Колесо Сансары

В тот обычный четверг что-то сломалось в привычном ритме жизни. Утром Лизу встретила мертвая тишина: такая уже бывала после особенно бурных ссор, когда отец, хлопнув дверью, исчезал из жизни на несколько дней, ночуя у одиноких приятелей или у своей матери, обитавшей в небольшом рабочем поселке в получасе езды от города. Но вот этот раз что-то будто изменилось: зайдя на кухню рано утром, Лиза с удивлением обнаружила там мать, кошеварившую что-то у плиты.

— Руки помой, — вместо приветствия сказала та дочери.
— А ты почему не на работе? — отозвалась Лиза.
— Выходной, — коротко ответила мать. — Руки помой и Вику зови ко столу.

Лиза пожала плечами. И хоть ей казалось странным все — и неожиданный выходной, и завтрак, сделанный матерью, и тишина в квартире — она подчинилась и вернулась в комнату к Вике, проверила, как она причесалась, умылась, поправила неаккуратно загнувшийся воротничок рубашки (в школе ввели строгую форму), заплела ей тоненькую, куцую косичку и действительно помыла руки.

На завтрак были замечательные мамины сырники. Лиза и не помнила, когда ела их последний раз — вкус прочно ассоциировался с детством, тем временем, когда Вики в их семье не было, у отца была стабильная работа на заводе, мама была моложе, улыбчивее и свободнее.

Лиза так и не могла себе объяснить, что разрушило их семью, превратило уютное детство в унылое отрочество и не менее унылую юность. Глубоко подсознательно она винила в этом Вику, хоть и понимала, что это неправильно. Разве виноват был маленький ребенок в том, что завод каких-то там деталей, где работал отец, обанкротился, что зарплату его сотрудникам не выплатили до сих пор, что от безделья — куда устроиться, когда сотни людей резко стали безработными? — и тоски отец стал пить. Матери, конечно, не нравились все эти Коли, Васи, Пети — вечно пьяные и злые, в компании которых она стала находить отца все чаще и чаще. Она упорно пыталась пристроить своего Сережу на химгигант, коптящий небо города, куда пошла сама после пары неудачных и совсем, если честно, безденежных попыток продавать белорусские трусы в палатке на рынке и хлеб в киоске. Но отец отказывался в очень грубой форме, кричал, что ноги его не будет на заводах, и Лиза упорно не понимала, почему какой-то странный принцип и свою безумную ненависть к рабочей жизни он ставил выше семьи.

А потом еще родилась Вика, и они переехали из старой дедушкиной квартиры в новую — странную и большую, с нелепыми огромными коридорами и комнатушками-чулками. Бывший мэр в 2000-х реализовал амбициозный проект: перестроил пару пустовавших зданий в жилые дома и торговый комплекс. Должна была быть еще гостиница, но на нее денег не хватило — торчащие из земли сваи Лиза наблюдала в окно.

Вика с детства была проблемным ребенком. Достаточно сказать уже то, что мама чуть не умерла, пока рожала ее. А потом Вика бесконечно болела — то с легкими проблемы, то с сердцем. И сейчас ей неплохо было бы хоть иногда ездить в санаторий, на юга, но такое событие в жизни их семьи случалось редко, и Вика вместе с Лизой шли в школу, дыша химозными парами и любуясь заводскими трубами.

Ели молча и как-то неловко: никто из семьи уже и не помнил, когда им доводилось завтракать вместе. Лиза и Вика уткнулись в телефон, а мама мрачно и сосредоточено резала сырники ножом и не брала их руками — будто завтракала не дома, а в каком ресторане.

— В следующем месяце мы уедем, — неожиданно сказала она, когда Лиза уже собралась вставать из-за стола.

— Как уедем, — растерялась она. — Куда?

И мама воодушевленно начала рассказывать, что она уже все давно продумала, что ей самой надоело жить в атмосфере бесконечных скандалов, не видеть детей, ругаться с пьяницей, от которого в доме никакого толку.

План был амбициозным: быстро продать их трехкомнатную квартиру нестандартной планировки (управиться непременно за месяц, чтобы с нового полугодия Вика и Лиза пошли в новую школу), переехать в соседний город размером поменьше и без химозных паров («И без гарантированной работы», — добавила про себя Лиза), зажить счастливо и спокойно. Отцу во всей этой схеме не оставалось места.

— У него жилье есть, родня его на улицу не выбросит, — равнодушно заявила мать.

Они так и не поженились за все почти двадцать лет совместной жизни, эта квартира по документам принадлежала только матери, поэтому она и не сомневалась — отец и слова сказать против не посмеет. А если и посмеет, то какое ей до него дело: дети ее, квартира ее, деньги тоже ее.

Но Лиза, глядя на маму, недоумевала: как можно так взять и сорваться, бросить обустроенный дом, работу, наплевать на привязанности детей, их школьных друзей, кружки и секции.

— Друзей заведешь новых, квартиру купим недалеко от местной художки, Вику запишем на танцы.

Вика весь этот разговор послушала с воодушевлением ребенка, открытого новому и легко адаптирующегося к переменам. Ей уже хотелось съездить в соседний город, прогуляться по местному городскому парку с колесом обозрения: в Интернете она первым делом нашла именно его — ржавчина на аттракционе была неумело закрашена яркой желтой краской, но Вику это не смущало.

Лиза хотела бы уметь так же легко принимать новое и адаптироваться к переменам. В глубине души она любила отца и мечтала о крепкой полной семье: почему-то ей сразу представлялась картина из учебника по обществознанию из раздела «Семья как ячейка общества», где улыбающиеся родители, бабушки, дедушки держали за руку детей.

— А бабушка? — спохватилась Лиза. — Что она? Мы ее тут оставим?
— Что с ней будет? — отозвалась мать даже как-то удивленно. — Всегда сможешь к ней приезжать.

В представлении матери все получалось просто и радужно: и старые знакомые, друзья и родственники никуда бы из их жизни не пропали, и появились бы новые, а главное — никаких пьяных скандалов по ночам и по утрам.

На деле же все выходило куда хуже: квартира за месяц, конечно же, не продалась, а идею матери отец обозвал сумасшедшей. Никуда уходить он не собирался, переезжать к родне тоже, а однажды даже нагло привел домой своих друзей: мать скандалила со всеми тремя, и без разбитых тарелок не обошлось. Соседка снизу — немного безумная бабка-кошатница — остервенело стучала им по батарее, а утром Лиза впервые за много лет проспала школу. Ее разбудила Вика, и на первый урок они вдвоем пришли с большим опозданием, заработав от завуча выговор.

От своей идеи мать все равно не отказалась. Спустя три месяца она наконец-то начала давать плоды. Пару раз к ним приходил агент с потенциальными покупателями, сделка, к сожалению или к счастью, сорвалась, и матери предложили снизить цену. Ни о каком немедленном переезде речи уже не шло, поэтому она не согласилась.

Зато вопрос с «этим алкашом, тунедяцем и трутнем» неожиданно решился. Отец, в пух и прах разругавшийся с матерью, которая, по его убеждению, решила «рассорить его с детьми и разрушить нормальную семью», в конце концов действительно уехал к своей родне.

Лиза вздохнула и подумала, что это ненадолго — он должен был вернуться, потому что такое уже случалось. Ей, конечно, не хотелось жить в одном и том же графике вечно, но все же Лиза надеялась, что их в меру обшарпанную квартиру никто не купит. Ей совсем не улыбалось ехать в другой город, бросая все.

Но к концу учебного года нашлись заинтересованные покупатели. Они безбожно торговались, и матери все же пришлось уступить — уж очень ей хотелось осуществить свой план.

Все было решено к лету. Учебный год Лиза из-за всех переживаний по поводу переезда закончила хуже обычного, и даже чуть не схлопотала тройку по ненавистной химии. В конце июня она вместе с Викой и матерью ездила в соседний город смотреть новую квартиру — впрочем, само слово «новое» по отношению к этому помещению звучало иронично. Плюсы у распашонки в двухэтажном «немецком» коттедже все же были: высокие потолки, большая площадь, красивый вид из окна на старую церковь, которая стояла прямо напротив дома. Но все остальное, по мнению Лизы, составляли одни минусы — бабушкин ремонт (точнее, полное его отсутствие с годов этак 1950-х), прогнившие деревянные полы, первый этаж, убитый подъезд. Однако маму было не остановить. Другие варианты смотреть она упорно не хотела.

— Где ты за такие деньги предлагаешь найти такую площадь? Вид из окон не на сваи и завод, в соседнем дворе — художественная школа, как я и обещала, что еще надо? А ремонт потом сделаем.

Лиза была убеждена, что это «потом» растянется на пару лет. А эту квартиру мать выбрала только из-за спешки: уж очень ей хотелось уехать, сейчас, немедленно, вырваться из кольца, бросить старую жизнь вместе с отцом в прошлом.

Казалось, матери все удалось. Документы оформили неожиданно быстро — помог знакомый риэлтор, и где-то через месяц они уже переезжали.

Как бы Лиза ни храбрилась, ни убеждала саму себя не грустить и смириться, переезд дался ей очень тяжело. Школьные подружки обещали постоянно писать и встречаться по праздникам, учительница в художке на последнем занятии крепко обняла ее и пожелала успехов в творчестве, но Лиза отчего-то не верила всем этим словам и прогнозировала сама себе скорую катастрофу. Она пессимистично ожидала плохих и неприятных одноклассников, тараканов на кухне в новой квартире и еще большего безденежья — мать работу пока не нашла и не собиралась делать этого до осени, решив жить на остатки денег от продажи их прошлой квартиры. На эти же средства предполагалось отремонтировать их новое жилье.

Весь август они своими силами драили и мыли эти четыре старые комнаты и кухню. Помогала даже Вика — носила мусор, красила дверь. Все это ей, кажется, даже нравилось, по крайней мере она не так уж много капризничала и жаловалась. А вот Лиза чем дальше, тем больше унывала. Ей не нравилась квартира (в ванную — совмещенный санузел — и заходить-то было страшно), не нравился город, хоть она и понимала, что это необъективно, даже старая церковь, заглядывавшая в окна и будившая по утрам колокольным звоном, раздражала.

Впрочем, осенью Лиза немного успокоилась. Стараниями матери их квартира с новеньким кухонным гарнитуром, дешевыми панелями из ближайшего строительного, имитировавшими плитку, линолиумом прямо поверх гнилых деревянных полов, превращалась если не в уютную, то вполне в обжитую. К тому же у Лизы теперь была собственная комната, и мама даже расщедрилась на книжный шкаф.

— Здесь будет достаточно места для любой твоей макулатуры, — прокомментировала она.

И Лиза даже не обиделась на макулатуру. Книжный шкаф ее подкупил, заставил если не смириться окончательно, то хотя бы принять мамино решение.

Минусы, однако же, никуда не делись. Общение со старыми школьными подружками постепенно сходило на нет, как Лиза и думала. Так бывало всегда: стоило разбежаться, разъехаться, и даже самая, казалось, крепкая дружба прекращалась. Новая школа была обычной, и местные дети хоть Лизу и не травили, но особого радушия не проявляли — они-то учились вместе много лет, а Лиза душой компании никогда не была и сходу влиться в коллектив у нее не вышло.

На Викины легкие химзавод, по-видимому, наложил свою гнилую печать, и печать эту пара месяцев в более чистом городе снять не могли. В октябре она заболела, и от ее надрывного, тяжелого кашля у Лизы болело сердце.

Деньги от квартиры были не вечные, а лекарства и стройматериалы — дорогие. Поэтому мать устроилась на работу. Правда, теперь она трудилась не на заводе, а в ближайшем супермаркете и на удивление даже больше зарабатывала. Но дети вновь оказались предоставлены сами себе: сами завтракали и обедали, сами ходили в школу и из школы.

Денег все же как было мало, так и осталось, и одеваться в секонд-хендах их семья не перестала. В новом классе даже нашелся местный мажор (и повезло, и не повезло жить в центре, пусть и в старом доме, но зато — в престижном районе, а не на рабочей окраине, как раньше), который посмеялся над защитыми Лизиными колготками и потертой кофтой — это неожиданно больно ударило по самолюбию. Вике, нашедшей новых подружек, повезло больше: она уже успела опробовать желтое колесо в городском парке и, если бы не проклятые больные легкие, чувствовала бы себя во всех отношениях замечательно.

Лизе же казалось, что огромный снежный ком из недовльства и обид, который она копила в себе, все рос и рос в размерах. Однако каждый день, заплетая сестре косичку, собираясь в школу, она уговаривала себя терпеть: и график осточертевшей нищей и унылой жизни, и Викино «Хочу новый телефон», и насмешки одноклассника, нежданно-негаданно выбравшего Лизу своей жертвой, и новую старую квартиру и город, который не понравился с первого взгляда.

— По крайней мере, — говорила себе Лиза, — здесь нет и не будет отца, никто по утрам и ночам не кричит, не воняет алкоголем.

Сказала и испугалась: а вдруг появится? И ей казалось: а ведь действительно, не хватало только его. И тогда бы жизнь потекла совсем как раньше. Это был бы тот же спектакль, но в других декорациях.