Эспирий

Что-то случилось. Я сразу об этом подумал, когда увидел Синди. Она была встревожена и одновременно напугана. Казалось, будто ее светлое и ясное лицо, каким я его всегда помнил, за одну ночь изменилось до неузнаваемости. В ее глазах читался страх и ничего кроме страха. Зайдя в комнату, девушка поспешно закрыла за собой дверь и прижалась к ней, словно к чему-то прислушиваясь.

Эмили и Ханна проснулись и, находясь в полусонном состоянии, долго не могли понять, что происходит.

– Синди? Почему ты так долго? И где Пол? – наконец, начал задавать вопросы Дилан, но Синди шикнула на него, чтобы он замолчал. Девушка явно чего-то боялась. – За вами следили?

– Когда мы вышли из дома Пола, – начала говорить Синди с испуганными глазами, – нас уже поджидало трое полицейских. Все происходило так быстро, что я до сих пор не понимаю, что произошло.

Наконец, убедившись, что за ней никто не гонится, девушка присела между мной и Диланом, замкнув наш тесный круг, теперь уже состоящий из пяти человек.

– Я не знаю, как мне удалось убежать... Сначала двое полицейских схватили Пола, а другой схватил меня. Пол пытался меня защитить. Он отбивался от них, кричал мне, чтобы я тоже отбивалась как могла, но я была так напугана и в таком оцепенении, что мне сложно было заставить себя пошевелиться. Я не ожидала, что все будет именно так. Они надели на Пола наручники, а я... Мне было так страшно... – Синди не плакала, но рассказывала очень эмоционально, как будто вновь проживая тот самый момент.

– Как же тебе удалось сбежать? – настороженно спросила Ханна.

– Не знаю. В какой-то момент я почувствовала, что державший меня, ослабил хватку. То ли он подумал, что я и так слаба и не в силах ему противиться, то ли он сделали глупую ошибку, но мне удалось вырваться и побежать прочь. Фонари уже не горели, а потому я бежала, сама не зная куда. Он тоже погнались за мной, но потом я уже его не слышала. Я бежала, что есть силы, потому что боялась, что, если он меня догонит... – только теперь Синди позволила себе немного всплакнуть. – Пожалуйста, не осуждайте меня. Я не могла ему помочь. Я бы хотела, но не знала, как именно мне это сделать.

– В такие минуты сложно думать о чем-то кроме как о своем спасении, – сказал я. Мне была знакома такая ситуация. Я тоже убегал от преследователей и помню, что чувствовал в тот момент. – Быть может, это прозвучит слишком эгоистично и, возможно, вы скажете, что нужно помогать товарищу в беде, но в такие моменты внезапно срабатывает инстинкт самосохранения, когда ты начинаешь думать только о своем спасении. Поэтому я тебя не осуждаю.

– Да, – подхватил Дилан. – Главное, что ты в порядке. Мы найдем Пола и освободим его.

Только сейчас до меня дошло, что Пол, лидер Аригрина, находится в руках правительства с тем самым фолиантом, который мы тщательно пытались скрывать от властей. И теперь все наши старания казались мне неоправданными и глупыми. До этого момента я очень хотел, чтобы Пол не забыл о фолианте, чтобы он взял его с собой, а теперь, когда его схватили, я вдруг осознал, что Саммерс как никогда близок к своему триумфу, и теперь, когда фолиант окажется у него, ни Пол, ни остальные участники Аригрина не останутся в живых.

– Это всё ты! – вдруг, ни с того, ни с сего, Синди указала на Эмили. – Я совсем не удивлюсь тому, что это ты причастна в поимке Пола и вообще во всей этой передряге.

– Что? – Эмили была так же ошеломлена услышанным, как и мы все.

– Синди, о чем это ты?

– Посудите сами, всё сходится. Сначала Эмили ушла из Аригрина вместе с Сэмом. Потом Сэм сдает нас Саммерсу, а затем Эмили снова возвращается в Аригрин и теперь нас ищет правительство, когда раньше оно даже не догадывалось о нашем существовании.

– Ну, начнем с того, что вся эта ситуация начала происходить с тех самых пор, как я присоединился к Аригрину, – заступился я за Эмили, но Синди, похоже, совсем не хотела этого слышать. – Ты права, Синди, раньше об Аригрине никто толком и не знал, даже несмотря на то, что однажды вас чуть не поймали. Но проблемы у вас начались именно после того, как я побывал в четвертой локации и стал разговаривать со своим отражением. Так что я не думаю, что во всем нужно винить Эмили. Тем более, я уже с ней говорил на счет этого и могу вас всех заверить, что Эмили не причастна к засаде.

– Почему-то мне в это мало верится, – настаивала на своем Синди. – Кто знает, что у нее на уме и что происходило во время ее отсутствия в Аригрине. Быть может, она стала шпионом, двойным агентом, работающим и на Аригрин, и на правительство.

– Если ты высказываешь такие обвинения в мой адрес, то, наверное, у тебя есть весомые доказательства, подтверждающие твои слова? – в свою защиту заговорила Эмили. – Иначе ты просто решила оклеветать меня.

– Да, Синди, надеюсь, ты можешь объяснить, почему ты так думаешь? – поинтересовался Дилан.

– Я уже всё сказала, – безэмоционально ответила Синди. – Пол находится в руках правительства по ее вине. Как вы этого не замечаете? Вы словно не видите или не желаете видеть очевидных вещей.

– Очевидных вещей? – вскипела Эмили. – Все, что я наблюдаю в последнее время – это твое ревностное отношение ко мне и ко всему, что я делаю. Да, я была не права, когда ушла из Аригрина. Но я уже попросила за это прощение. И все аригриновцы меня поняли. Все, кроме тебя.

На этом разговор закончился. Синди все также оставалась непоколебима и, настаивая на своем, считала, что во всем виновата Эмили. Из-за того, что остальные аригриновцы поддерживали в этом бессмысленном споре Эмили, Синди, оставшись при своем мнении, села в углу, отвернувшись ото всех. Я слышал, как она плакала. Все слышали. И не потому, что Синди делала это специально и хотела показать, как ей больно и одиноко. Нет. Просто в помещении было настолько тихо, что любой звук казался оглушительным и пронзающим.

Мы должны были набираться сил. Нам нужно было спать, чтобы завтра, с новыми силами, попытаться решить, что мы собираемся делать в дальнейшем. Но никакого плана у нас не было.

Как верный хозяин своего карфолла, я был единственным, кто взял металлического друга с собой. Но, к сожалению, зарядка у Икс-35 закончилась, а электричества в старом доме не было, поэтому мы так и продолжали сидеть в темноте.

Все молчали. Не потому, что не о чем было говорить, а потому что никто не знал, чего стоит ожидать от правительства. Лидер Аригрина схвачен властями, а группа без лидера не сможет долго существовать в мире и согласии. Изменения уже видны. Синди обвиняет Эмили, но все остальные не поддерживают Синди. После белой полосы, когда Аригрин снова стал одним целым, сообщество вновь переживает не лучшие времена.

Я мог предположить, что из-за своего характера, Синди не попросит у Эмили прощения так скоро. В чем-то девушка была права. Эмили могла бы стать предателем. Каждый из нас мог бы оказаться предателем.

Не знаю, приходила ли эта мысль в голову кому-то еще, но сейчас я думал об этом как никогда. Да и раньше не было смысла кого-то уличать в недоверии. А теперь все одинаково могли быть как против правительства, так и против Аригрина.

Синди. Никто не знает, что в действительности произошло и почему Пол оказался в руках властей. Мы это знаем по рассказам Синди. Девушка, поведав свою историю, сразу начала обвинять Эмили в предательстве, хотя до этого никто не поднимал этого вопроса. Ситуация снова повторилась, и Синди вновь за что-то взъелась на Эмили. Но я верил Эмили.

Эмили. Об этом я уже думал и не раз. Об этом я уже говорил с самой девушкой. Да, ее уход из Аригрина подорвал отношение к Эмили. Ее возвращение в сообщество еще больше насторожило. И это была оправданная настороженность. Но я верил Эмили, потому что она изменилась. По крайней мере, мне именно так и казалось.

Дилан. Сложно представить его предателем. Он столько делал и делает для Аригрина и меня, что даже сама мысль о том, что этот парень может оказаться противником Аригрина, меня совсем не увлекает. Для меня Дилан наравне с Полом. Два умных человека, которые из кожи вон лезут, чтобы Аригрин оставался нетронутым правительством, поэтому не стоит даже думать о том, что они могут предать своё дело, то, за что столько лет боролись.

Ханна. Я не могу судить о ней и ее мотивах, как, впрочем, не могу судить о действиях других аригриновцев. Для меня Ханна – это мягкий человек со своей непростой историей и судьбой, но которая не стала бы предавать Аригрин. Зачем? Какой ей в том толк и умысел? Она не может и не хочет терять Чарльза, но даже потеряв его, она бы не стала идти против нас, против своих друзей, поскольку она знает, что мы всегда на ее стороне и готовы помочь ей в трудную минуту.

Я всегда стараюсь видеть в людях только хорошее, отчего, порой, оказываюсь легкой мишенью для других.

Я знаю, что я – не предатель. Но другие аригриновцы, возможно, могут думать иначе. Да и все факты говорят о том, что я – ненадежный человек. Я часто лгу им в своих интересах. Но не потому что мне стыдно говорить правду, а потому что тем самым я хочу уберечь их от еще большей опасности, которая, возможно, станет причиной краха Аригрина. Мои недосказанности – это не неуважение к остальным участникам. Это моя извечная позиция – сначала разобраться во всем самому, а потом уже, если проблема действительно может представлять угрозу, я рассказываю о ней другим.

Но это неправильно. Я это знаю. Ведь любую проблему можно решить только сообща, совместными усилиями и действиями. Наверное, мне не хватает смелости признать это. Признать то, что как бы я не старался скрывать все в себе, даже если думаю, что мои знания и опасения незначительны, не стоит себя переоценивать и недооценивать друзей. Ведь когда я рассказал аригриновцам о моем общении с отражением, хоть и неосознанно, но все-таки какая-то часть во мне вздохнула с облегчением, поскольку тот груз, который я носил с собой, упал с моих плеч и та правда, которую я держал в себе, наконец-то была поведана моим друзьям. Нужно уметь говорить правду. Даже если она горька. Потому что сокрытие и утаивание ни к чему хорошему не приводят. И я должен доверять Аригрину, потому что они доверяют мне. Нужно только найти в себе смелости признать это.

Я вижу, как мы все похожи. Я вижу, что мы – части одного целого. Я знаю это. Но теперь, без самой главной части наш механизм остановился. Но мы по-прежнему связаны одной тайной. Мы не можем уйти друг от друга, не можем винить друг друга и предавать свои и чужие интересы. Мы должны бороться. Если не за себя, то за Пола.

Но как бороться, если у нас нет рычагов давления? У Саммерса в плену – Пол; у президента есть армия и люди, которые, пусть и не по своей воле, но пойдут за ним, потому что Законы превыше всего. У нас же нет ничего, кроме желания открыть этим людям правду.

В этой комнате нас было много, но мы как никогда были одни. В этот момент я вновь словил себя на мысли, что каждый из нас похож на Сольгара, не сумевшего найти поддержку остальных. Нас бы никто не стал слушать, а, послушав, никто бы не услышал нашего призыва.

Я в очередной раз вспомнил о Фрэнке. Он осознал важность и несправедливость всего происходящего только в последний момент, когда его жизни угрожала Смертная Казнь. Почему он пересмотрел свое видение того, что творится в Эспирии? Почему он понял, что правительство во главе с Саммерсом – это не добро, а скрытое зло?

Мы не могли убежать, потому что нас могли найти по штрихкодам. Дилан рассказывал, что Система может считывать местоположение эспирийца по номеру его штрихкода, а из всех аригриновцев только я «удостоился чести» быть незамеченным правительством. Но мы не могли остаться, потому что наше бездействие никак не поможет Полу.

На утро я проснулся и заметил, что Дилана не было в комнате. Ханна и Эмили еще спали, улегшись по разные стороны дивана. Синди так и осталась спать в углу, облокотившись на кресло. Теперь в комнате стало светлее и я, найдя какую-то ткань темного-коричневого цвета, накрыл ею Синди, чтобы та не замерзла.

Спустившись вниз я заметил, как Дилан что-то изучал в стене. Комната на первом этаже когда-то была кухней. Здесь все, как и на втором этаже, было старое и ветхое: чайник, стоявший на плите, пыльная хлебница с заплесневелыми ломтями хлеба, тарелки, чашки и остальные кухонные приборы небрежно были разложены на столе и покрыты паутиной.

Подойдя к Дилану, я увидел, как он рассматривал картину высотой в человеческий рост.

– Что это? – спросил он у меня.

На картине был изображен какой-то абстрактный рисунок. Разноцветные капли были рассыпаны по полотну, как будто их случайно разбрызгали. Где-то вдали виднелся силуэт замочной скважины, а сама по себе картина напоминала тоннель, ведущий прямо внутрь замочной скважины.

– Искусство, – с улыбкой сказал я.

Я помнил картины на выставке Марка Эткинса, но ни одна из них не могла сравниться с этой сумбурной игрой красок. Хаотичность цветов, присутствовавшая в этой картине, была совершенно несопоставима с творчеством Эткинса, полагавшегося на свой изысканный вкус.

– Что ты здесь видишь? – задал мне вопрос Дилан, который поставил меня в тупик.

Немного подумав, я ответил:

– Надежду.

– Надежду? – переспросил Дилан, явно не ожидавший такого ответа.

– Да. Несмотря на то, что эти разноцветные капли так разрозненны между собой и каждая, возможно, несет в себе свой посыл и историю, я вижу путь, уходящий далеко-далеко. В этой замочной скважине есть выход. Я это знаю. Но капли не стремятся попасть внутрь замочной скважины. Они – всего лишь указатели.

– Тогда почему «надежда»? – все еще не понимал Дилан.

– Потому что с надеждой то же самое. Все, что окружает нас, все, на что мы обращаем внимание – это все те же разноцветные капли, но они не преграждают нам путь, хотя мы упорно стараемся этого не замечать. Они указывают на него, создают его, прокладывают дорогу в замочную скважину. Нам остается только открыть дверь и узнать, что за ней. А потому, нужно надеяться на то, что за замочной скважиной действительно существует выход.

– Из тебя бы получился неплохой философ. Кажется, ты и правда особенный, – с улыбкой произнес Дилан после короткого молчания.

– С чего это вдруг?

– Ты видишь то, что другие не замечают. Не знаю, кем ты был в прошлой жизни и каким ты человеком хотел стать, но я вижу в тебе потенциал. Ты смотришь на мир по-другому, наверное, потому что ты знаешь и помнишь его другим. Тебе есть с чем сравнивать. Иногда ты мне напоминаешь Пола.

– Разве?

Такого сравнения я не ожидал. Я не чувствовал себя лидером, а именно таковым я считал Пола. Я знал, что не могу повести за собой людей. Пол придумывал такие вещи, которые мне бы никогда не пришли в голову. Я не был на него похож.

– Пол тоже видит все иначе, не так, как мы, поэтому он придумывает все эти свои изобретения. Он – творческий человек, погруженный в науку. А наука – это тоже искусство. Искусство создавать что-то новое, неизвестное другим. Именно поэтому Пол был и остается для меня примером для подражания. Как ты, наверное, уже смог заметить, он всегда что-то мастерит, выдумывает, записывает. Он хочет создать что-то стоящее, такое, что изменит мир.

– Но ты тоже не промах, – подметил я. – Ты – гений программного кода. Ты ведь тоже занимаешься таким делом, которое не каждому придется по душе. Но, несмотря на то, что это твоя работа, твой хлеб, это приносит тебе удовольствие. Я считаю, что это прекрасно – заниматься всю жизнь тем, что тебе нравится.

– Я знаю, что ты не виноват в том, что происходит.

– Я подвергаю вас опасности. Не будь я частью Аригрина, этого всего бы не было. И Сэм был бы жив, – мы уже давно не говорили о смерти Сэма. Казалось, это было так давно, что все должны были смириться с мыслью, что его нет. И мне не хотелось думать о нем. По крайней мере, не сейчас.

– Ты не должен винить себя в смерти Сэма. Это был его выбор.

– Почему ты не винишь меня? Ты знал его дольше, чем меня, но продолжаешь защищать и беспокоишься обо мне.

– Я сам задаю себе этот вопрос каждый раз, когда говорю с тобой. Извини, если я буду прямолинеен, но твое появление в Аригрине не вызывало у меня особой радости.

Я это знал. Знал, что не все аригриновцы были рады видеть новичка в своей компании. Только Синди и Пол приняли меня сразу.

– И не потому, что ты мне не понравился или еще что-то, – продолжал Дилан. – Просто это было странно. Странно, что после всего, над чем корпел Аригрин, мы ни на шаг не приблизились к нашей цели. А, когда появился ты, дело сазу же сдвинулось с мертвой точки.

– Только не для Сэма, – настаивал я на своем.

– Я не испытывал к нему особых симпатий, да и явных дружеских отношений у нас тоже не было, но с твоим появлением Аригрин получил больше, чем потерял.

Это прозвучало слишком жестко. Даже для Дилана.

– Странно, но даже несмотря на то, что мы умерли, мы все еще способны распоряжаться своими жизнями, – сказал Дилан. – У Сэма был выбор. Как и у каждого из нас. И он выбрал смерть.

– Сэм не хотел умирать. Он говорил мне об этом в одной из локаций.

– Но это не он тебе говорил, а ты сам...

Как бы парадоксально это не звучало, но Дилан был прав. Возможно, судьба действительно дает нам второй шанс для того, чтобы что-то изменить. Может быть поэтому эспирийцам проще ничего не помнить и начать жить заново, по-другому.

– Ну а что ты здесь видишь? – решил я перевести тему, показывая на картину.

Дилан еще раз внимательно посмотрел на рисунок, погрузившись в его изучение.

– Я вижу шифр, послание, сочетание нулей и единиц. Эти разноцветные брызги для меня – не более чем последовательность кодов.

Странная вещь – искусство. Люди смотрят на одну и ту же картину, но каждый видит что-то свое, отличное от мнения и видения другого.

– А это что такое? – я опустил свой взгляд на пол. Под картиной образовалась небольшая горстка земли словно вывалившаяся из-под картины.

Мы с Диланом принялись отодвигать картину. Она оказалась слишком тяжелой. Наконец, отодвинув ее настолько, чтобы можно было разглядеть, что скрывается за ней, мы были удивлены тем, что увидели. За картиной находился проем, словно тоннель, который вел глубоко вниз.

– Нужно разбудить девочек, – сказал Дилан и поспешил подняться на второй этаж. Сонные, Ханна и Эмили вошли в комнату. Позади них, дрожа от холода и укутавшись в темно-коричневую ткань, стояла Синди.

– Это тоннель? – первая спросила Ханна.

– И куда он ведет? – тут же поинтересовалась Эмили.

– Мы не знаем. Только что его нашли, – ответил Дилан.

– Нам все равно нельзя здесь долго находиться, – сказал я. – Быть может, стоит спуститься, и посмотреть, что находится внизу, чем оставаться здесь и бездействовать?

– Разве это не опасно? – поинтересовалась Синди.

Но все проигнорировали слова Синди. Дилан взял со стола керосиновую лампу, но, не сумевши ей воспользоваться, доверил это дело мне. Возле плиты я нашел коробку со спичками и на мое удивление они все еще были пригодны для использования. Зажегши лампу, я первым вошел в тоннель, освещая путь друзьям.