Пролог: Последний Занавес для Макбета
Лондон. Октябрь 1897 года. Ночь впитывала город, как чернильное пятно в промокашке. Туман, не просто влажный, а плотный, как похоронный саван, окутал улицы Сент-Джайлса, цепляясь за кирпичи почерневших от копоти зданий, замерзая алмазными каплями на ржавых решетках. Газовые фонари боролись с этой серой хмарью, отбрасывая неясные, колеблющиеся ореолы света, которые лишь подчеркивали бездонную темноту переулков. Воздух был пропитан запахом сырой земли, угольного дыма, конского навоза и чего-то еще... чего-то металлического, острого, что щекотало ноздри - запах страха или крови? В такие ночи Лондон дышал, как старый, больной зверь, а его обитатели спешили по домам, кутаясь в пальто и тревогу.
Величественный, но слегка обветшавший фасад Театра «Альгамбра» возвышался над улицей, как замок из кошмара. Его псевдомавританские арки и башенки терялись в тумане, гипсовые львы у входа казались призрачными стражами. Занавес на главной сцене опустился час назад, но жизнь в старых стенах еще не замерла. Где-то в глубине, в лабиринте уборных, мастерских и складов, звенели посудой уборщицы, скрипели половицы под тяжелыми шалами грузчиков, уносивших декорации, и изредка прорывался нервный смех или сдавленный спор.
Именно там, в самом сердце этого храма иллюзий, в личной гримерной звезды «Альгамбры», Артура Ван Дорена, и нашли его. Не просто нашли - обнаружили сцену, столь же тщательно поставленную, как и те, на которых он блистал тридцать лет.
Гримерная была просторной, но сейчас казалась тесной от тяжелой атмосферы смерти. Воздух густо пах дорогим табаком (любимая трубка Ван Дорена, калабаш, лежала на столе, еще теплая), гримом, пудрой, воском для усов и... медной пеной крови. Стены были обиты темно-бордовым бархатом, потрескавшимся по углам, отражавшим тусклый свет единственной газовой лампы с матовым абажуром. Зеркало в тяжелой позолоченной раме, обычно сиявшее, было разбито - паутина трещин расходилась от пулевого отверстия в центре. Осколки стекла, как слезы, лежали на бархатной скамье для грима и на ковре с вытертым восточным узором.
Сам Артур Ван Дорен сидел в своем кресле перед этим мертвым зеркалом. Он был одет в пышный костюм Макбета - темно-синий бархат, расшитый призрачными серебряными узорами, высокие сапоги, плащ, отороченный мехом. Но это было лишь фоном для главного элемента сцены. На его голову была надета корона шотландских королей - не театральная жесть, а великолепная старинная реплика из позолоченного серебра и темно-красных гранатов. Она сидела криво, как будто ее надели в спешке. Лицо актера, обычно полное жизни и театрального пафоса даже в покое, было неподвижным, восковым. Глаза, широко открытые, смотрели в пустоту с выражением немого ужаса и... невероятного удивления. Рот был слегка приоткрыт, словно он замер на последнем слоге монолога.
Но самое жуткое было у него на коленях. Лежала бутафорская голова Макдуффа из последнего акта - восковая, с искусно сделанными стеклянными глазами, закатившимися под лоб, и разинутым в немом крике ртом. Тяжелая, реалистичная. И на ее лбу, прямо между нарисованными бровями, темнела маленькая, аккуратная дырочка - входное пулевое отверстие. Пуля, пробив восковую голову насквозь, вошла в грудь самого Ван Дорена. На его камзоле, чуть левее грудины, расплывалось темное, еще влажное пятно. Кровь тонкой струйкой стекала по роскошной ткани на пол, образуя небольшую, почти черную лужу на персидском ковре.
На полу, рядом с креслом, валялся настоящий кинжал - реквизит для убийства короля Дункана. Его лезвие было безупречно чистым. Ни капли крови