Black heart
С самого детства каждый слышал, что злым быть плохо, что нужно помогать слабому, быть благородным и бескорыстным. Нам говорили, что добро непременно побеждает, а злодей никогда не бывает счастлив, он получает лишь порицание и ненависть. Дети слушают россказни родителей, мечтая быть такими же, как прекрасные принцессы или отважные принцы. Да только в замках живут не наивные бескорыстные девочки и смелые рыцари. В замках живут опасные драконы, жестокие короли и безжалостные королевы. Здесь нет места добру и прочим выдумкам. Здесь лишь суровая реальность. И в этой реальности Чонгук не король, не дракон, он – Бог. Бог смерти, жестокости и власти. Ему в этом городе, в этой стране подвластно всё, жизнь любого прохожего зависит лишь от его настроения; ему поклоняются, приносят жертвы, ему верно служат и возлагают похвальные оды. Он как чума – от него не спрячешься, как пожар – уничтожает всё на своём пути, как вечная ночь – своим приходом гасит солнце. И, по закону жанра, должен же быть отважный герой, который сможет его победить. Вот только незадача – Бог непобедим. С самого детства каждый слышал, что злым быть плохо, что нужно помогать слабому, быть благородным и бескорыстным.
С самого детства Чонгук слышал выстрелы, предсмертные хрипы и наставления бороться за свою жизнь любыми методами. У него было всё: любящие родители, вдоволь игрушек и друзей, большой светлый дом и... знание, кем ему следует стать. Он рос, зная, что отец занимается явно не продажей конфет и уж точно не поставкой игрушек в магазин перед рождественскими праздниками. Он рос, зная, что должен превзойти отца, чтобы устоять на ногах во взрослой жизни. Он рос, зная, что нет в этом мире ни добра, ни чести, ни справедливости. Всё в этом мире достаётся сильнейшему, тому, в чьих руках власть. Ещё будучи ребёнком Чонгук решил – власть никому не отдаст. Даже собственному отцу.
— Если ты не обрадуешь меня, то лучше сам выпусти себе пулю в висок, — хрипит мужчина ранним утром в трубку. Он, словно наевшийся питон, развалился в ворохе одеял и, всё ещё пребывая в полудрёме, наслаждался бликами первых солнечных лучей над городом. Его городом. Какое же пьянящее чувство, сколько с ним не живи – не теряет своего вкуса.
— Тогда тебе нужно запастись складом пуль. Наш товар час назад попал к военным, а партнёры получили партию оружия с грифом министерства.
Пластиковый корпус противно скрипит во вмиг усилившейся хватки, ещё немного и мобильный разразится жалобным треском. Над мужчиной сгущаются тучи, воздух нагревается, собеседник уж точно слышит, как таймер его жизни включается. Это нереальный провал, исторический, можно сказать. Чонгук дышит тяжело, не говорит ничего, ярость на цепь сажает, кровавое марево перед глазами разгоняет. Он глаза прикрывает, уже чувствует, как под руками в последний раз пульс виновного бьётся, как в воздухе металлический запах крови разливается, как эхом разносится звук от выстрела.
Один... второй... третий... Их много, они, словно трель, сливаются в один нескончаемый поток, ласкают слух и дарят безжалостной душе наслаждение. Его не отвлекают, не торопят, знают – чревато. Собеседник в дыхание вслушивается, знает, когда продолжать следует.
— Партнёры разочарованы, я уже перевёл на их счета двойную сумму стоимости товара. Наш информатор с министерства передал, что началось расследование, забрать наркотики в течении минимум двух месяцев нам не светит. Журналисты ни о чём не знают, но из спецотдела направили следователя для расследования. Нам он не подчиняется.
— Сделай всё, что в твоих силах и сверх них, но будь всегда на шаг впереди него. Головой за это дело отвечаешь.
— Тот, чья голова должна слететь с плеч, исчез сегодня ночью. Весь город прошерстили – как в воду канул.
— Хоть на тот свет сгоняй, но доставь мне эту тварь.
— Как прикажете, Босс. Ещё что-то? — наигранная учтивость, сарказм и ни капли повиновения. Гордая своевольная сучка, за это Чон и благосклонен к своему верному протеже. Он не просто безупречно исполняет приказы, он их предугадывает, он думает сам. Не слепо прогибает спину под сильнейшим, а заставляет перед собой на колени встать. Из него так и прёт своеволием, гордостью... свободолюбием. На губах расцветает слабая улыбка. Как на него злиться?
− Не убивай.
С той стороны трубки хмыкают и сбрасывают вызов. Будто бы насмехаются. Когда-то эта блондинистая стерва всё-таки получит пулю меж хитрых глаз, но не сегодня. Уж больно полезным был мальчишка за эти несколько часов. Чонгук медленно, будто боясь спугнуть тишину, выдыхает, успокаивается. Ему некуда спешить, да и не нужно. Необдуманные, спонтанные решения приводят к краху, а он привык стоять только на вершине. Если Чон допустит ошибку, восстанет на костях этого города. Мужчина лениво переворачивается на спину, всматривается в зеркально-чёрный потолок, по которому шаловливо скачут весёлые солнечные лучи. Они медленно, будто боясь оплошать, заполняют комнату светом и ласковым теплом. Чёрт, даже солнце встаёт у его ног, только ему отвесив поклон, может другим честь отдать.
Чонгук своей властью доволен, она ему дышать полной грудью позволяет, его питает и раз за разом воскрешает. Он Бог. Он Дьявол. Он – всё, незримая тень, которая управляет каждым, словно фигурками на шахматной доске. Он – игрок. Он – никогда не проигрывает. Кто-то решил бросить ему вызов. Он его принимает. С самого детства каждый слышал, что злым быть плохо, что нужно помогать слабому, быть благородным и бескорыстным. Вот только мы живём в мире эгоистов и смысла в этих сказках нет. Все вокруг прикрываются за масками честных и добрых, улыбаются широко и так хорошо играют свои бескорыстные роли, что мерзко становится. Чужое лицемерие оседает во рту неприятным послевкусием, зудит неприятно где-то меж лопаток, там, куда кто-то вонзит лезвие ножа. Каждый из нас сам эти ножи точит, ядом лезвие смазывает, в чужие руки вкладывает. Чтобы больнее, чтобы изощрённей, чтобы смертельно. Мы сами себе злые королевы, страшные колдуны и ужасные монстры. Стоит уж забыть об образах заколдованных юношей, заточённых в башнях красавицах, пора уже отказаться от образов сказочных жертв. Реальность всё та же сказка, только мы сами в ней и добро, и зло. Нет морали в этом мире, есть только скупые человеческие желания, их страсти и эгоизм. Чонгук свои желания всегда на первое место ставил, к ним шёл твёрдым, уверенным шагом. Он знал, что нельзя никому доверять, нельзя верить красивым речам, нельзя надеяться на кого-то. У него всегда был только он сам, несмотря на толпы обожающих его богатеньких наследников, мелких шавок и заискивающих толстосумов, желающих подобраться к, наверное, неограниченному денежному балансу семьи Чон. Он всегда был крайне учтив, уважителен, в речах сдержан и особо красоваться не лез. Одно его имя наводило животный ужас и одновременно вызывало дикий восторг.
Ещё со школьной скамьи вокруг собирались своры детишек, именуемых себя помощниками, друзьями короля. Им позволялось всё: затравливание и унижение учеников, издевательства над учителями, даже мелкие кражи и хулиганство. Чонгук же всегда молчал: не подтверждал и не опровергал, только расчётливо наблюдал, отбирал достойных. Он не устраивал громких вечеринок, не водил девиц очередью в свою постель, не прожигал жизнь одним мгновеньем. Имея холодный расчётливый отцовский ум и гибкий изворотливый разум матери, парень заранее знал – хочет спокойно жить, значит, должен вертеться. Шумным попойкам Чон предпочитал некоторые дополнительные занятия, весёлым вечерам в кафе – деловые встречи отца, очередному свиданию – личное исполнение какого-то задания. Так богатый наследный сыночек стал уважаемым мистером Чоном в глазах низших членов картеля, а также больным местом полиции и конкурентов, которые делали ставку на его бездарность. Ошиблись. По всем фронтам. Ещё до вступления на пост главы картеля Чонгук собрал вокруг себя круг самых близких и верных ему людей. Никто из лебезящих и выслуживающихся перед ним в этот список не попал.
Чонгуку только тридцать, а перед его именем дрожит вся страна. Им восхищаются, его боятся, он − надежда и проклятье, он – Бог, и никому не удастся его с небес столкнуть. За глаза его называют Дьяволом, человеческим его воплощением. К нему идут, лишь когда все надежды умерли, когда выбор: смерть или вечное мученье, когда понимаешь, что даже чудо не поможет. Расценки мужчины известны всем: услуга за услугу, без срока давности. Кому-то везёт – они расплачиваются почти сразу, а кто-то вздрагивает от каждого стука в дверь, боясь, что нужно возвратить долг. Все с ужасом думают, что если не смогут отплатить Чону, то его верный Цербер без тени сожаления снесёт им головы. Боятся и, наверное, не зря, вот только некому поведать, что будет, если Чонгуку долг не отдать. Чонгуку только тридцать, а он уже превзошёл отца. У него на счету сумма, которую даже компьютер не может быстро сосчитать, статьи в газетах на несколько страниц о его благотворительной деятельности и договорах с такими людьми криминального мира, что кровь в жилах стынет, лишь их имя произнеси. А ему то что? Он спокойно с ними распивает Хенесси Ричард, вальяжно обсуждает достижения партнёров в разных сферах и наслаждается видом на ночной город у его ног.
Чонгуку только тридцать, а трон под ним уже настолько крепок, что никому не удастся его свергнуть.Мужчина в себе уверен, но не излишне – всегда здраво расценивает силы, думает сначала головой, а потом уже позволяет себе действовать. Вот и сейчас, получив не самую приятную новость, что словно разболевшийся зуб: вроде бы и мелочь, а доставляет дискомфорт, он спокойно попивает утренний кофе, пока служанка незримой тенью готовит для него костюм. Она чудесно обучена: работу исполняет на «отлично», никогда не появляется на глаза, лишнего шума не создаёт, а в случае чего – смело выстрелит в голову того, кто посмеет угрожать её господину. Конечно, чтобы переучить киллера в горничную ушло немало времени, но Чон остался доволен. И даже пусть иногда она забывает, что сахар в его кофе класть не нужно, она – профи.
— Спасибо, БёльИ, — на выходе бросает мужчина, а служанка, появившись будто из неоткуда, низко кланяется. Будь на его месте кто-то другой, даже не удосужился бы имя девушки запомнить, вот только Чонгук не из тех, кто хорошими кадрами пренебрегает. Все работающие на него – единый организм, он не забывает никого, пусть это будет самый отвратный из его дилеров в районе Ахен, но даже так Чон при встрече без заминки и помощи назовёт его имя. Мужчина заходит в лифт, спускается на подземную парковку и довольно ухмыляется: он уже решил, что будет делать.
Майское утро немного прохладное, сырое, и солнце светит ярко-ярко. Чонгук вальяжно просматривает отчёт на заднем сидении Ролс Ройс Фантом, наслаждается комфортной поездкой и лёгкой музыкой, что ненавязчивым шлейфом заполняет небольшое пространство. Люди на тротуарах ещё медленные, раздражённые, посильнее кутаются в лёгкие кофты, суют продрогшие ладони в карманы. За тонированным стеклом видна лёгкая влажная поволока утреннего тумана, одного взгляда хватает, чтобы зябко повести плечами. По дороге медленно снуют ещё редкие машины, сигналят разозлённые водители общественного транспорта, а работники, идущие с ночной смены, плетутся по переходам, спешат к метро, чтобы поскорее оказаться дома, в тёплой постели. Там, за пределами дорогого автомобиля, жизнь просыпается, бьёт ключом, а здесь, в салоне – будто застыла. Даже дыхание настолько тихое, что почти не нарушает хрустальную тишину. По встречной полосе водители активно сигналят друг другу, пытаются пойти на обгон, машины Чонгука же будто в совершенно другом измерении. Чёрные джипы спереди, такие же сзади. Даже самый смелый водитель не посмеет навязчиво бить по клаксону или же остервенело жать на газ, пытаясь обогнать процессию. Высокое здание в центре Сеула, вымытые до блеска стёкла, парковка, уже в такую рань забитая автомобилями, люди, тенями снующие туда-сюда. Это его территория, это его царство, прямо под носом у государственных органов, у главного отделения полиции, здесь – в самом сердце страны.
Подчинённые почтительно кланяются, стоит Чону выйти из автомобиля. Солнечные лучи, словно крылья, рассыпаются золотым сиянием за широкими плечами. Жаль только, что золото это несёт смертельный блеск. Миловидная секретарша, которая может без зазрений совести воткнуть кому-то нож в глотку, докладывает, что его уже ожидает отец и мистер Ким Сокджин. Чонгук даёт позволение пустить посетителей. Отец, который уже несколько лет исполняет функции советчика и к делам не допускается пусть пока только негласно, но сын явно дал понять, что в любой момент может отдать и официальный приказ, чуть ли не вбегает в просторный кабинет. Мужчина перепуган, от него пышет волнением и невысказанными речами, кажется, ещё мгновение и тот взорвётся. Его же сын, напротив, сидит в кресле так, будто не он попал в опасную ситуацию, жестом приглашает мужчин сесть за стол и смотрит выжидающе, кто же первый сорвётся.
Чон Джевон сначала нервно барабанит пальцами по столу, расстёгивает верхние пуговицы рубашки и, не выдержав груза спокойствия собственного отпрыска, подрывается с места, роняя тяжёлый стул. Сокджин даже взглядом не ведёт, продолжает вчитываться в принесённые им же документы. Чонгук скучающе изучает фотографии с места происшествия, которые его люди уже раздобыли. Джевон меряет кабинет шагами, бросает нетерпеливые взгляды на сына, но тот и бровью не ведёт.
— Может, хоть что-то уже скажешь, Чонгук?! — взрывается всё-таки мужчина, — Ты понимаешь, насколько ситуация опасна? Ты подвёл иностранных партнёров! — по лицу его ползут красные пятна, а на лбу выступают капли пота.
– Мне нечего сказать тебе, кроме того, что тебе лезть в это дело не следует, — спокойно, холодно, предупреждающе, что даже Джина пробивает лёгкая дрожь.
— Нечего сказать?! Не моё дело?! Ты что, не понимаешь, что за срыв сделки с такими людьми тебе пустят пулю в висок?! — старший Чон продолжает распинаться, кричать на нерадивого сына и даже разбивает чашку с травяным чаем, который приносит секретарша. Девушка виновато принимается собирать осколки, пока Джевон и дальше сетует. Он крайне раздражён, ещё минута полного игнора со стороны присутствующих и мужчина потеряет контроль. Если уже не потерял: — Уйди отсюда, шлюха! — толкает он в плечо несчастную девушку, у которой из рук валятся куски битого фарфора.
У виска клацает затвор. Джевон вмиг сдувается, застывает на месте, словно испуганный кролик перед питоном, и боится обернуться, чтобы узнать, кто ему угрожает. Ни Чонгук, ни Сокджин заинтересованности не выражают. Если у них на глазах кому-то вынесут мозги, они хоть взглядом труп удосужат?
— Извинитесь, — словно рык разъярённого пса, одно неверное движение – глотку разорвёт. Хотя этот может сразу шею перекусить.
— Чонгук, отзови своего пса. Как он себе это может позволить? — перепугано блеет Джевон, который уже и не надеется на внимание сына.
— У Вас десять секунд. Десять. Девять. Восемь...
— Прошу простить меня за дерзость, — недовольно тянет мужчина.
— Семь. Шесть...
Джевон сжимает челюсти настолько, что желваки играют. Неохотно поворачивается к девушке, которая вновь собирает осколки, и низко кланяется, шепча извинения. Секретарша мило улыбается, что не вяжется с её холодным взглядом, и щебечет: «Всё хорошо, мистер Чон, не беспокойтесь». Мужчина недовольно зыркает на парня, что убирает пистолет за пояс, и вымотанный эмоциями валится на поднятый ранее стул. Чонгук будто бы оживает, начинает вести беседу со своими помощниками и даже улыбается несколько раз. Чему бы это?
— Чонгук... — слабо тянет Джевон, вытирая пот галстуком.
— Это не твоё дело. Езжай к матери домой, она расстроится, если ты не успеешь к завтраку. За сделку не волнуйся. У меня всё под контролем.
Мужчина смотрит с минуту в ледяные глаза собственного ребёнка и, не выдержав, уходит. Ему бы смириться, что у него уж власти нет, что сын в помощи не нуждается, вот только игроку так сложно сидеть на скамье запасных. Может, нужно смириться, что ему никогда уж больше не стать полезным, и дать Чонгуку всю свободу управления? Хотя, тот и так уже всё отобрал. Его аппетит его же и сгубит. Джевон искренне надеется, что не сейчас, что ребёнок вытерпит, выдержит, образумится. Стоит двери за бывшим главой захлопнуться, как разговоры в комнате вновь оживают.
Пак Чимин – правая рука Чонгука, его личный помощник, протеже, тень, чуть ли не второе «Я» – протягивает обеим мужчинам папки с документами: всё, что успел достать за эти несколько часов. Он долго и муторно вещает о сложившейся ситуации, о списке причастных к делу, тех, на кого из них пали подозрения, показывает досье военных, которые получили наркотики и, как обычно, вставляет комментарий про любовь Чона к риску. Тот и не отрицает, вчитывается в документы и напряжённо сводит брови к переносице.
— Кто этот подполковник Мин? Тут написано: он не должен был участвовать в получении.
— К нему добраться даже у тебя руки коротковаты, — впервые подаёт голос Сокджин – человек, отвечающий за все юридически-легализационные этапы деятельности чонгукового предприятия. На вопросительно поднятую бровь продолжает: — Он в свои двадцать восемь три раза национальный герой, его любят и обожают все военные. Мальчишка толковый, правда, их тех дураков, которые идейные: там справедливость, честь, отвага и все эти дела. Как на амбразуру броситься – первый, как что-то нелегальное – арестовывать полезет. Этот пацан на хорошем счету у военной верхушки, но глупый до неумолимости, далеко ему продвинуться они сами не дадут. Вероятнее всего его отправят куда-то в спокойное местечко, дадут полковника и живи себе там, не отсвечивай. Как понимаешь: тронешь его – проблем не оберёшься. С министерскими мы договоримся: чем больше наших денег – тем они слепее. А вот насчёт обычных военных... чисто теоретически: подкупить можно всех, можно очернить его репутацию, можно создать красивую легенду о трагичной смерти. Вот только на практике кто-то да встанет на дыбы, кто-то да начнёт копать. Ты ведь знаешь: одна вспышка и начнётся война. Выбирая между армией и мафией, власти явно выберут не нас.
Чонгук постукивает пальцами по столу, обдумывает, в этот самый миг тысячи судеб решает. Борец за справедливость, национальный герой, как-то не вовремя он появился. Просто упустить его из виду будет глупо и нерационально. Но и в открытую напасть – вызов цепным псам бросить.
— Чимин, приставь за ним слежку и проверь эту девицу До. А ты, Сокджин, свяжись с партнёрами и ещё раз принеси извинения за то, что пришлось забирать товар в другом месте. Я же поеду на склады, посмотреть, из чего нынче стреляют наши доблестные защитники родины. Жду вас там же через час, начнём охоту за крысами.
* * *
Юнги чувствует себя просто отвратно, хотя как может быть иначе в его-то положении? Ему, если уж очень честно, хочется лечь и не просыпаться, пока ситуация не решится. И как-то хочется позорно разрыдаться или же забиться в угол, ноя о своей никчёмности, даже плевать, что дедушка всегда учил принимать проблемы с гордо задранным подбородком и решать их так же. Вот только что уж теперь решать? Из-за глупой случайности он теперь чуть ли не враг государства, того и гляди загремит за решётку, потянув за собой невинных людей. А виноват ли он сам? Разве что в излишней доброте и вере в идеалы. Мужчина хочет отвлечься хоть на минутку, забыться в чём-то, но мысли упорно сворачивают в сторону проблем и поисков их решения. Никто из них, бывших тогда на складе, не причастен к тем наркотикам. Вот только как это доказать? Юнги медленно, но верно впадает в отчаянье. Оно, словно болото, засасывает, крепко хватает за ноги и тянет ко дну, тягуче медленно, издеваясь будто. Капитан До рядом сидит подавленная, хмурая, почти ничего не говорит, только смотрит в окно, тяжело вздыхая. Чёрт, как же она невероятна, так и хочется коснуться рукою щеки, обнять и уверить, что всё хорошо. Как же хочется стать для неё тем принцем на белом коне, о котором мечтают все девочки. Только вот они не в сказке, а Юнги далеко не принц. Они едут по многолюдным улицам Сеула, даже не пытаются скрыться от преследующей их машины – бесполезно ведь. Правда Мин очень надеется, что это всё-таки слежка военной прокуратуры, а не тех бандитов, чей наркотик они получили. Мужчина почувствовал лёгкий холодок, вспомнив свой последний подвиг. После той облавы его несколько месяцев преследовали всякие сомнительные личности, пока их не отловили полицейские. Переживать подобное охоты особой не было.Уютная двушка встретила хозяина с гостьей пустотой и лёгкой дымкой заброшенности. Нет, подполковник не имел привычки оставлять после себя бардак, просто в помещении висело тяжёлое ощущение одиночества. Здесь бывали редко, использовали как место для ночлега в выходные и время отпуска. Не более. Даже комната Юнги в общежитии была более наполнена уютом, а здесь буквально всё разило холодом.
— У меня в холодильнике абсолютно ничего нет, разве что где-то завалялась пачка рамёна. Я схожу в магазин через дорогу, это займёт немного времени, Вы же чувствуйте себя как дома: отдохните, примите душ, сомневаюсь, что в камере Вам предоставили комфортабельные условия проживания, — неуверенно блеет мужчина, теряясь под внимательным взглядом девушки, в которую давно влюблён.
– Что Вам купить?
— На твой вкус, пожалуйста... — Юнги мычит, как потерянный школьник, у которого спрашивают причину опоздания на урок, мнётся у выхода и, уже открыв дверь, оборачивается на неуверенное: — Насчёт душа... у меня нет сменной одежды...
— Ой... Если Вы не будете против, то весь мой скудный гардероб в вашем распоряжении.
— Спасибо, — и это «спасибо», сопровождённое нежной усталой улыбкой, топит сердце подполковника в любви. Мин, чуть запинаясь, скомкано повторяет, что в магазин, и всё-таки сбегает. Он так невинно мил, что капитан До после его ухода заливается тихим мелодичным смехом. Как же Юнги наивен: в упор не видит чужих чувств, хотя свои на раскрытых ладонях протягивает. Девушка действительно отмечает, что гардероб мужчины скуден, находит там какую-то широкую футболку, приятно пахнущую свежестью. После камеры аромат порошка и кондиционера кажется таким невероятно приятным, что даже страшно немного. Она блаженно упивается чувством релакса под мягкими тёплыми струями воды, позволяет предательским слезам смешаться с водой и даже громко всхлипывает, надеясь, что подполковник ещё не вернулся. Не так она представляла свой первый визит к нему домой.
Юнги же бесцельно слоняется между рядами с товаром, напряжённой спиной ощущает чужой взгляд и, если честно, уже проклинает идею напиться. Вот только всё равно бросает в корзину несколько пачек снеков, замороженный супный набор – утром явно сгодится – конфеты, которыми когда-то его угостил брат, а после, будто бы заядлый выпивоха, сгребает с полок соджу, вино, коньяк. Столько, сколько влазит в корзинку. Старенькая соседка, которая всегда была о нём невероятно хорошего мнения, смотрит на мужчину широко раскрытыми глазами и осуждающе качает головой. Вот только Мину не до неё, он быстро расплачивается на кассе и поскорее скрывается в подъезде. Здесь хоть и мнимая, но безопасность. Нет, нельзя сказать, что подполковника пугает кучка бандитов или же слежка прокуратуры, даже сейчас Юнги надеется, что это агенты прокуратуры. Просто каждый, попадая в непредвиденную ситуацию, теряет контроль над собой, вот и он тоже. Юнги устал быть сильным, устал бороться за место под солнцем, устал пахать как лошадь. Ему нужно немного расслабиться, а завтра, переборов головную боль и огромнейшее желание жениться на унитазе, мужчина вновь примется восстанавливать справедливость, будет смело смотреть в глаза двухметровым амбалам и решительно выступит на защиту своих подчинённых. Вот только это будет завтра, а сейчас он, звеня бутылками, расставляет их на низком журнальном столике в центре гостиной, пока капитан До самозабвенно ищет стаканы. Юнги тоже смывает с себя неприятные воспоминания о заключении, больше радуясь комфорту, чем чистоте. Ему так непривычно доставать с тумбочки ещё одну зубную щётку, чтобы она красовалась в стакане рядом с его. Пусть только на сегодня, но что-то в груди отзывается теплом. Хочется, чтобы До была здесь всегда, чтобы на полочке стояли ещё шампуни с запахом дыни, ведь именно так пахнет эта девушка, чтобы возле зеркала лежала всякая косметика, разные аккуратные заколочки. Это кажется таким правильным, таким естественным, что Мину приходится плеснуть в лицо холодной водой, прогоняя наваждение.
За столом они почти не разговаривают, просто сидят на мягком ковре у журнального столика, методично потягивая пока ещё соджу. Каждый где-то далеко в своих мыслях, и если До, кажется, легчает, она становится менее напряжённой, начинает болтать без умолку и даже заливисто смеяться над собственными шутками, то вот Юнги – наоборот. Он только больше удручает себя, накручивает и понимает – пить в серьёзных ситуациях явно не его конёк. Мин чувствует, что с каждым глотком совесть всё сильнее и сильнее начинает клевать его еле захмелевший мозг, а чувство ответственности настойчиво орёт: «Не время пить». Подполковник пытается бороться с этими навязчивыми голосами, пытается отвлечься, вот только становится только хуже. Мужчина всё-таки разочаровывается в идее методичного поглощения алкоголя как восстановителя душевного равновесия и, откинувшись головой на стоящее позади кресло, гипнотизирует белоснежный потолок. Ему вдруг становится так всё равно. Буквально плевать. Жутко хочется спать, будто бы всё тело стало железным, а потом его бросили в воду. Слова До долетают до него медленно, приглушённо, она жалуется, что никогда никого не любила так сильно, как его, что он тупой баран, раз не видит её стараний, а ещё она хотела прийти к нему в гости в роли девушки, возлюбленной, а не собутыльницы. Будь Юнги сейчас в другом состоянии, то непременно обрадовался бы её словам, вот только он делает вид, что уснул и вспоминает дедушкин домик. Вспоминает весёлое детство, вечно сбитые коленки и вкусные яблоки, которые росли прямо за домом. Несколько лет назад яблоню пришлось выкорчевать – старые ветки, падая, грозились наделать много бед. Только вот Юнги в тот же вечер любовно копался в ещё тёплой земле, высаживая новое деревце. Дедушка говорил, что в этом году на ней появились несколько первых цветочков. Целых шесть, если точнее. Дедушка ещё пошутил, что всем по яблоку, а Юнги целых два. Лёжа в полудрёме, мужчина улыбнулся. Резко захотелось туда, там его дом, там его место. Там запах свежести, там всегда вкусные фрукты и бабуля соседка печёт самые вкусные в мире пирожки. Там тропинка в лесу узкая-узкая, о которой знают только местные. Там по утрам звонко поют птицы, а по вечерам самые приятные скрежетания жуков в траве. К горлу подступает ком. Чёрт, как же тяжело.
Капитан До рядом совсем теряет лицо, она, как маленький ребёнок, начинает плакать, причитая на вселенскую несправедливость. Юнги её понимает и ни на миг не думает осуждать. Он лишь обходит стол, обнимает девушку за хрупкие плечи и начинает мерно покачиваться из стороны в сторону, пока всхлипы не прекращаются. Бедное дитя, зная её родителей,можно понять, что ничего хорошего ей впереди не сулит. Семья офицеров, девочка, которую воспитывали, как сына, строгие правила и обозначенные цели. Страшно даже представить, что ей устроит генерал До, дойди до его ушей эта история. Если она уже не дошла... Девушка ещё пару раз всхлипывает, сильнее прижимаясь к подполковнику, и сопит умиротворённо, засыпая. Мин относит коллегу в небольшую спальню, кутает в большое мягкое одеяло и зависает немного на мягких чертах, на аккуратном носике, на пухлых губах, на длинных чёрных ресницах, на растрёпанных каштановых волосах. Она красива, невероятно красива. Как внешне, так и внутренне: До остроумна, сдержанна, начитанна и почтительна. Идеальна. Маме бы такая невестка понравилась. Она была бы хорошей матерью и женой. Юнги тяжело вздыхает:
— Эх, Чжиюн, смогу ли я хоть когда-то стать достойным тебя мужчиной?
Девушка чуть недовольно вертится во сне, пока принимает удобное положение, а после мычит что-то во сне. Мило. Невероятно мило. Подполковник готов это бормотание каждый день слушать, в его груди от него тепло разливается, сердце быстрее стучать начинает, от счастья поёт. Мужчина уходит в гостиную, посчитав долгое рассматривание капитана неприличным и не желая мешать той отдыхать, убирает последствия их попытки попойки и, сделав себе успокаивающий чай, выходит на балкончик. Район тут тихий, спокойный. Жители ложатся спать к десяти вечера, пьяницы по улицам не шастают, а мелкое хулиганьё сюда не суётся, зная, что тут живёт немало военных. На парковке стоят привычные простенькие седаны, вывеска круглосуточного магазинчика блекло мерцает, разгоняя темноту, в некоторых окнах ещё горит свет – студенты учат домашнее к завтрашнему дню, по тротуару домой плетётся засидевшийся в офисе работник, и всё, пустота. Так привычно и спокойно.
Только чёрный внедорожник и сидящие в нём двое высоких широкоплечих мужчин не вписываются в привычную картину. Они никого не трогают, мирно попивают кофе из небольшой кафешки за углом, водитель курит, постукивая пальцем по рулю, пока его напарник внимательно смотрит. На его, чёрт, балкон. Юнги пробивает дрожь, даже несмотря на тёплую погоду. Мужчина кажется спокойным, даже немного безразличным. Вот только его взгляд цепкий, пристальный – ни малейшей детали не упустит. По сравнению с этими, предыдущие преследователи – дворовые шавки, которые бегут за тобой, потому что из твоего пакета пахнет колбасой. Эти же, словно тень – не отвязаться, ни спрятаться. Мин никогда не курил, но сейчас что-то резко захотелось попробовать, говорят, это помогает успокоиться. Подполковник пытается смотреть в ответ, пытается выдержать груз излишнего внимания к своей персоне, вот только понимает, что се глупо и спешит поскорее скрыться в тёплой комнате. Там, где его не будут сканировать, словно рентгеном. От сравнения брюнет нервно ведёт плечами, будто пытается согнать надоедливое насекомое, целый рой насекомых.
Утро Юнги встречает болящей ото сна на диване спиной, лёгкой головной болью после выпитого и навязчивым солнечным светом. Где-то на периферии сознания мелькает мысль выругаться и проклясть всё живое в этом мире, но мужчина только обречённо вздыхает и плетётся варить лёгкий супчик. Капитану До явно будет похуже, чем ему. В отличии от него, девушка не скупится на проклятья и красочно расписывает, как у неё раскалывается голова, как во рту гадко и куда стоит пойти шумящим за стеной соседям. Не то, чтобы те уж так сильно шумели, просто собирающиеся в школу младшеклассники любят утром устроить несколько драматичных сцен, желая остаться дома, а стены хоть и толстые, но не могут изолировать от всех звуков.
— Капитан, выпейте таблетки, Вам полегчает, — как можно тише говорит Юнги, не желая особо напрягать похмельный мозг девушки.
— Чжиюн я, Чжиюн. Хватит тебе выкать, не на службе, — бурчит девушка, но таблетки всё-таки принимает, терпеть головную боль нет желания от слова совсем. Чуть позже, когда ей становится лучше, шатенка заливается краской, понимая в каком свете выставила себя перед мужчиной, в которого влюблена. Она скромно отмалчивается за завтраком, прячет виноватый взгляд и просит простить её за свинское поведение. Мин, к её удивлению, успокаивает, говорит, что всё в порядке и улыбается искренне-искренне. У До аж от сердца отлегает, но предложение отвезти домой она отклоняет, предпочитая такси.
После ухода девушки Юнги слоняется по квартире, пьёт чай и, отыскав чистый блокнот, принимается записывать туда всё, что ему известно по этому делу, в которое они все дружно влипли. Он анализирует, почему для разгрузки отобрали того или иного офицера, выписывает имена рядовых, прикидывает по карте маршрут следования груза, где те делали остановки или где могли подменить ящики. Мужчина лёгкими набросками чертит эмблему с пломб, напрягается, пытаясь вспомнить, что было там ещё изображено, не было ли каких надписей. Даже пытается провести параллели с облавой, что произошла пару лет назад. От мыслей голова идёт кругом, пульсирует в висках, но подполковник усердно ищет зацепки, хоть что-то, за что можно ухватиться.
— Чёрт, я так мало знаю. Мне хотя бы одну ниточку, — страдальчески тянет офицер, роняя голову на руки. Рядом мигает экран смартфона, являя фотографию улыбающейся троицы на выпускном из Академии Сухопутных Войск: двое – юные офицеры, улыбающиеся мальчишки в парадной форме, третий – юный врач, тогда ещё только студент, пришедший поздравить друзей. Этот оторва бредил стать врачом с самого детства, с того момента, как его младшая сестрёнка сильно заболела и почти год не вставала с постели. Родители думали, что ребёнок играет, ведь у их семьи денег на медицинский ВУЗ не было, думали, перерастёт. В средней школе загорелся идеей стать военным, брал пример с одного нелюдимого мальчишки, который ездил в пригородную школу на велосипеде. Это было для его семьи более реально. Но в день подачи документов в Академию СВ парнишка провёл друзей к комиссии, ткнул им в карманы по пачке желейных конфет и, сверкая квадратной улыбкой, пожелал удачи. В тот вечер его мать горько плакала, боясь, что сын обрёк свою жизнь на вечный тяжёлый труд. Да только мальчик выдался на удивление смышлёным, в старшей школе начал подрабатывать и о, чудо, сдал все школьные экзамены на высшие баллы. Ему даже удалось получить государственный гранд на снижение стоимости года обучения на медицинском факультете в самом Сеульском Национальном Университете. Окончив шестилетний бакалавриат и год интернатуры, он добился направления в ординатуру военного госпиталя. Скрепя зубами и не желая отдавать такого талантливого студента военным, ему всё-таки подписали направление. И вот Ким Тэхён талантливый врач, но у него есть один недостаток, он так же верит в идеалы, как и подполковник Мин. Ему не место в этом мире. Он для нас чужак. И кто, как не этот чужак, сидящий в больнице, центре всех новостей и сплетен, может достать для Юнги такую важную сейчас информацию. Кто, как не этот чёртов всеобщий любимчик, что ежедневно приносит ему шоколад от своих поклонников.
— Алло, Тэхён? — если честно, то Юнги неловко просить друга о такой помощи, но он единственный человек на службе, которому Мин может верить при любых обстоятельствах.
— Да, хён, это я. Тебе уже дали телефон? Когда тебя выпустят? Тебе что-то передать? — тараторит без умолку, выдавая своё волнение с головой. Его приятный бархатный голос то и дело срывается на высокие ноты – сдерживает рыдания.
— Успокойся, уже всё хорошо. Меня ещё вчера отпустили...
— Ах... — повержено затихает Тэхён, такое себе затишье перед бурей: — Чёрт! Мин Юнги! Я тут на себе волосы рву, мечусь из угла в угол, что меня к тебе не пускают! Думаю, как к тебе в камеру пробраться! А ты! Ты! Ты... — на том конце провода срываются на всхлипы, видимо, это происшествие не хило так пошатнуло нервы его друга. Обычно,этого парня на слёзы не выведешь.
— Прости. Я вчера немного сорвался... Да и у меня гости были... Прости меня, пожалуйста.
— Ты хреновый друг, — выносят вердикт уже более легко, этот засранец всегда умел себя хорошо контролировать. Юнги улыбается, отвечая:
— Я знаю. Ты приедешь? Пожалуйста...
— Ещё и спрашиваешь, придурка кусок. Я уже выезжаю.
Юнги счастлив, ему как никогда нужна поддержка. А ещё дружеская помощь, и пусть он корит себя за корыстные мотивы, понимает – лучше уж он Тэхёна направит, чем тот сам ввяжется во что-то. Ким, словно фурия, врывается в квартиру ровно через двадцать минут. Это с какой скоростью он гнал? Ему же такой штраф впаяют, если тот не использовал преимущества спец транспорта... А впрочем, восторженные мальчишеские голоса под окном подтверждают скромные догадки подполковника. Он шутливо отчитывает друга за превышение служебных полномочий, благодарит за привезённые продукты и хочет от смущения провалиться на несколько этажей ниже, когда Ким принимается за готовку. Брюнет блеет, что ему неловко заставлять друга готовить, но Тэхён непреклонен, заверяет, что тому на фоне стресса нужно нормальное питание, а кулинарные способности Юнги очень даже скудны. Подполковник дуется, напоминая ощетинившегося кота, но возражать перестаёт. Всё-таки у него лучшие в мире друзья.
* * *
Прошла уже неделя со дня, как Чонгук приказал приставить слежку за этим героическим подполковником; неделя, как он начал зачистку в рядах своих людей, отыскивая всех крыс; неделя, как он раскритиковал вооружение армии и приказал Сокджину связаться с министром национальной обороны. Целых семь дней он читал сухие отчёты о том, что все причастные военные заключены в камеры, что вся военная прокуратура на ушах, что сейчас к ним не подобраться. Но вот, спустя 168 часов, к нему в кабинет врывается подчинённый, докладывая, что его люди следуют за машиной Мин Юнги. Даже нервное подёргивание Чимина, раздражённого нарушением дисциплины, сменилось азартным напряжением хищника перед прыжком, стоило услышать эту новость. Чонгуку этот офицеришка был как бельмо в глазу: биография дотошно идеальная, всеми вокруг любим, герой и идол. Никто из его людей или информаторов с ним не пересекались, приносили только позитивные отзывы и вызывали в Чоне раздражение. Не может же быть всё настолько хорошо. Либо Мин действительно придурок-идеалист, либо эта доброта скрывает ой какие тёмные делишки. Мужчина был склонен верить во второй вариант.
— Глаз с него не спускайте, — холодно, как всегда.Подчинённый покидает кабинет, а Чимин смотрит выжидающе. Будто бы в самую душу, что-то там ищет, копается. И это раздражает, Чонгук в свою душу пускать не любит.
— Ты взаправду его подозреваешь? — наконец-то выдаёт Пак, чёртов любитель драматических пауз.
— Пока мы не узнаем имя настоящего виновника, я подозреваю всех. Да и он слишком белый и пушистый, чтобы оставить его без внимания. Как ты знаешь: в тихом омуте черти водятся. Хотя черти, это более по нашей части. Как там меня та журналистка прозвала? «Владелец дьявольского взгляда»? — с насмешкой, презрением.
— Это та, которая сейчас коротает с тобой ночи? Или та, которая лежит на дне реки Хан?
— А это две разные особы? — Чимин закатывает на это заявление глаза, прикидывая, что же эта особа натворила, раз Чон приказал её убить. Обычно, он подкупает всех, и только если кто-то особо сильно зарывается или пытается его обмануть – убирает.
— А ты что про этого подполковника думаешь?
Пак отвечать не спешит. Он смотрит перед собой пустым, задуманным взглядом и ищет ответ где-то внутри себя. Ещё неделю назад, только получив все имеющиеся данные, в его мозгу сформировался смертный приговор для Мин Юнги. Стоя на складе у раскрытого ящика с оружием и критично осматривая не очень добросовестно изготовленные автоматы, мужчина думал, кого можно подослать к камерам, чтобы проследить за этим подполковником и там. Он дёргал за ниточки в прокуратуре, министерстве, где не открывали ему, привозил Чонгука, одного взгляда которого хватало сломить любую строптивость. Чимин нашёл его друзей, следил за ними, отправил людей к семье, но чем больше он узнавал информации о Юнги, тем меньше верилось в то, что такой человек поставит армию и страну под удар. Он бы быстрее бросился с ломом на автомобили, перевозящие наркотик, чем позволил партии вооружения попасть к мафии. Неужто даже такой человек мог продаться? Пак, конечно же, не был особо фанатом красивых речей о доблести, чести и долге, но блеск в глазах Мина заставлял его тёмную душу неприятно ныть.
— Не знаю, но думаю: он лишь пешка на чьей-то игровой доске. И знает ли он о своей участи – тот ещё вопрос.
— Не люблю твои уклончивые ответы, но так и быть, приму его. Что там с зачисткой?
— Отобранные мною люди уже следят за парочкой крыс, думаю, кто-то из них выведет нас на организатора этой аферы. Я пустил слух, что зачистки закончились, осталось найти двух человек и со дня на день будет отдан приказ убить подполковника. Но поведутся ли они на это... Сокджин проверяет банковские счета подозреваемых, сделать это тайно и хотя бы более-менее легально не так-то просто. Ты же знаешь, они не очень любят пускать людей мафии в свои дела, да ещё и учитывая, что ты держишь крупнейший из банков в стране – боятся, что ты закроешь их конторки. Насчёт министра и товара... ни в какую не хочет проводить обмен. Вернее как: сумму он назвал, вполне приемлемая, я думал, попросит больше. Вот только говорит, что дело курирует какой-то генерал, который на уступки не идёт. А ещё следак из Специального Следовательского Отделения прибыл, ну а ты знаешь – они ему не подвластны. Начальник Спец Отделения нос воротил, но тоже сумму назначил. Вот только всё опять сводится к тому генералишке. По моим сведениям: тип не особо хороший, военные его недолюбливают, а ещё его кто-то крышует. Кто его покровитель пока не известно. Думаю, если договоримся с ним, заберём товар.
— Тебе не кажется странным то, что с нами по этому поводу ещё не связался никто? Уже прошла неделя, как этому генералу, а соответственно и его покровителю известно о подмене грузов. Кому принадлежат наркотики – известно тоже, каждая собака с «тёмного» бизнеса знает печатку Чонов. Так почему же ещё никто не пришёл к нам с предложением? — Чонгук смотрит на Чимина, который, кажется, бледнеет чуть-чуть, осознав к чему клонит мужчина. Им кто-то готовит бунт, желая сместить Чона с его трона. Пак судорожно перебирает в голове, кто из местных бандитов мог на такое пойти, но все они давно присягнули на верность и пользуются протекторатом могущественной мафиозной семьи. Значит, высока вероятность, что это кто-то извне. Или же кто-то из гос аппарата. Хотя... из тех никто бы не рискнул перевернуть собственную кормушку. Как же простая зачистка в рядах успела набрать такие обороты? Чем дольше наркотики у военных, тем быстрее возрастает вероятность, что их таки приплетут к этому делу. А похищение армейского вооружения – преступление против государственной безопасности. От такого никакими деньгами не откупишься.
— О, Дьявол! Я же говорил тебе – не стоит для дела отправлять партию настоящего товара! Говорил, что не нужно ввязывать в аферу военных! — восклицает Пак, обхватывая голову руками.
— Если бы мы послали пустышку – мало кто повёлся бы. Да и вероятность, что нас стравят именно с военными, была очень мала.
Чимин взрывается волной негодования, отчитывает друга за излишнюю беспечность и, измотав себя длинной тирадой, уже более спокойно спрашивает, что же делать дальше. Чонгук же, напротив, контроль не теряет, он, как питон, выжидает момента, чтобы окольцевать шею противника и упиться его последним вздохом. Мужчина обдумывает каждый свой шаг, просчитывает несколько ходов вперёд, анализирует всё, что уже произошло по нескольку раз и, как обычно, побеждает. В этот раз он намерен так же победить.
— Организуй мне встречу с тем генералом. Уж очень мне захотелось с ним побеседовать.
Чимин кивает и покидает кабинет, пока Чон прикрывает глаза, обдумывая полученную информацию. У него время от времени мигает оповещение о присланных преследователях Юнги фотографиях. Этот парень действительно не вызывает подозрений, у него на лбу написано «сказочный фанатик», но что-то заставляет мужчину упёрто уверять себя в причастности подполковника к делу. Всё плохое, что есть в Чонгуке, противится той доброте, которую излучает этот офицер. Хочется сломить, увидеть вторую сущность, увидеть ненависть, гордыню, жадность. Всё, что угодно, только не это ангельское добро. В нём будто какой-то червь поселился, который методично пожирает его мозг, настойчиво твердя: «сломай, сломай, сломай». Чон ещё никогда такой жажды разрушения не чувствовал, как сейчас, ещё никогда не хотел заставить кого-то на коленях ползать, свои идеалы вместе с кровью проглатывать.
Им эта ненависть, непонятно откуда взявшаяся, движет, здравый разум моментами затмевает. А ещё в нём клокочет такой детский, наивный интерес. Он сравним с тем, когда тебе дарят новую игрушку: сразу же хочется узнать, что она может, ты видишь в ней только хорошее, но вот ты этим перенасыщаешься, в игрушке всё идеально. И тогда ты начинаешь искать изъяны, недостатки, да всё, что угодно, лишь бы признать эту игрушку негодной. Лишь бы выбросить этот ненужный хлам и найти новое развлечение. Чонгук особо долго такими поисками не страдает: хватает пачки денег, чтобы увидеть, кто на что горазд. Вот только с этим мальчонкой всё как-то иначе с самого начала. Ему не хочется давать деньги, не хочется угрожать семьёй, не хочется ломать вот так вот сразу, одним ударом. Чон хочет смаковать его падение, видеть, как медленно, но верно разлагается его идеальный образ, как ангельские крылья вязнут в чёрной смоле. Мужчина хочет увидеть, как Юнги будет бороться, как будет медленно, но верно угасать искра в этих глазах, как он станет такой же марионеткой, как и миллионы других. Лишь тогда Чонгук отпустит его руку, позволит утонуть в пучине алчности, а пока он поиграет в палача-спасителя. Порезвится немного, забавляясь чужим отчаяньем: сам станет его режиссёром.
Чонгук грёбанный перфекционист, вот только чистое, в самом его первозданном виде добро на дух не переносит. Оно для него как стекло, огранённое под бриллиант. Пустышка.
А Чонгук грёбанный перфекционист – в его жизни всё облачено в золото и драгоценные камни, пустышкам в его картине мира нет места. Если уж человеческая душа, то она должна быть чиста, со всем спектром эмоций, чтобы все желания можно было прочитать во взгляде, чтобы чужими грехами можно было упиться. Альтруизм же – дешёвая огранка, которая портит всю красоту благородного камня. Он от неё избавляется без какой-либо жалости. В этот раз будет так же. Он самолично эту дешевизну снимет, огранку камня проведёт, а потом, наигравшись, растопчет каблуком своих идеально начищенных туфель.
Чонгук грёбанный перфекционист – существование Юнги для него самое ужасное несовершенство. Мужчина ещё раз просматривает снимки, отчёты и никак не может успокоиться. Что-то его гложет, не даёт расслабиться вот уже седьмой день. Он в этом парнишке почему-то угрозу видит, чувствует, что добром знакомство с ним не кончится. Его не мучает бессонница, не преследуют навязчивые мысли и не мерещится на каждом углу имя Мин Юнги. Просто как он не увидит его фотографии, по спине пробегает неприятный холодок, в нём загорается какой-то азарт, давно забытые эмоции. Чон сам не знает, что ему не даёт покоя, вот только эти глаза, в которых будто целая Вселенная и жизненной энергии на сотни лет вперёд, волной сметают всё это спокойствие. И где это подполковник взялся на его голову? Иногда он ловит себя на мысли, что сам когда-то давно, в детстве, хотел быть вот таким вот – героем. Но вот, детство закончилось, Чонгук ни разу не герой, а наоборот – главный злодей. Злодей, без которого эту страну захватит разруха, преступные бесчинства, тотальная коррупция и ещё целый список неприятностей. Мафия Чона, как та опорная призма, между двумя чашами весов.
Да и разве Чонгук так уж плох? У него вообще-то отельно-ресторанная по стране, а ещё самый надёжный банк. Он занимается постройкой парков и выделяет деньги на ремонт дорог, жертвует в больницы немаленькие суммы и закупает недостающее оборудование. Даже иногда бывает крайне щедрым и выдаёт именные гранды студентам, подающим особо высокие надежды в обучении. Обычные люди знают его как честного бизнесмена, щедрого мецената и завидного холостяка, на чьё фото мечтательно вздыхают как школьницы, так и дамы в возрасте, да и что скрывать, даже представители мужского пола. Сие, конечно, хотя и льстит, но, если честно, воспитанного «по-старому образцу» мужчину напрягает. Он естественно толерантен, как того требует современное общество, даже закрывает глаза на наличие таких подчинённых в мафии, но сам придерживается взглядов, что пара должна состоять из мужчины и женщины. Чонгук повержено вздыхает. Для людей, которые не связываются с мафией, он – красивая картинка, недостижимый идеал, вот только то, что скрывается за этой обложкой, отвратно и ужасающе.
Всю ночь он проводит в раздумьях, злобно рычит на новую пассию, которую отец пророчит ему в жёны и закрывается в кабинете. Чимин всё докладывает о новых интересных фактах внерабочей жизни его подчинённых: сомнительные связи, посещение мест не с лучшей репутацией, не сказать, что Чон особо сильно удивлён, но как-то неприятно. Хотя крысы ведь всегда обитают на свалках. Он не растерял своего спокойствия и хладнокровия, просто игра затягивается, а мужчина медлить не любит. Уже утром, когда к нему в квартиру врывается как всегда одетый с иголочки Чимин, докладывая о том, где ему организовали встречу с генералом Чхве, Чонгук замечает, что неумолимо устал и жаждет отдыха. Он решает, что только разберётся с зачисткой – отключит мобильный на пару дней, свалит всё на надёжные плечи Чимина и просто будет спать, бесцельно пялить в тупые шоу по телевизору и, конечно же, наслаждаться тишиной, сплавив недоневесту куда-то на шоппинг. Но это будет потом, а пока он слушает монотонную речь помощника, которая, если честно, немного убаюкивает. Стоит признать, Пак обладатель приятного голоса, который зачастую чист от эмоций, словно вода в горной речке, но это скучно. А вот когда в этом голосе скользят нотки эмоций: раздражения, ярости, угрозы – становится весело. У Чимина крайне взрывной характер. В отличие от Чонгука, который предпочитает всё переосмысливать по нескольку раз, он действует сразу в лоб: говорит прямо, не церемонится с угрозами, за тонкие душевные нити не дёргает. Пак быстр и резв, но всегда холоден и сдержан, увидеть его другим – большая редкость, даже для старых друзей, вроде Чонгука и Сокджина.
Сейчас же мужчина, как обычно, спокоен, вещает о сомнительной женитьбе и истории с изнасилованием так просто, будто рассуждает, какая прекрасная погода. Хотя, не такая она уже и прекрасная. Ярко светит солнце, нагревая землю, еле заметный ветерок колышет кроны деревьев, в тени которых уже сидят влюблённые парочки. Чон такую погоду терпеть не может – она его сковывает. Ему больше по душе дождь, мрак, туман. Вот тогда-то он чувствует себя в своей стихии – во тьме. Кортеж следует на окраину, там небольшой, скрытый от налоговой домик генерала. По сведениям, раздобытым его людьми, там часто проходят гулянки, туда привозят разгульных девиц, а соседи думают, что хозяин холостяк. Не плохо так устроился, благородный хранитель спокойствия родины. Даже Чонгук себе такого не позволяет: хочет развлечься – едет в клуб, а тут такая конспиративность... Интересно, сколько журналистов, словно оголодалые собаки, бросятся на такой лакомый кусочек? На лице непроизвольно появляется ухмылка.
Медленно снующие машины. Мигания светофора. Привычная утренняя картина, даже как-то скучновато. Что-то в последнее время Чон слишком много об этом задумывается. Как бы потом не жалел, что началась развесёлая жизнь. Чимин впереди сетует на утренние пробки и уж в который раз требует отдельную дорожную полосу для «всяких медлительных придурков».
— Чимин, давай на чистоту, ты просто хочешь отдельную полосу для наших машин, — не скрывая смешка, выдаёт Чонгук, тут же ловя злобный взгляд.
— Да хоть бы и так. Я терпеть не могу стоять в пробках! Все такие нерасторопные, жуть как раздражает! — Пак ещё что-то высказывает, заставляя даже выдавшего водителя испуганно втянуть голову в плечи и вцепиться в руль мёртвой хваткой. Чон уже думал о том, что эта бестия когда-то получит пулю меж своих хитрых глаз? Так вот, сейчас он об этом точно подумал. Мужчина устало оборачивается к окну, наблюдая, как ужасно медленно плетутся рядом автомобили, радуется, что сами они движутся куда быстрее, и вмиг теряет дар речи. Небывалая наглость, непозволительная даже президенту – его кортеж нагло обгоняют, громко визжа сигнальной лампой. Спец транспорт, но, чёрт, это не скорая и не спасатели, это кто-то из военных. У них что там, у всех крышу сорвало? Сколько можно переходить ему дорогу?
— Да как он посмел... — даже Чимин давится возмущением, вмиг теряя запас красноречивых эпитетов и посылов для водителя.
— Узнай мне, кто был за рулём и маршрут следования. Уж очень интересно взглянуть этому смертнику в глаза: будет ли он столь же смел на смертном одре.Пак делает пару звонков, хмурит брови и, скривившись как от зубной боли, докладывает:
— Ким Тэхён, военврач. Прибыл к Мин Юнги.