах могла бы быть и доля правды.

Энтони проигнорировал их перепалку. Его внимание было всецело приковано к сыну. На его обычно суровом лице появилась редкая, мягкая улыбка, которую он берег только для самых близких.

— Льдинка, сына моего давай, — проговорил он, его голос звучал низко и тепло.

— Пожалуйста, забирай, — посмеялась она протягивая Логана.

Логан перешел в отцовские объятия. Он не сказал ни слова. Он просто обхватил его шею своими маленькими ручками и прижался губами к его щеке — тихий, нежный поцелуй, полный безграничного доверия и любви.

Затем Виолетта сделала шаг вперёд. Вся её напускная бравада исчезла. Она просто приникла лбом к его груди, к его плечу, закрыв глаза на мгновение. Он свободной рукой обнял её, притянул к себе, и они стояли так несколько секунд — трое Скалли, молчаливая, несокрушимая крепость, наконец-то воссоединившаяся.

Не говоря больше ни слова, они разомкнули объятия и сели в свой внедорожник. Дверь захлопнулась, и машина плавно тронулась с места, сливаясь с потоком машин.

Воздух как будто снова зазвучал. Я обернулась к Касперу, его рука всё так же лежала на моей спине.

— Каспер, поехали уже, — проговорила я, и моя улыбка наконец стала по-настоящему лёгкой, без намёка на грусть.

Он кивнул, его взгляд был прикован ко мне, а не к удаляющимся машинам. Он открыл дверь оставшегося внедорожника, и я села внутрь на прохладную кожаную обивку. Он сел рядом, дверь захлопнулась, отсекая внешний шум. Охранники заняли свои места, и мы тронулись.

Я прижалась к окну, глядя на знакомые улицы, на серое небо Нью-Йорка, на спешащих куда-то людей. Всё было таким же, каким и было до отъезда. Но я была уже другой. И мир вокруг теперь виделся иначе.

Каспер не отпускал мою руку. Его большой палец медленно водил по моей коже, и в этом простом жесте было больше нежности и понимания, чем в тысячах слов. Мы ехали домой. К нашему особняку. К нашей жизни. Ко всему, что было прервано, и ко всему, что только предстояло начать. И впервые за долгие месяцы я чувствовала не тревогу, а тихую, уверенную надежду.

Мы вошли в особняк. Знакомая прохлада, запах старого дерева, дорогой полировки и абсолютной, безмолвной власти встретили нас. Никаких лишних слов. Никаких объяснений. Мы прошли по длинным коридорам, наши шаги глухо отдавались в полной тишине. Охранники остались снаружи, двери закрылись.

Мы не пошли в гостиную, не пошли в спальню. Мы направились туда, где всё и началось. Туда, где стирались все маски. В «Храм».

Дверь закрылась за нами с тихим щелчком. Алый свет окутал нас, знакомый и пьянящий. Воздух пахёл кожей, его дорогим парфюмом и нашим общим желанием, которое копилось все эти долгие месяцы разлуки.

Я накинулась на него ещё у двери. Мои руки вцепились в его плечи, губы жадно искали его губы. Он ответил мне с той же яростью, подхватил меня и почти понёс к массивной кровати в центре комнаты. Мы рухнули на прохладную кожу, наши тела сплелись в едином порыве.

Его пальцы, быстрые и точные, расстёгивали пуговицы моей блузки, срывали с меня одежду. Мои руки рвали на нём рубашку, сдирали пиджак. Наши губы не расходились ни на секунду. Это был не поцелуй, а сражение, давно ожидаемое воссоединение, голод, который невозможно было утолить.

— Боже, Искорка, — его голос прорвался сквозь наши сдавленные дыхания, хриплый и прерывистый. Он оторвался от моих губ, его ледяные глаза пылали в алом свете, изучая моё загорелое лицо, мои распахнутые глаза. — Сколько... сколько страсти в тебе. Как я мог по тебе так скучать.

— Помолчи, — прохрипела я в ответ, мои пальцы расстёгивали его ремень, срывали пряжку с характерным щелчком. Я не хотела слов. Я не хотела нежностей. Я хотела его. Всю его ярость, всю его власть, всю ту боль разлуки, что копилась внутри и теперь требовала выхода. — Просто... не говори ничего.

Я заглушила его ответ своим поцелуем — жёстким, требовательным, властным. Он ответил мне тем же, его руки скользнули по моей спине, срывая последние преграды. Зеркала на потолке отражали наше сплетённые тела, нашу отчаянную борьбу, наше молчаливое, яростное воссоединение в этом месте, где мы были всего лишь мужчиной и женщиной, где все условности рушились, оставалась только голая, животная правда нашего желания.

Алый свет «храма» заливал наши тела, превращая их в единое, пылающее целое. Воздух был густым, насыщенным запахом кожи, его парфюма и нашим общим, животным желанием.

Несколько ласк. Несколько точных движений его опытных рук, которые знали моё тело лучше, чем я сама. И я уже стояла перед ним, согнувшись, опираясь руками о прохладную кожаную платформу кровати. Поза «рабыни», поза полного доверия и отдачи. Поза, в которой я была абсолютно открыта для него.

Он вошёл в меня одним резким, мощным движением, заполняя до предела. Из моего горла вырвался сдавленный, хриплый стон, и я непроизвольно прогнулась в спине, принимая его ещё глубже.

— Я хочу... чтобы ты вёл, — выдохнула я, опускаясь ещё ниже, так что моя грудь уперлась в кожу, а бёдра приподнялись, отдаваясь ему полностью.

— Хорошо, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низко, хрипло, обещая всё, чего я ждала.

И он начал. Не с нежностью. Не с лаской. С той самой, животной, необузданной яростью, что копилась в нём весь месяц разлуки. Каждый толчок был резким, жёстким, выбивающим из меня воздух и дух. Я вцепилась пальцами в простыню, мои костяшки побелели, а из губ вырывались прерывистые, непроизвольно стоны, которые тут же поглощались густым воздухом комнаты.

Его рука опустилась на мою ягодицу — не ласкающе, а властно, с отчётливым шлёпком, заставляющим меня вздрогнуть и непроизвольно расставить ноги ещё шире, отдавая себя ему полностью.

И тогда это началось. Настоящая оргия. Оргия плоти, звуков, запахов и абсолютной, безраздельной власти. Он вёл меня, как опытный дирижёр, меняя ритм, угол, глубину. То замедляясь, доводя до исступления каждым медленным, проникающим движением, то ускоряясь до неистовства, когда мир сужался до точки соединения наших тел, до хлопков кожи о кожу, до его сдавленных стонов и моих срывающихся в крик воплей.

Зеркала на потолке умножали это зрелище, отражая наши сплетённые тела, его напряжённое лицо, моё потерянное от наслаждения выражение. Я была его. Полностью. Без остатка. И в этом пожирающем огне не было места прошлым обидам, будущим страхам. Был только миг. Только он. Только я. Только эта всепоглощающая, разрушающая и возрождающая страсть, которая стирала всё на своём пути.

Он вышел из меня, и холодный воздух «храма» на мгновение обжёг опустевшую, чувствительную кожу. Прежде чем я успела опомниться, его сильные руки перевернули меня на спину. Я утонула в прохладной коже, а он оказался надо мной, его тень закрыла алый свет.

Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, медленно проплыл по моему телу — от распущенных волос, раскиданных по тёмной коже, до дрожащего живота, до самых стоп. В его ледяных глазах горел неутолимый голод, смешанный с безраздельным обладанием.

Затем он снова вошёл в меня. Не резко, а медленно, неумолимо, заполняя собой каждую клеточку, каждый уголок моего сознания. Я закинула голову назад и прошептала его имя, но звук застрял в горле.

Он подхватил мои ноги, без усилия закинув их себе на плечи, открывая меня ему ещё больше, делая меня абсолютно беззащитной. И начал двигаться. Глубоко, размеренно, с невероятной, сокрушительной силой. Каждый толчок достигал самой глубины, заставляя моё тело выгибаться в немом экстазе.

Но самое главное — его взгляд. Он не отрывал его от моего лица. Он видел каждую мою эмоцию — каждую судорогу наслаждения, каждую морщинку боли-удовольствия, каждый стон, который я не могла сдержать.

— Смотри на меня, — приказал он, и его голос был низким, хриплым от напряжения, но неумолимым.

Я заставила себя открыть глаза, встретиться с его пронзительным взглядом. И застыла в нём, как в ловушке. Я стонала, глядя прямо в него, и это зрелище, казалось, сводило его с ума ещё больше. Его ритм стал жёстче, требовательнее.

Затем он сменил позицию. Он убрал мои ноги со своих плеч, но не отпустил меня. Наоборот, он пристроился ещё ближе, его грудь прижалась к моей, кожа к коже. Его губы нашли мои в поцелуе, который был уже не битвой, а чем-то более глубоким, более жадным, более тотальным.

Одной рукой он зафиксировал мои запястья над головой, его пальцы сомкнулись вокруг них стальным, но не больным обручем. Его другая рука скользнула под моё бедро, подхватила его и прижала меня к себе ещё теснее, ещё глубже, меняя угол так, что волна удовольствия накрыла меня с новой, ослепительной силой.

И он продолжал двигаться. В этом новом положении я была полностью в его власти. Закреплённая, открытая, прижатая к нему. Его дыхание смешивалось с моим, его поцелуй пил мои стоны, а его тело владело моим с такой абсолютной, беспрекословной властью, что все мысли, все страхи, всё остальное просто перестало существовать. Остался только он. Только это. Только всепоглощающее, огненное единение.

— Блять, как же мне тебя мало, — его голос прорвался сквозь стиснутые зубы, хриплый, срывающийся, полный невыносимого напряжения и какой-то почти животной ярости. Эти слова прозвучали как признание, как проклятие, как сдавленный крик души, которая не могла вместить всю эту накопившуюся за месяцы разлуки жажду.

Он резко вышел из меня, и я едва успела издать жалобный звук протеста, как его сильные руки перевернули нас. Теперь он лежал на спине, а я оказалась сверху, оседлав его, ошеломленная и дезориентированная.

На мгновение я замерла, чувствуя под собой его мощное, напряженное тело, его взгляд, прожигающий меня насквозь в алом полумраке. Его руки легли на мои бёдра, не направляя, а просто фиксируя, владея.

— Двигайся, — это было не просьбой, а низким, хриплым приказом, полным непереносимого ожидания.

И я начала двигаться. Сначала неуверенно, потом всё увереннее, находя свой ритм, свой темп, отвечая на его мощные встречные толчки. Это был танец, поединок, молитва — всё сразу.

Из его груди вырвался сдавленный, глубокий стон — звук, который я слышала так редко и который заставлял всё внутри меня сжиматься и плавиться от желания. Его глаза были закрыты, голова запрокинута, на лбу выступили капельки пота.

Я не сводила с него глаз. Я смотрела, как его обычно бесстрастное, холодное лицо искажается гримасой наслаждения, как его мышцы напрягаются подо мной, как его пальцы впиваются в мои бёдра, оставляя следы. Я двигалась, глядя на то, как он теряет контроль, и это зрелище было мощнее любого прикосновения.

Я наклонилась к нему, оперлась руками о его грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце. Мои волосы упали ему на лицо, смешавшись с его прядями. Я продолжала двигаться, ускоряясь, находя те точки, что заставляли его стонать громче, а его руки — сильнее впиваться в мою кожу.

Мы не говорили больше ни слова. Всё было сказано в этом немом диалоге тел — в моих движениях, в его стонах, во взгляде, которым мы пожирали друг друга. Это была не просто близость. Это было утверждение, возвращение, заявление о том, что всё, что было потеряно, теперь с лихвой возвращено, выжжено в памяти огнём и плотью.

Мы вышли из «храма», оставив за спиной алый свет и густой, насыщенный воздух. Поднимаясь по лестнице на кухню, я чувствовала лёгкость во всём теле и приятную усталость в мышцах. Его рука лежала на моей талии, твёрдо и уверенно, как будто он боялся, что я могу исчезнуть.

На кухне, залитой мягким светом, он остановился и повернул меня к себе. Его пальцы приподняли мой подбородок, и он поцеловал меня в губы — уже не с яростью и голодом, как там, внизу, а с нежностью, которая заставляла сердце сжиматься.

— Я люблю тебя, Искорка, — прошептал он, его губы всё ещё касались моих. — Моя девочка.

На его обычно холодном и сдержанном лице играла редкая, по-настоящему счастливая улыбка. В его глазах, таких ясных и пронзительных, я видела только себя — растрёпанную, загорелую, счастливую.

— И я тебя люблю, Каспер, — ответила я, улыбаясь ему в ответ, чувствуя, как по щекам сами собой текут слёзы. — У меня... у меня есть для тебя новость.

Его брови чуть приподнялись в вопросе, но улыбка не сошла с его лица.

Я сделала глубокий вдох, собираясь с духом. Сердце колотилось где-то в горле.

— Я беременна.

Эффект был мгновенным. Он замер. Полностью. Казалось, даже воздух вокруг него перестал двигаться. Его улыбка медленно угасла, сменившись выражением полнейшего, абсолютного шока. Он смотрел на меня, не моргая, его мозг явно пытался обработать эти два слова.

— Беременна? — наконец выдавил он, и его голос прозвучал хрипло, чужим.

— Да, — кивнула я, сжимая его руки в своих.

— Когда... когда узнала? — спросил он, его взгляд стал пристальным, острым, аналитическим. В нём проснулся дон Риццо, привыкший всё контролировать.

— Неделю назад, — прошептала я. — На острове. Я... я боялась тебе говорить по телефону.

Он не сказал больше ничего. Он просто потянул меня к себе и обнял. Крепко-крепко, так что косточки затрещали, почти до боли. Он прижал меня к своей груди, и я чувствовала, как бешено колотится его сердце — ровно, громко, как набат. Он зарылся лицом в мои волосы, и его дыхание стало прерывистым.

Он просто держал меня. Молча. Минуту, другую. Его объятия были красноречивее любых слов. В них была и буря эмоций — шок, неверие, страх, — и бесконечная, всепоглощающая нежность, и какая-то новая, дикая решимость.

Когда он наконец отпустил меня, чтобы посмотреть в лицо, в его глазах уже не было шока. Было что-то другое — что-то твёрдое, ясное, безгранично серьёзное.

— Всё, — произнёс он тихо, но с такой невероятной плотностью, что этим словом будто подвёл черту под всем прошлым и открыл новую главу. — Всё будет по-другому. Всё. Я обещаю.

Он снова притянул меня к себе, и на этот раз его поцелуй был другим — нежным, почти благоговейным, полным обещаний и той любви, которую он так редко показывал, но которая всегда была в нём. Глубоко.