ПЛАКАЛЬЩИЦЫ

Пролог

Их две – молодая и старая, обе в просторных длинных плащах с мягкими складками, плавно сбегающими к пяткам. Головы женщин повязаны широкими тёмными платками, прикрывающими лоб почти до бровей. Они стоят на коленях. Молодая положила голову и сложенные костистые руки на край гроба и смотрит на нас в бессильной горькой ярости, смешанной с наивным пережитком детства – нежеланием примириться со смертью. Старая воздела печальные глаза к небу, сложив на груди сухонькие руки. Её полуприкрытые веками глаза, опутанные сетью морщин, полны боли и смирения. Обе женщины молчат. Ни крика, ни плача.

Они стоят вот так много лет – в дождь ли, в снег... Вечные, одинокие, терпеливые. Молчаливые и скорбные, они встречают нас на пороге царства мёртвых. Каменные плакальщицы.

Часть I. Засада

1. Суббота, 9 марта

Входная дверь захлопнулась со звуком пистолетного выстрела, и эхо покатилось куда-то вниз по лестнице. Я всегда мечтала жить именно на такой лестнице. Чтобы стены были персиковыми, и кое-где на них проступали, как морщинки, маленькие трещинки, а под углом к стенам лежала мраморная плитка: крупная белая и маленькая чёрная. Чтобы в большие окна неправильной формы лился бы свет, в угловых нишах зеленели фикусы в коричневых керамических кадках, а двери лифта приходилось бы закрывать вручную. В моём нынешнем доме всё именно так, кроме того, у меня великолепные соседи: пожилой вдовец Морис, коллекционер живописи, богатая студентка филологического факультета и молодой пианист с мировым именем. Четвёртую квартиру на этом этаже занимаем мы с мужем.

Сегодня мой муж Жан Фамин уехал на научную конференцию в другой город, а мне нужно было только в Университет. Я люблю субботы. В такой день можно встать около одиннадцати, постоять под прохладным душем, окончательно просыпаясь, неторопливо приготовить и съесть завтрак и, наконец, ничего не забыв и не перепутав, выйти из дома. По субботам я превращаюсь в ленивого неспешного преподавателя, в то время как в будние дни я работаю задёрганным и усталым психологом-консультантом в Управлении полиции.

Я не спеша закрыла дверь, удостоверилась, что повернула все ключи, и, вполне довольная собой, вышла на улицу. Несмотря на то, что светило яркое солнце, было достаточно холодно и сыро, дул пронизывающий ветер, изредка подхватывая с земли охапку-другую снега, и забавлялся, швыряя его в лицо прохожим. Я поёжилась, плотнее затянула на шее шарф и застегнула пальто на все пуговицы. В Виноградном переулке, где находился наш дом, не было ни души. За стеклянными дверями гостиницы дремал швейцар, в баре на углу сидел одинокий посетитель и о чём-то лениво говорил с барменом. Они оба потягивали из запотевших стаканов похожее на янтарь ледяное светлое пиво, одна мысль о котором заставляла меня ёжиться.

Я вышла на Башенную улицу и зашагала в сторону набережной. Мне навстречу попадались изредка два-три человека, но в целом горожане предпочитали, видимо, отсиживаться дома. В аптеке с нарисованной на витрине блестящей, как ртуть, змеёй, работницы мыли окна. Мыльная вода стекала с хвоста змеи, отчего казалось, что она меняет кожу. В книжном магазине грелись, украдкой целуясь за стеллажами, два подростка: парень в кожаной куртке и очень худенькая девушка с неестественно красными губами. На углу Башенной улицы и Пушечной набережной я остановилась, разглядывая старую башню, давшую улице название. Башня была высокой, резной, из потемневшего от времени серо-коричневого ноздреватого камня. С каменных кружев, опоясывавших её, гирляндами свисали клочья снега.

Я раздумывала, не зайти ли в кофейную к моей знакомой Патриции, но боялась, что если зайду и выпью своего любимого горячего шоколада, я потом не смогу заставить себя идти дальше. А мне предстоит ещё большая часть пути.

Проглатывая комья ледяного ветра, я почти бегом пересекла Башенный мост. На Парковой набережной было – вероятно из-за деревьев - немного теплее. Парк весь гудел и качался под напором ветра. Казалось, только витая чугунная ограда сдерживает сучковатых великанов от побега. Деревья недовольно трясли кронами, ссыпая снег на землю, а точнее, на большие пухлые сугробы, скрывшие весь парк. Одинокая лыжница в голубом свитере стремительно пронеслась с другой стороны решётки в сторону жилых кварталов.

Я повернула с набережной на Университетскую дорогу. Дорога эта, и так достаточно узкая, сейчас была с обеих сторон завалена снегом и только посередине протоптана маленькая тропинка. Вообще-то, чтобы попасть к главным воротам Университета, нужно было свернуть раньше, но я не любила ходить вдоль автомобильной дороги, хотя там было более людно.

Дорога, по которой шла я, была достаточно специфична. Слева вдоль неё тянулась высокая серая ограда, в нишах которой таились чёрные, блестящие, будто маслом облитые, скульптуры. За оградой размещалось огромное Городское кладбище. С другой стороны вплотную к дороге подходил парк, и небольшие побеги деревьев, будто руки, тянулись сквозь прутья решётки к пешеходам. Однако, несмотря на всё это, я любила Университетскую дорогу. На ней, как нигде, можно было почувствовать удивительную отрешённость и уединение.

На Колокольне Собора Святой Марты пробило четыре. Мои лекции по субботам начинались в пять, и я прибавила шагу. Скоро показался восточный вход кладбища, а это значило, что до Университета остаётся не более пятнадцати минут ходьбы. Я замедлила шаг. Ворота кладбища состояли из двух небольших башенок и кованой решётки. В нишах башенок также размещались скульптуры. Но это были не Святой Себастьян, проткнутый стрелами, не Святая Людмила с крестом, не все те святые, чьи скульптурные изображения украшали другие ниши ограды. С двух сторон от всех четырёх ворот застыли в немом крике плакальщицы: слева молодая, справа старая. Не знаю, почему, хотя я и знала, что все четыре пары плакальщиц с каждой стороны кладбища сделаны по одному образцу, мне чем-то нравились именно эти, восточные.

- Добрый вечер, - вполголоса проговорила я, останавливаясь напротив входа.

Было тихо, только где-то в голых кронах деревьев завывал ветер. Плакальщицы смотрели на меня неподвижными глазами. Он были из серого и ноздреватого камня, а не из чёрного гранита, как статуи святых, поэтому не блестели и почти сливались со стеной. Я глянула на них в последний раз и пошла дальше.

Дорога постепенно поднималась вверх, и через несколько минут я уже оказалась на Университетских горах. С них открывался великолепный вид на город, и я, остановившись у калитки, посмотрела вниз. Городской парк поднимался по пологому склону горы вверх и плавно переходил в Университетский парк. Слева на горе блестели в лучах солнца крыши теплиц в Университетском Ботаническом саду. Кладбище не подходило вплотную к территории Университета, между двумя оградами пролегал овраг, на дне которого располагались анатомичка и лаборатория.

Сам Университет состоял из многих корпусов. У самой ограды возвышалось огромное кирпичное здание с двумя зубчатыми башенками и потемневшим от времени гербом на фронтоне. От центрального шестиэтажного корпуса в стороны разбегались два узких двухэтажных крыла, которые как будто охватывали большой круглый двор, обычно зелёный и цветущий, а сейчас белый и безмолвный. За Главным корпусом темнело несколько одинаково крупных, но менее величественных построек: серый мрачный лазарет, типография, столовая. К корпусам по узким аллеям, обсаженным липами, были протоптаны тропинки. Ещё дальше среди заснеженных деревьев едва виднелись тёмные силуэты общежитий студгородка.

Факультет психологии, на котором я читала лекции, размещался в западном крыле. Я вошла в большой Западный холл, кивнула полному сторожу в вылинявшей до синевы чёрной куртке с засаленным гербом Университета. Он узнал меня, и мне не пришлось доставать преподавательскую книжку. Холл был невероятных размеров. Напротив двери наверх поднималась широкая лестница с красным ковром. По периметру холла наверху тянулись галереи с книжными шкафами. Внизу в нишах прятались книжные киоски, пропускное бюро, гардероб, уборные и буфет.

До начала занятий оставалось двадцать минут, и я не спеша выпила растворимого какао со сдобной булочкой в буфете и стала подниматься наверх. На втором этаже мне встретилась Елена, моя знакомая по преподавательским курсам. Высокая, мускулистая, однако женственная, она с лёгкостью несла в руках два толстых тома Общей Психологии и пачку тетрадей. Выглядела она просто замечательно – коротко стриженные платиновые волосы красиво уложены, стройность и длина ног выгодно подчёркнута лиловыми атласными брюками, в широком вырезе сиреневой блузы матово сияет загорелая как раз настолько, насколько нужно, кожа. Елена ловко положила книги и конспекты на широкие перила, отряхнула руки с длинными лиловыми ногтями от пыли и спросила:

- Ну что, Анни, как ты?

Я пожала плечами. Я не люблю говорить о делах. Либо расстроишься, либо сглазишь.

- Вот всегда ты так, - мягко укорила меня Елена, растягивая накрашенные светлой помадой пухлые губы в искренней тёплой улыбке. – Надо всегда говорить «хорошо». Тогда и будет хорошо.

У самой Елены «хорошо» было всегда, но на деле выходило совсем иначе. Отец её спивался, мать слегла, оппоненты «зарубили» кандидатскую диссертацию. Однако молодая женщина нисколько не унывала.

- Как Жан?

- Он на конференции, - ответила я и, выливая накопившуюся обиду, добавила: - Интересно, что они там решают? Что вообще можно решать по столько дней?

- Анни, он преуспевающий адвокат, не забывай об этом, - успокоительно ответила Елена, потирая растянутое от тяжести книг запястье, украшенное браслетом из плоских круглых аметистов. – И к тому же, - тут в её глазах появились весёлые огоньки, - может муж отдохнуть от своей жены хотя бы пару дней?

Я невольно улыбнулась, осторожно спросила про отца. Ответила Елена не сразу, уголки рта опустились вниз, улыбка погасла:

- Подозревают цирроз печени. Жёлтый стал весь, живот пухнет. Да и мозги понемногу разъедает, но всё за своё. То под кроватью бутылка, то в кармане халата, а то и вовсе за бачок унитаза засунул. Я ведь по запаху знаю, что пил, ругаю его, матерюсь, как извозчик, кричу, плачу, а он – ноль реакции. Кивает, глаза к небу возводит, представляешь, Анни, жёлтушные свои глаза к небу! Прям монах какой-то, безгрешная душа... А вечером опять полстакана и... конченый он человек, Анни, конченый. Вот и мать...

Елена безнадёжно махнула рукой, глянула на часы, ойкнула, схватила книги и побежала по коридору в сторону библиотеки, крикнув мне:

- Потом поговорим, а то меня там Грегуар ждёт.

Я вошла в аудиторию, где уже сидели несколько студентов. Людвиг, Александр, Летиция, Михаэль и Камилла. Я любила именно эту категорию студентов – «взрослых» – тех, которые пришли учиться не сразу после школы, а некоторое время поработав где-нибудь. Они всегда казались мне старательными, любознательными и серьёзными, нацеленными на учёбу, выбравшими этот путь самостоятельно, а не по наущению родителей.

Людвиг – пожилой, по-немецки дотошный и старательный менеджер по персоналу, имеет двух дочерей и прекрасную жену – настоящую немку Грету. Однажды я встретила их на набережной: впереди бежали смешные белокурые девчонки, а сзади важно шествовала полная и такая же светловолосая Грета, держа под руку сухонького Людвига в роговых очках. Александр был достаточно молод, но уже многого в жизни добился. Он занимался дизайном квартир и офисных помещений, превращая их порой в настоящие шедевры. Летиции недавно исполнилось пятьдесят лет. Мне было известно только, что она где-то преподаёт и живёт неподалёку от меня, поскольку мы с ней часто случайно сталкивались на улице. Михаэль часто пропадал на неделю-другую. От Александра мне было известно, что он оказывает какие-то консалтинговые услуги едва ли не по всему миру. Камилла была самой молодой из группы. После школы ей не удалось никуда поступить, и брат устроил её продавцом в книжный магазин. Именно там Камилла впервые увидела книги по психологии, всерьёз заинтересовалась ими и решила пойти учиться. По утрам она по-прежнему продавала книги, поэтому ей пришлось пойти на отделение для работающих.

Я поздоровалась, зашла в лабораторантскую, сняла пальто и берет, выпила минеральной воды. Когда я вышла обратно в зал, студентов было уже шестеро: пришёл Макс-зануда, любитель переспрашивать и демонстрировать свой ум на моих лекциях. Я ничего не знала и знать не хотела о его жизни, поскольку за семестр он успел мне порядочно поднадоесть. Макс сел отдельно от всех и уткнулся в книгу, Летиция и Камилла выясняли, стоит ли купить нечто в оранжевую или зелёную полоску, мужчины обсуждали какие-то новости.

- Добрый день ещё раз, господа студенты, позвольте представить вашему вниманию очередную лекцию из курса девиантологии. Сегодня будем говорить о предпочтительной жертве, то есть затронем то, что в современной науке именуется виктимологией...

Меня бесцеремонно перебил зануда-Макс:

- Позвольте, мадам Фамин, может быть, вы расскажете нам о том маньяке, который объявился в нашем городе на прошлой неделе? Ведь вы работаете в Управлении полиции, и должны знать...

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Они не должны знать. Никто не должен знать. Но они знают.