Гибкость
Помня об обещании дочери быть поздно, Шерлок и сам не торопился домой. Они с Джоном выследили подозреваемого по делу о краже коллекции жемчуга из одного уважаемого дома и вызвали Лестрейда. Они дождались инспектора, убедились, что преступник пойман и доставлен в тюрьму, но ехать на допрос отказались. Шерлок мог не торопиться, но хотел вернуться раньше Одри. На всякий случай — и чтобы заявить об отсутствии у дочери дисциплины. Джон тоже мог не спешить, но допросы в Скотланд-Ярде — мероприятие долгое, и лучше это время провести у Шерлока за обсуждением другого дела — убийства владельца антикварной лавки (его аккуратно насадили на арбалет, который держала статуя в латах), чем наблюдать за попытками команды инспектора разговорить преступника.
Напарники быстро добрались до жилища Холмсов — почти центр Лондона был на удивление спокоен.
Одри дома ещё не было. Шерлок недовольно вздохнул, а на немой вопрос Джона ответил: «Девочки. Радуйся, что Роузи ещё не интересуется отношениями, Джон». Ватсон только посмеялся: ему казалось, что до этого времени еще вечность и несколько лет сверху. Наивный.
— Ты голоден? — Предположил Шерлок не как гений дедукции, но как вежливый хозяин. — Если учесть наши с Одри аппетиты, нам не осилить этот холодильник к возвращению Эдит.
— Есть шотландский рулет? — Джон точно знал ответ.
— Идем, — Шерлок позвал доктора за собой на кухню и предпринял еще одну попытку распознать среди разнообразия еды конкретное блюдо. — Вот он! — Победно объявил Шерлок и достал на вид плотный кусок фольги.
Джон доедал ужин и вникал в рассуждения Шерлока, это было увлекательно. Доктор знал, что сейчас он заменяет детективу искусственный череп, которому можно рассказать самую бредовую или гениальную догадку. Его вполне устраивала эта роль, как незаменимый напарник он выступит в полевых условиях — его звездный час еще придет. Теоретическую сторону расследования лучше полностью доверить Холмсу.
— Если бы мне предложили: интереснейшее дело где-то в Арабских Эмиратах или вот это каждый день на ужин, я бы хорошо подумал, что выбрать. — Джон вдруг разоткровенничался, очевидно устав от бубнежки Шерлока. — Мне кажется, это, — доктор слегка постучал вилкой по тарелке с остатками еды, — повод чаще бывать дома.
— Убивать таким нелепым и показушным способом стоит из мести или извращенных понятиях о прекрасном. Что ты сказал? — Шерлок глубоко ушел в себя, но связь с миром, кажется, не потерял. Он бросил взгляд на доеденный ужин и ответил: — Эдит готовит редко. Разве что утереть нос Майкрофту, когда он наведывается. Или оставить напоминание, что она тут хозяйка и единственная женщина. Как теперь, когда она уехала, — раздраженно подытожил Шерлок. — Не отвлекай. О чем я говорил? Вычурное убийство...
Джон не стал отвечать, бесполезно. Из всех подарков Эдит больше всего радовалась какой-нибудь интересной мелочевке для кухни: необычной формачке для печенья (в прошлый раз Мэри дарила ей силиконовые формы скелетов динозавров) или красивой супнице в форме тыквы. Но какой смысл использовать это все для одной себя? Шерлок ценил еду за питательность, а подача его не заботила, как и новые вкусовые новинки. Джон подумал, что Эдит скорее рада приходу Майкрофта, потому что это повод достать лучший сервиз и поехать на рынок на другой конец города. И все эти упоминания «мы едим в кафе, это экономит время» или «бросьте, Шерлок любит меня не потому, что я хорошо стою у плиты» - глупости. Кулинарному виртуозу жить с Шерлоком так же трудно, как художнику с тем, кто не переносит запах растворителя и масляной краски.
Холмс продолжил строить новую теорию, иногда замолкая, иногда выкрикивая отдельные слова и фразы, пока Джон убирал за собой кухню.
Внезапно дверь в коридоре скрипнула, а после раздался оглушительный хлопок, из которого вырвался раздраженный топот, который поступательно нарастал, пока не ворвался в кухню.
— Папа! — Одри явилась вслед за своим возгласом, оглушившим всю кухню. На щеках были остатки подтеков черной туши, которые она пыталась убрать, но делала это явно на бегу, не смотря в зеркало.
— Тихо! — моментально ответил Шерлок.
После недолгой паузы, младшая Холмс закрыла дверь и убежала, хлопнув дверью то ли ванной, то ли своей комнаты.
Шерлок на секунду поднял глаза на дверь, но после вернулся к своим думам, держа руки в молитвенном жесте.
— Шерлок, я думаю, что-то случилось, — сказал Джон через какое-то время.
— Ты о чем? — Удивился детектив. Доктор поймал тот момент, когда Холмс был ближе к нашей реальности, чем к своей.
— Одри вернулась, и у нее истерика.
— Она дома? — Шерлок вытащил телефон проверить время. — Начало одиннадцатого. Поздновато для Лондона, я прав?
— Она вернулась минут двадцать назад. Для старшей школы — нормально.
— Могла позвонить, — недовольно заметил
— Скорее, позвонить должен был ты. Наверное, — добавил Джон неуверенно. — Ты бы проверил ее. Она плакала.
— Да? Я думаю, она уже успокоилась, Джон. - Предположил Шерлок.
— Наверное. Думаешь, надо тогда ее проверять? — Задумался Ватсон.
— Может, просто потревожим ее зря? Вдруг она успокоилась, а если спросить, что случилось, снова заплачет? Как бы ты поступил?
— Розамунд пока не пугает меня внезапными истериками. Но если что, обычно разбирается Мэри.
— Да, я просто не вмешиваюсь — и все. Эдит всегда знает, что делать. Стоит написать ей?
— Плохая идея, — покачал головой Джон, и Шерлок согласно вздохнул. — Так ты проверишь? — Спросил Ватсон после недолгой паузы.
Шерлок не мог провалиться в первый же день своего единоличного родительства. Его пугали женские слезы и истерики. Как и Джона, как и Майкрофта — абсолютно нормальное явление. Но какое дело до этого было Одри, когда она лежала одна в темной комнате, проверяла телефон на предмет новых сообщений и всхлипывала, отвернувшись к стенке. Такие моменты остаются в памяти ощущением одиночества и ненужности, а не забавной растерянностью гения дедукции перед подростковыми неурядицами. Но Шерлок отважился.
Детектив постучал в дверь дочери. Она не открывала, и отец почти счел долг выполненным («Ну, сама не хочет говорить»), но почему-то решил войти без приглашения.
В комнату прокралась скромная проталина света из гостиной. Она сначала упала на угол, где стоял письменный стол, потом стала шире и почти добралась до кровати Одри, но детектив вошел в комнату и закрыл дверь. Было темно. Младшая Холмс не среагировала на появление отца, но было слышно, что она плачет.
Люди часто начинают плакать сильнее и громче, когда понимают, что у них появились зрители. Их начинают жалеть, а они отмахиваются — сами не знают, зачем. Ведь поддержки, жалости и любви им хочется по-настоящему. Им протягивают руку помощи, а страдальцы продолжают набивать себе цену. Может, из гордости или желания показать, насколько велико их горе.
Одри много думала, почему так злобно язвила в ответ соседке Китти, если та хотела оказать ей поддержку, и почему продолжает отпихивать маму, когда та пытается ее утешить. Одри решила для себя, что делает так по сентиментальной причине: она хочет, чтобы человек, вторгающийся в территорию ее боли, доказал, что она действительно ему важна. «Да, я тебя отталкиваю. Да, я кричу, что мне никто не нужен, но пожалуйста, не верьте мне. Прошу, борись за меня, не бросай. Пожалуйста».
Детектив не ожидал, что его дочь закроется от него так сильно. Она долго молчала вместо ответа на вопрос, что случилось, а потом злобно крикнула, чтобы Шерлок убирался вон.
Все люди эгоисты, даже самые близкие. Мало кто станет терпеть, когда его отпихивают и осыпают проклятиями. И как бы не хотелось страдающему почувствовать, показать, что за него борются — он получает не крепкие объятия поддержки, а слова вроде: «Все тебе не так, все не эдак, я не знаю, что тебе говорить» и «Давай, плачь дальше, ну тебя».
Но Шерлок этого не сказал. Он трижды просил Одри успокоиться, трижды выслушивал, как она его прогоняет, и все три раза оставался рядом. От ступора и растерянности. Всю жизнь он защищал Лондон, Англию и общественное спокойствие, но не Одри.
—Ты не слышал? Уйди!
— Нет.
В комнату заглянул Джон и тихо сказал, что ему пора. Шерлок молча покивал.
— Иди с ним! Куда вы там собирались. Давай, иди! — Крик Одри ударялись о стену, в которую она уткнулась носом.
— Мы закрыли дело. Лестрейд прислал смс, что преступник согласился на сделку. Я не уйду, — спокойно говорил Шерлок. Сесть на кровать и погладить дочь по голове он не решался.
Послышался щелчок входной двери. Ватсон ушел, и Одри будто стало легче. Нет больше постороннего человека, которому ни к чему видеть и слышать ее слезы. Ватсоны были близкими друзьями, очень близкими. Но Одри немного смущалась Джона и уж точно не хотела, чтобы он видел ее красное опухшее лицо и слушал историю, которая за этим стоит.
— Одри. Если ты не расскажешь, что случилось, я не смогу помочь.
— Ты не понимаешь, — протянула Одри. — Ты не сможешь помочь. Ты никогда, — она перешла на крик, — никогда не помогал.
Холмс с силой ударилась лицом в подушку и закричала. Протяжная гласная растворилась в перьях, а матрац принял на себя несколько неуклюжих ударов.
— Хорошо. Злиться — это лучше, чем страдать. Злость — это активное состояние.
— Уйди!
— Нет.
— Уйди! — Выпалила она снова. — Уйди! Уйди! Уйди! — Повторяла Одри. — Ты меня бросил! Бросил! Я была не нужна. Никому не нужна. Ты меня стесняешься!
— Нет!
— Тебе противно, что у тебя такая дочь. Не ври! Не ври мне! Я знаю! Знаю! Глупая, некрасивая, слабая. Сослал меня подальше, чтобы я не позорила тебя! Перед самим собой не позорила.
Шерлок решительно не знал, что ему делать. Свои оглушительные взрывы эмоций он переживал неосознанно. Он вновь почувствовал себя беспомощным, как тогда в машине, когда у Одри болело ухо, а он не мог ничего сделать.
Майкрофт всегда говорил, что Шерлок не создан для семьи, и детектив никогда не верил словам брата. Он старался воплотить все то, что входило в понятие хорошего мужа и отца. Он брал неинтересные дела, приносившие большие доходы, чтобы Одри не чувствовала себя неловко в компании одноклассниц, а Эдит могла тратить свою зарплату на себя. Привык ходить с женой в рестораны и даже изображал дружелюбие в компании ее коллег. Он подозревал, конечно, что этого недостаточно, но пока ему не бросали это в лицо, казалось, все в порядке.
Ноги Шерлока стали ватными. Он сам не понял, как заставил себя сесть на кровать дочери и положить руки ей на плечи. Одри стала успокаиваться.
***
Одри выбежала из Ковент-Гардена в ярости и с мокрыми глазами. Ей стало нехорошо - толстые стены здания XIX века не давали внутренним помещениям нагреваться, а неожиданная лондонская жара стала сильнее.
«Ненавижу его! Ненавижу!» — цедила Одри сквозь зубы и смахивала слезы. Она шла, сама не зная, куда. Боу-стрит была ей едва знакома — в театр она добиралась либо от ближайшего метр (если на репетицию к Джиму) или на такси (если на концерт).
Становилось жарче, и кардиган, добавлявший образу романтичности, как казалось Одри, стал липнуть к плечам и спине. Она маршировала по улицам мимо магазинов для танцоров, дорогих кафе-кондитерских и стягивала мешающую кофту, пытаясь на ходу запихать ее в рюкзак.
Младшая Холмс смогла почти полюбить балет. Концертный зал Ковент-Гардена был красным, и это ужасно не шло Лондонскому театру. Сидя там на репетициях Джима, Одри всякий раз думала, что возможно ее ненависть к балету берет начало в нелюбви к этому аляповатому залу. Она почти забыла ту историю с балериной, которую Шерлок, вечно скупой на комплименты своей дочери, назвал красавицей. Одри не помнила деталей, но это неприятное чувство сидело в ней глубоко и давно начало пускать корни. Балет и балерины заставляли ее чувствовать себя некрасивой.
На спектаклях Джима, если он выступал в паре с балериной, она шипела: «Зачем она его трогает», это заставляло Эдит хихикать. Балерины — этим дамочкам Одри не доверяла.
Но Джеймс сам не добавлял ей уверенности в себе. Не со зла, наверное. Он начинал заниматься с раннего утра и привык себя не щадить. Он подшучивал над Одри за ее леность и нелюбовь к физическим нагрузкам, но она отвечала, что родилась уже совершенством. Конечно, она так не считала. Когда-то ей не помогли разглядеть в себе все прекрасное, и Холмс не могла отыскать это в своем отражении или на фотографиях, как ни пыталась. А любые слова Джима она маркировала как «Он типа мой парень, ему положено так говорить». Потому что настоящие красавицы тянут носочек и садятся на шпагат с резиновой растяжкой.
«Давай, выходи к нам на сцену» — звали артисты, друзья Джеймса. «Попробуем потянуть носочек», «У тебя балетная стопа, некоторые такую на батарее нарабатывают», «Танец маленьких лебедей разучим».
«Ну же, Одри, я знаю, что у тебя подвижные суставы. Не стесняйся!» - за Джимом она пошла.
Пожалуй, это были самые позорные десять минут в ее жизни. «Это не лебедь, а ворона какая-то», «Ну чуть изящней, ты чего, а?», «Это элементарно - база!», «Джим, ты потратил много времени зря". Все началось с подшучиваний, потом перешло в отдельные громкие смешки, а после вылилось в показательные выступления длинноногих (от вытянутых коленных суставов) барышень.
Джеймс должен был это прекратить, но зачем ждать от мальчишки взрослого поступка? Пройдет время, и Одри поймет, что могла отшутиться или посмеяться в ответ над балеринами, но стоя на большой сцене в окружении людей, которые были будто ожившими статуями греческих богов, она растерялась. Почти забыла, как остра бывает на язык. Это ведь не как ругаться с Эдит. Иной уровень.
Одри все шла и шла по Боу стрит, пока ее взгляд не зацепился за вывеску маленькой кофейни (всего три посадочных места, в остальном — напитки с собой) «Два по цене одного».
Заплатить за четыре какао как за два — в этом есть особая прелесть. Одри планировала за каникулы вдоволь насладиться шоколадом, и этот день — жаркий, нелепый, когда пить горячее совсем не хочется — почему-то подошел больше других.
«Напилась какао до блевоты, супер, Одри, именно так должна поступать изящная леди, молодец» — подумала Холмс и купила еще кусок трапезьена, любимого тарта Бриджит Бардо. Его она взяла с собой и съела в кино, пока другие шуршали попкорном.
«Как же я его все-таки ненавижу» — пронеслось в голове, когда до дома Шерлока Холмса оставался один поворот.
***
— И? Это все? — Спросил Шерлок, когда Одри закончила сумбурно рассказывать события дня.
— А потом я пошла в кафе. И очень, очень много выпила сахара. И потом еще тарт съела, — вновь захныкала девочка.
— Одри, — покачал головой Шерлок. — Нам не осилить запасы Эдит, если ты будешь есть в кафе.
Одри закатила глаза на манер Майкрофта, но Холмс этого не видел, было темно.
— Спасибо за поддержку, — сказала она с сарказмом.
— Ну, они поступили некрасиво. Я удивлен, что ты пошла на поводу.
— Меня Джим позвал на сцену! Ты что, не слушал?
— Он мне в принципе не нравится.
— Пап! Ты не помогаешь!
Шерлок поднялся с кровати и скрестил руки на груди.
— Джеймс не умеет выбирать друзей. Его поступок говорит о нем многое и...
— Он поступил подло.
— Нет, — покачал головой Шерлок, — не подло. Подлость предполагает умысел, а у него его не было. Он поддался влиянию общества — большинство людей бы поддалось. Наверняка там был кто-то, чье мнение важно для Джима. А может, ты преувеличиваешь? Ты часто жаловалась на девочек из школы, а на самом деле все было не так драматично.
— Спасибо, пап. Ты сделал все, что мог.
— Одри, — выдохнул Шерлок.
— Все, что мог. Оставь меня в покое, пожалуйста.
Детектив потоптался на месте. Он думал, что Одри сейчас опять взорвется в эмоциях, но она тихо лежала, отвернувшись к стенке, и уже даже не всхлипывала.
— Как же все было просто, пока ты не родилась!
Шерлок ушел в спальню и наклеил сразу три никотиновых пластыря, припрятанных как раз на такой случай.