ПЛАКАЛЬЩИЦЫ

2. Среда, 6 марта

Больше всего на свете я ненавижу просыпаться по средам. К этому дню заряд бодрости, полученный в выходные, куда-то разом улетучивается, а внушить себе, что скоро суббота, означало бы обмануть саму себя. Поэтому, когда прозвенел будильник, я только пробормотала что-то и накрыла голову подушкой.

- Доброе утро, - тихо сказал Жан, целуя моё ушко.

- Мымымым, - отозвалась я, - не хо-чу вста-вать.

- Хочешь, я отнесу тебя в ванную? – заботливо предложил муж.

- Зарежь меня здесь, - огрызнулась я и ушла в глухую оборону под одеяло.

Однако такие штучки с моим Жаном не проходят. Он ловко вытаскивает меня из-под одеяла и несёт в ванную. Оказавшись под струями прохладной воды, я медленно просыпаюсь. Жан чистит зубы, и я в отместку выливаю ему на голую спину стакан ледяной воды.

- Ах ты,- бормочет, выплёвывая щётку, мой муж, и поворачивает вентиль холодной воды.

Я с визгом выскакиваю из ванной...

...В девять часов я уже в Управлении. Обычно дел у меня практически нет. Составляю психологические портреты грабителей, увещеваю малолетних преступников. Доля девиантолога, то есть психолога, специализирующегося на отклоняющихся формах поведения, в таком городишке как Атчем, не завидна. Много никому не нужных бумажек и почти нулевой коэффициент пользы. Однако глава Управления хочет получать отчёты, таблицы, исследования. Как будто ему удастся таким образом пресечь многолетние «династии» уличных воришек с Рыночной площади. Управление порой требует от меня знаний и умений, доступных только судебным психиатрам, поэтому иногда мне приходится отсылать их в Марветелльскую психиатрическую клинику – например, для психолого-психиатрической экспертизы.

За такими раздумьями и застаёт меня Батист. Батисту Жефрену тридцать, он оперативный работник, крепкий шатен среднего роста и, по-моему, не прочь закрутить со мной роман. Но я этого не одобряю, поэтому не люблю его общество. Однако сейчас, к моему счастью, Батист пришёл не просто так. Он принёс материалы дела, по которому пока что никого не удалось задержать по горячим следам. Для Атчема это редкость.

- Жертва – Маргарита Портман, студентка художественного факультета. Найдена убитой в собственной комнате в общежитии. Девушка, по-видимому, сидела за столом, положив голову на сложенные руки. Убийца ударил её в спину колюще-режущим предметом. Один удар – мгновенная смерть. Предварительные версии – убийство по мотиву ревности, так как половина мужской части факультета были её любовниками.

- И что же? Ты предлагаешь мне составить психологический портрет этого Отелло?

- Нет, тут не в этом загвоздка, - отвечает, выкладывая на стол бумаги, Жефрен. - Маргариту убили четвёртого марта, и я бы не вспомнил, но шестого февраля тоже была убита женщина. Анни, я не шучу. Женщина, которую убили в феврале – хозяйка ломбарда с улицы Мод, старуха. Её нашли мёртвой в постели, руки сложены на груди, как будто молится. Почерк тот же - один удар тем же колюще-режущим предметом. Не обратили внимания сначала, слишком много у неё было врагов, неоплатных должников. Однако ни из квартиры, ни из ломбарда ничего не пропало, а там, поверь мне, было чем поживиться. Подвески, серьги, кольца, сотовые телефоны... Убийца ничего не взял.

На минуту мне стало стыдно за недавние насмешки над Батистом. В сущности, он был очень хорошим оперативником, бескорыстным, сообразительным, в меру настойчивым и в меру тактичным, но почему-то никак не мог поверить в то, что я люблю своего мужа, и продолжал считать, что я не поддаюсь его очарованию только потому, что хочу таким образом его помучить.

- Извини, Батист, просто у меня очень болит голова. Знаешь, всё-таки в понятие серийности пока что плохо вписывается. Всего два убийства, абсолютно разные жертвы. Может быть, попытаться найти связь между старухой и Маргаритой? Но даже если допустить, что в нашем Атчеме завёлся серийный убийца, чего лет двадцать как не было, мне всё равно непонятно. Обычно, нанося удар ножом, убийца на сексуальной почве имитирует половой акт. А тут... сколько лет, говоришь, было хозяйке?

- Около восьмидесяти.

- Можно, конечно, допустить, что он герантофил, но тогда при чём тут Маргарита? Мне кажется, что вы, друзья мои, рановато зачислили это дело в разряд серийных. Вот увидите, обязательно найдётся не то наследство, не то ещё что. А может быть, просто клинки одинаковые?

- Эээ, нет, - замотал головой Батист, - тут уж двух мнений быть не может. Эксперт до сих пор теряется в догадках, что за орудие такое. Раньше никогда не видел подобных ран. Говорит, похоже на кинжал, но форма не совсем такая. Не кортик, не бандитский нож, не штык. Загадочное, в общем, приспособление.

- Ладно, - сдалась я. – Дело я, конечно, посмотрю, но ничего не обещаю. Я де-ви-ан-то-лог, а не психиатр, понятно? Я не умею заниматься такими вещами! Посмотреть – посмотрю.

Батист пододвинул ко мне две объёмные папки. Между ними лежала плитка хорошего швейцарского шоколада.

- Батист, спасибо, но не надо, - ответила я, отодвигая шоколад. – Я не ем сладкого. Аллергия.

- Я видел, как твой муж покупал тебе пирожные, - глухо отозвался он. – И ты их ела. Научись врать, пожалуйста, - крикнул он, прежде чем с грохотом захлопнуть остеклённую дверь.

3. Воскресенье, 10 марта

Меня разбудило солнце. Оно озорничало и взбиралось по светло-синей стене спальни к потолку. Спальня была именно такой, как я всегда мечтала: просторной, светлой днём и уютно-тёмной ночами. Стены оклеены светло-синими с серебром обоями под шёлк, с лепного потолка свешивается небольшая итальянская люстра, которой мы почти не пользуемся. Обычно вечером мы зажигаем симпатичные ночники в виде кошек на прикроватных тумбочках, и они отбрасывают смешные косые тени на тёмно-синее покрывало. С моей стороны у кровати стоит туалетный столик с зеркалом в резной оправе, у противоположной стены – большой гардероб с зеркалом на всех дверцах.

Я лежала и смотрела на медленно двигающийся луч. Наконец, мне надоело валяться в постели, я лениво встала и отправилась в ванную при спальне.

Ванная в тон спальне отделана серо-голубым кафелем. Сквозь маленькое узкое окошко мне был виден кусочек двора, залитый талой водой. В воде возились малыши. Было явно теплее, чем вчера. Я полила пышный папоротник, который висел над раковиной, пока в ванну набегала вода, выбрала пену с освежающим запахом мяты и с удовольствием вытянулась в ванне. Я не знаю, сколько я нежилась в горячей воде. Может быть, полчаса, а может быть, и все два.

Когда я вышла на кухню, закутанная в голубой махровый халат, щедро намазанная питательным кремом, выяснилось, что я ничего на завтрак в доме нет. Вчера я ничего не купила. На улице было так холодно, что я, доехав на трамвае до остановки «Цирк», от которой до моего дома было рукой подать, пошла прямиком домой.

Пришлось смыть крем, наскоро высушить волосы, выпить какао для бодрости и одеться. Я не стала даже краситься – влезла в старые джинсы, в которых мы с Жаном обычно выезжали на пикники, накинула пуховик прямо на водолазку, заколола волосы на затылке и, закрыв дверь на один замок, выбежала на улицу.

До булочной было всего два квартала: один по Башенной, второй по Колониальной. Можно было, конечно, купить уже нарезанный хлеб в упаковке в магазинчике на углу Виноградного и Церковного, но я очень хотела свежего багета. В булочной я встретила мадам Климо, которой однажды помогла образумить сына-подростка. Мы немного поговорили, и я, взяв под мышку багет и пачку шоколадного печенья, пошла по направлению к дому. Конечно же, пришлось заглянуть в магазинчик на углу: купить молока, колбасы, сыра, рыбных консервов и мяса на вечер.

Наконец я вошла в парадное. Нужно было проверить, не пришли ли счета, и я умудрилась, перекладывая пакеты из руки в руку, открыть почтовый ящик. На дне белел конверт. Сначала я думала, что это какое-нибудь приглашение для Жана, но на конверте без марок и штемпелей было напечатано моё имя. «Анн Мари Фамин». Я сунула конверт в карман пуховика и пошла наверх.

Дома я, первым делом, подкрепилась бутербродами и какао. Потом мне позвонила Ирен, моя старая подруга. Ирен попросила меня найти для неё «Испанскую балладу», и мне пришлось перевернуть все книжные шкафы в гостиной вверх дном. Как обычно, книга оказалась во втором ряду верхней полки последнего шкафа. Про письмо я вспомнила, только когда решила выстирать белые перчатки и залезла в карман пуховика. Я распечатала конверт, и первые же строчки, бросившиеся мне в глаза, заставили меня вздрогнуть. Я привожу здесь это письмо.

Первое письмо Атчемского убийцы мадам Анн Мари Фамин

От кого: От Атчемского убийцы

Кому: мадам Анн Мари Фамин

Дорогая Анн Мари!

Вы будете удивлены и, возможно, даже испуганы, получив это письмо. Не пугайтесь, дорогая Анни! Можно, я буду Вас так называть? Ведь, если бы я хотел Вас напугать, мог бы поступить гораздо менее красиво. Но я пишу Вам, поскольку вижу в Вас недюжинный ум, оригинальность и видение прекрасного.

У каждого из нас свои представления о прекрасном, но наши с вами определённо совпадают.

С уважением,

Атчемский Убийца.

Я едва смогла сложить письмо – пальцы не слушались меня, а в животе липким холодным комком свернулся страх.

Двумя часами позднее

Я сидела на полу в гостиной, окружённая психологическими справочниками и чашками из-под какао. Наверное, у меня внутри плескалось маленькое море какао, однако обычное расслабление упорно не приходило. На жемчужно-серых стенах под потолком уже стали сгущаться чёрные тени, венчающие короткий зимний день. Горело только бра, и его свет отражался в стеклах книжного шкафа, выхватывая из темноты корешки Гомера и Достоевского.

Рядом со мной на толстом ковре лежала трубка радиотелефона и блокнот, в котором Жан записал свои координаты. Его не было в гостинице, мобильный выключен – видимо, шло совещание. Я совсем не собиралась рассказывать мужу о письме, мне просто хотелось послушать его успокаивающий голос. Я ушла в спальню, оставив на полу чашки и книги. По пути взяла с полки толстую тетрадь в синей обложке – дневник мужа, который он показал мне после свадьбы. В спальне я выключила свет, оставив только кота на тумбочке. Открыла дневник на дате «22.09.19..» и начала читать.

Запись из дневника Жана Фамина

«22.09.19..

Такие дни нужно отмечать в шикарных ресторанах винами старше тебя самого. Но если ты всего лишь первокурсник Атчемского Университета, живёшь в маленькой комнате общежития, где потолок жёлт от протечек, а пол из полуистёртых крашеных досок, то можно отметить его тарелкой картофельного пюре с луком и рыбным битком, который внутри не прожарен из-за того, что конфорка нужна была твоему другу. Однако разве стоит об этом!

Сегодня с утра я встретил девушку. Она совсем не похожа на тех пошловатых толстушек, с которыми я учился в школе, не похожа на «девиц», которых было полным-полно во всех барах и кафе нашего города после наступления полуночи. Она, впрочем, не имеет ничего общего и с теми напыщенными девицами из Атчема, которые живут в многоэтажках и строят из себя великих судей и адвокатов. Она не похожа вообще ни на кого.

Её зовут Анн Мари, она студентка психологического факультета Атчемского Университета. Я увидел её, когда шёл по Парковой набережной от общежития. Она повернула с Башенного моста, и некоторое время шла впереди меня. Я обратил внимание на неё, может быть, потому, что она была одета в чёрное пальто, чем-то похожее на шинель, вокруг шеи повязан красный палантин, а очень светлые волосы были распущены по плечам. Замечательная – вот это слово подходит к ней больше всего. Анн Мари шла достаточно быстро, одной рукой зажимая чёрную папку под мышкой и придерживая ремень чёрной почтальонки через плечо, а второй не спеша перебирая прутья парковой решётки. Шагала она размеренно и немного более чётко, нежели это полагается девушке, но и в этом была какая-то смутная прелесть. Однако, вполне возможно, что всё это я придумал сейчас, а в ту минуту меня привлекло нечто другое.

Так ли, иначе ли, но на углу набережной и Университетской дороги Анн Мари выронила папку. Большие белые листы с типографским текстом разлетелись в разные стороны, а девушка, растерянно всплеснув руками, бросилась их собирать. Я нагнал её, опустился на корточки и тоже начал собирать листы. Ей повезло, что папка упала не в лужу, а на опавшие листья, которыми была засыпана почти вся дорога.

Когда все бумаги были собраны, девушка ловко (я бы не сказал «грациозно», это была скорее, ловкость кошки, нежели грация антилопы) поднялась, оправила пальто, откинула со лба волосы, и тут я впервые заглянул в её лицо.

Она не была красива, как древнегреческая статуя. Более того, она не была красива, но мне кажется в эту минуту, что это лицо, и эти губы, говорящие мне слова благодарности, я запомню на всю жизнь. И эти удивительные глаза – синие, чистые, глубокие. И эти чувственные, в то же время по-детски припухшие губы. И немного более круглые, чем положено канонами красоты, щёки. Однако, все вместе эти черты, более подходящие, казалось бы, разным женщинам, выглядели просто удивительно. Она красива, удивительно красива, когда улыбается и когда задумывается.

Крёстная сила, я противоречу сам себе! Однако же, сегодня я встретил женщину, о которой мечтал всю жизнь...»

Я лежала в полутьме, вытирая невольно навернувшиеся на глаза слёзы. За окном начиналась капель, в водосточной трубе звенело и клокотало что-то, как будто у весны на кухне варилось что-то вкусное и свежее. Я оперлась на другую руку и продолжила читать.

«... Мы пошли рядом. Я нёс в руках несколько листов, намокших по краям, помахивая ими, чтобы быстрее высохли. Она тоже несла листы, опять прижимая к боку папку. Она была из Атчема, жила где-то на набережной, в доме, где галантерейный магазин. Я рассказал ей про общежитие, про лавку, где мы покупаем биточки и концентрированное пюре, про свой родной город. Наверное, никогда раньше я столько не разговаривал. Хотя вру, конечно, разговаривал, но никогда раньше меня не слушали с таким интересом.

Она лишь изредка вставляла два-три слова, задавала вопрос. Остановились мы только один раз. У входа на Городское кладбище. Там стоят две скульптуры, и Анни подвела меня к ним.

- Смотри, это Плакальщицы.

- Кто? – не понял я.

- Плакальщицы. По идее, они плачут по найму, но эти фигуры, видимо, изображают родственниц покойного. Мне кажется, это мать и дочь.

Казалось, она ждала ответа, но я молчал.

- Похоже на то? – ещё раз спросила она.

Я пожал плечами.

- Во всяком случае, на мою мать она точно не похожа. Моя мама моложе, она коротко стрижётся и носит брючные костюмы, - попытался отшутиться я. – А на твою?

- У меня нет матери, - бесцветным ровным тоном пояснила она. – Она погибла. Женщина, у которой я живу, даже не жена моего отца.

Я остолбенел на минуту от такой откровенности, но тут же выдавил:

- О, Анни, мне очень жаль.

- Не надо, - отмахнулась она. – Достаточно этого кушано. Ты её не знал, я её забыла. Вот и всё.

Я молчал.

- Тебе они нравятся? – вдруг спросила она. – Только честно.

- Не знаю, - ответил я. – Что тут может нравиться...

- Тебе, наверное, нравится конный памятник на Главной площади? – спросила она очень серьёзно, но в глазах сияли озорные искорки.

- Нравится, - честно отозвался я. – Такая махина.

- Мне тоже, - вдруг сказала она. – В детстве я звала его дедушкой, и рассказывала ему, если меня обижали. А сейчас... Я становлюсь похожей на этих плакальщиц – тоже плачусь всем.

- Не всем, - сказал я, уязвлённый её недоверием. – И я умею молчать.

- Прости, - тихо ответила она. – Я ведь не хотела тебя обидеть. Просто про плакальщиц не расскажешь самим плакальщицам. А разговаривать в восемнадцать лет с памятником на главной площади как-то непринято.

И она пошла вперёд, чертя пальцем по ограде. Всю оставшуюся дорогу мы говорили исключительно об учёбе. Потом разошлись: она у котельной пошла к основному зданию, где занимались психологи, а я, шурша листьями, направился в сторону серого каменного здания, где помещался наш факультет...»

На этих словах я почувствовала, что у меня слипаются глаза. Я отложила тетрадь, погасила ночник и почти мгновенно заснула.