Gold and Silver
Чонгук как гончая в последние дни. У него в жизни творится какая-то неразбериха: товар вернуть всё ещё не удаётся, некогда верные люди оказываются крысами, которых приходится топить в их же крови, а стоит напасть на след свидетеля – в руки попадает только его труп. Он словно белка в колесе: бежит-бежит-бежит, а выхода нет. Мужчина ужасно злится, спит по несколько часов, срывается на тех, кто рядом, и уже чуть ли не блюёт от того количества обезболивающего, что пьёт каждое утро. У него болит всё: голова от постоянных мыслей, желудок из-за отсутствия нормального питания и литров кофе, временами колит в груди, не остро, а так, неприятно тягуче, ноги от вечной беготни, спина, которая не разгибалась нормально последние дня четыре, из-за сна в кресле, руки, которыми приходится частенько втолковывать, что предателей он на дух не переносит. Сокджин шутит, что в список ещё бы душевную боль для полноты комплекта, но у Чона её нет. У таких, как он, внутри только пустота и приговор на вечные муки в Аду. И Чонгук бы отшутился так в ответ или бы даже послал Кима в пешее эротическое, вот только усталость настолько сильно укрыла своим пологом, что его еле хватает на простое «Да». И не потому, что согласен, а потому что «да» намного короче «нет».
Его уже порядком выводят из себя неуверенные партнёры, которые из-за сложившейся ситуации просят то временно заморозить поставки, то отложить продление контракта, то пытаются обмануть на деньги. Будто бы Чонгук сам рад тому, что происходит. Мужчину внутри сжирает пламя ярости, оно же и помогает держаться. Потому что все остальные ресурсы в нём не то что на нуле – уходят в минус. И будь ему чуть более всё равно, то разрешил бы крысам и дальше есть с его рук, закрыл бы глаза на проделки конкурентов и кутил бы в клубе с утра до ночи, окружённый красивыми девушками. Вот только он не ради кутежа усердно работал, не ради минутного удовольствия. Он, конечно, не святой, но, устранив других и установив монополию, следил за порядком в стране: ни тебе наёмников, ни террористических актов, ни наркотиков в карманах школьников. Да, преступность никогда полностью искоренить нельзя. К примеру: взятки были обычной вещью, куда уж без них, но каждый жалкий чиновничешка, беря деньги, знал, что к нему могут наведаться люди Чона и не уволить, как то делается по закону, а отправить в плаванье с камнем. Он ведь и сам не ангел – живёт за счёт оружия и наркотиков, убивает и мучает, издевается и забирает себе чужое. Он спасение и проклятье одновременно.Вот только, как говорил нам классик, ничто не вечно под луной. И наплевать, что не в луне здесь дело, но удержать всё в одних руках оказывается не так уж просто, всегда есть те, кто не склонит голову к твоим коленям. И у Чонгука за последние несколько недель таких людей уж целый список, который то увеличивается, то сокращается, последнее путём искусственным – убийством. Но жизнь от этого не легче. Ни капли.
— От этого не легче. Ни капли, — заявляет Чон, когда Чимин докладывает о решении китайских партнёров продолжить с ними сотрудничество.
— Мы, конечно, за их счёт останемся на плаву, будем выходить в ноль, но лишь на китайском рынке мы долго не протянем. Нам нужно как минимум вернуть Японию и Сингапур, при этом не утратив Гонконг. Я не говорю о долях в Европе. Если они не разморозят контракты с нами, мы потеряем там какую-либо почву, мы потеряем там всё влияние. Центральную и Латинскую Америку мы пока можем удержать, но стоит им узнать, что с Испанией и Британией мы не компаньоны – пиши «пропало».
— Чёрт, мы почти за месяц потеряли то, над чем работали не один год. Я не могу поверить, что всё так просто рассыплется, словно чёртов карточный домик, — Чимин тяжело опускается на стул, подпирая голову руками.
— Не рассыплется, — встревает Сокджин, — пока мы не опустили руки, ничего не рассыплется. Эта империя строилась не за один день, не счастливыми случайностями. В неё вложен адский труд, пот и кровь. Если и есть люди, которые будут, как слепые бараны, переть до конца, пока не достигнут вершины, так это мы. Это нормальное экономическое явление, что после стремительного развития наступает упадок и кризис, так что подотри сопли и работай, чтобы поскорее начать подниматься обратно.
— Ты когда это из юриста в экономиста перепрофилировался, м, мистер Гангстер-с-модным-галстуком? — Чонгук только устало подпирает голову, слушая, как Чимин выводит вечно сдержанного Кима на перепалку.
— Просто кто-то учился в своё время, а не кулаками махал. Между прочим, я окончил две магистерские программы. Одну из которых в Оксфорде, как раз таки экономическую. Так что я хоть и мистер Гангстер-с-модным-галстуком, но хотя бы способен не только стрелять по мишеням.
— Ага, стреляешь ты действительно ужасно. Только и можешь, что в ноутбуке кнопочки тыкать.
— Если бы я в них не тыкал, ты бы уже десятый пожизненный мотал.
— Пожизненный только один может быть, мистер Лучший-адвокат.
— Учитывая, как ты работаешь, ты за один вечер три статьи с пожизненным нарушаешь.
Мужчины продолжают дружескую ссору, пытаясь отвлечься от проблем хотя бы на это. Всем нужен минутный отдых, ведь человек не вечен, он тоже не всё может выдержать. Их голоса весёлые, родные, а стук по стеклу такой успокаивающий, монотонный... Стоп. Что? Стук по стеклу? Чон отрывает взгляд от друзей, вглядываясь на улицу. Тяжёлые серые тучи плотным занавесом укрыли небо, не давая ни единому солнечному лучу пробиться в город. Уже конец весны, скоро начнётся знойное лето, улицы опустеют, а пляжи будут переполнены. Скоро начнутся погожие, длинные, солнечные дни. Скоро начнутся дни, когда рубашка будет столь противно сковывать движения, а галстук с особым рвением начнёт душить. Скоро уже начнётся второй месяц, как в жизни и бизнесе Чонгука творится настоящий хаос. И всё это будет течь столь же однообразно, монотонно, как и сегодня, вчера, позавчера, последние года. А сколько этих лет прошло ему уже не вспомнить. Он будто проживает один и тот же день: офис, встречи, люди, контракты, пресса, товар и пара часов сна. Чон думал, что он жил до этого на все сто. А как иначе? У него ведь всё есть: деньги, влияние, дома, машины, успех, слава и недурная внешность. Чего ещё может желать человек? В то время, как другие готовы корпеть за жалкие гроши в душном офисе, он может позволить себе купить хоть улицу, хоть город, хоть страну. В то время, как другие радуются мелочам, тратят остатки денег на дурацкую сладкую вату и счастливы, что на улице вновь хорошая погода, он... Он глубоко несчастен. Он, чёрт возьми, устал. Его жизненные силы уже уходят в минус, но он всё-таки прёт вперёд, как разъярённый бык. Хотя скорее как упрямый баран. Чонгука не веселят ни лучшие шутники со сцены, ни дорогие подарки, ни даже крупная успешная сделка. Всё это так обыденно, так серо и глупо. Мужчина просто хочет чуточку счастья. Не много, только чуточку.
Дождь всё сильнее барабанит по стёклам, такой холодный и жестокий, такой серый и обыденный. Такой же, как в душе Чонгука. У него там тучи и непроглядный туман, гниль и обречённость. У него внутри всё самое тёмное и даже дьявольское пламя – синее, холодное. А у Юнги внутри огонь, у него в сердце пламя, но не опасное – нежное, приятное. Но, чёрт, откуда эти мысли? Их не должно быть в голове у самого опасного человека в этой стране. И плевать, что на губах почему-то расцветает лёгкая улыбка, эти мысли настоящее неподобство.
— Прекратите оба. Лучше расскажите, что удалось найти? — усталость и мимолётное наваждение превращаются в раздражение. Этот подполковник его с ума сведёт.
— Ничего нового. На том парне, что принимал товар, всё застопорилось. Других причастных либо не удаётся найти, либо они там, где мы достать их не можем.
— Чимин, когда это появились такие места, куда мы попасть не можем? — в голосе Чона сталь и раздражение нарастает в геометрической прогрессии.
— Не злись на него. Он прав. Некоторых взяли под свой контроль Спец Отдел, а вернее сам следователь Ким Намджун. Против него хоть танком при – ничего не выйдет. Я пытаюсь добиться, чтобы меня пустили туда в качестве адвоката некоторых подозреваемых, но Ким подсылает им своих подставных помощничков. А ещё часть... я даже не знаю как тебе это сказать... Ещё часть под своё крыло взял Ли. Точных данных мы не имеем...
— Пока. Этих данных мы пока не имеем, — отрезает Чон.
— Постой. Не наезжай на Ли вот так вот сразу. Ещё точно не известно, как именно он связан с этим всем. Не лезь на рожон, Чонгук.
— А я и не буду. Но я знаю того, кого мы подтолкнём к нему в болото.
<center>**** </center>
От Юнги после приёма, ко всеобщему удивлению, следователи отстали. Правда, тонированный автомобиль с людьми Чона так и стоит под окнами его квартиры. Хосок иногда шутит, что у его друга появилась личная охрана, на что в ответ неизменно получает «личные палачи». Чон, который старается наведываться к другу хотя бы раз в несколько дней, неизменно заливается смехом, а после, гордо тыча пальцем в небо и поправляя невидимые очки, заявляет «зато личные». Тэхён, неизменно приходящий каждый день, кроме тех, что выпадают на дежурство, на это ворчит что-то из разряда: «может, им ещё бутербродов с чаем за отменную работу предложить?» и пока мужчины заливисто смеются над этим, Чжиюн каждый раз неприятно ёжится. Она, кстати, после визита Чонгука так и осталась жить у Юнги. И, как отметил выпивший соджу Чон, девушка смотрится в светлой гостиной очень гармонично, даже получше самого Мина. И подполковник не злился, только кивал стеснительно, поглядывая украдкой на столь прекрасное создание рядом.
Вот и сегодня, выпроваживая друзей, принёсших какие-то документы, Юнги слышит «вы чудесно смотритесь рядом». Уже по привычке закатывая глаза, он огрызается, лишь бы скрыть смущение. Ах, да, он же уже который день всё боится признаться капитану в чувствах. Утром обещает себе, что вот сегодня и точка, а потом как-то забывает, трусит и вместо «я влюблён в тебя» выдаёт глупое «что тебе взять в магазине?», хотя ещё мигом назад даже не собирался туда идти. Вот от слова «совсем» не собирался. Так и живёт изо дня в день, смотрит влюблённым щеночком поверх принесённых друзьями бумаг, давит в себе чувства и обещает, что «завтра уж точно». Да только заветное «завтра» никак не наступает. Мин закрывает за друзьями дверь, понимая, что ещё один день упустил. Интересно, он хоть когда-нибудь соберётся и признается или будет молча стоять в сторонке, дождётся, пока Чжиюн найдёт себе хорошего мужа, родит с ним детей и будет каждый вечер радостно бежать к встречающему её супругу. А почему, собственно, и нет? Не будет же она вечность ждать, пока подполковник осмелеет. Она вон примет ухаживания такого, как Чонгук: красивого, статного, умного, богатого. Как раз ей такой мужчина подходит: столь же шикарный, как и она. И минусов только, что преступник, а так – сущий золотой слиток. Не то что Юнги: заморыш из бедной семьи, в которой его к слову не принимают. Он девушке только жизнь испортит, да и всё. Ей бы в мягком кресле в гостиной огромного особняка с кошечкой на руках сидеть, да мягкую шёрстку изящными пальчиками гладить, пока прислуга суетится вокруг. Ей бы не работать по двадцать часов в сутки, а перебирать варианты платьев в бутике. Такой, как Юнги, ей этого позволить не может. С ним рядом девушка зачахнет, как кактус, который оказывается Тэхён ему ещё три года назад подарил и тот стоял у него на кухне. Такая девушка заслуживает подарков, ресторанов, красивых ухаживаний. А всё, на что хватит Юнги – это букетик роз и шоколад. То ли дело Чонгук. Он ей хоть весь мир к ногам бросит, пусть она только пальчиком покажет. И эти рассуждения Юнги вовсе не на тему того, какой Чонгук шикарный, это тяжёлый процесс самоунижения. Ну и чуточку признания того, что этот мафиозник таки не так уж плох.Но мысли о чёртовом Чонгуке улетучиваются, стоит вернуться в гостиную и увидеть несколько папок с документами. Сколько же его друзья делают для него... Они, чёрт возьми, идут на преступления, лишь бы помочь, лишь бы спасти. Юнги искренне надеется, что сможет хоть когда-нибудь отплатить им столь же большой помощью. И подполковник даже не догадывается, что на самом деле уже давно помог. Помог, оплатив покупки Тэхёна на кассе. Помог, вступившись за Хосока. Тот ведь был всегда под прицелом насмешек сверстников: сыночек учителей, недостойный хорошего обращения и отличных оценок. Мальчик, росший в тени успешной старшей сестры, которая выиграла гранд на обучение в сеульской школе, сбежавшей туда из-за таких же насмешек. Его часто пинали, обзывали, а аккуратно завёрнутый мамой обед выбрасывали на пол туалета. Они все ждали, когда же мальчишка сломается, и вот, когда Хосок уже был готов, позорно рыдая, умолять обидчиков прекратить, появился Юнги. Он не только накостылял главному заводиле, он самого Чона познакомил с силой своего маленького, но тяжёлого кулака. К удивлению парня, к нему больше не лезли, и он задышал полной грудью. Грудью, которая судорожно вздымалась, стоило ему подкараулить Мина со словами благодарности. В тот день, получив ещё раз подзатыльник, он стал для Юнги лучшим другом. Юнги помог. Помог, просто появившись в их жизнях ярким лучиком.
Подполковник подходит к документам, рассматривает очередную чёрную папку, в которой, вероятно, как и в стопке предыдущих ничего нет. Они будто бы стоят на одном месте. Причём все одновременно: и он, и Тэхён, и Хосок со следователем Кимом. Вот ни грамма новой информации. Видео с камер почему-то до сих пор не у Спец Отдела, участники разбежались по Сеулу как тараканы по общажной кухне. Но Мин не сдастся, ведь человека не то, что упрямее, хотя бы такого же непробиваемого нужно ещё поискать, и пусть такой сидит в своём кабинете, думая о бренности мира. Подполковник тяжело опускается на диван, решает не ждать копошащуюся возле реанимированного кактуса Чжиюн и открывает ящик Пандоры. Иначе это не назвать. На первом же листе, под красной печатью «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО» вьются ровные слова «убийство семьи Чхве в Пусане». Руки Юнги трясутся, в горле ком, а в голове паника. Дело взяло новый оборот – убийство. С этим нужно заканчивать как можно скорее, он не допустит невинных смертей.
— Что-то случилось? — тонкий, тихий и уставший голос звучит совсем рядом: так странно, но одновременно привычно. Мин даже не дёргается, как было ранее, просто прикрывает папку, улыбается измученно и отвечает сипло, будто не разговаривал дня два:
— Нет. Ничего, всё, как обычно, — но честное «только хуже» остаётся прикушенным на кончике языка. Ни к чему ещё и Чжиюн нагружать этими проблемами. Ей и так не сладко. Пусть Юнги и не принц на белом коне с алой розой в руке, вот только не такой уж он и дурак. Он смотрит из-под дрожащих ресниц на то, как девушка нервно заламывает пальчики, как вытянулась, словно по струнке, её спина, как алеют бледные щёки и искусанные губы. Она такая маленькая, хрупкая, ранимая, что сердце в груди скулит, требуя защитить, приласкать. А кто такой Юнги, чтобы противиться? Подполковник, полностью забив на анализ и контроль своих действий, медленно, будто боясь спугнуть, приобнимает До за плечо, притягивает чуть ближе, смелее окольцовывает руками, согревает, успокаивает, слушает постепенно ускоряющееся чужое сердце. Его всё так же бьётся ровно. Девушка хватается пальчиками за футболку на чужой груди, поднимает взгляд, всматривается, тянется ближе: настолько близко, что мужчина каждую ресничку рассмотреть может. Он следит за тем, как за этими ресничками прячутся бездонные глаза, свои тоже прикрывает по инерции, ощущает чужое лёгкое дыхание по щекам, а после такое лёгкое, нежное, почти что невесомое касание к губам. Это тепло, приятно, восхитительно. Он рад, что они поняли друг друга без слов, что капитан его тоже любит. Юнги сильнее обнимает её, наконец-то этот момент в его жизни настал. Его сердце так и не забилось быстрее.
Миг. Один. Второй. Это так прекрасно, так волшебно. Сейчас кажется, что Мину по плечу всё что угодно. И пусть противный писклявый голосок на задворках сознания яростно пытается вопить, что это всё грёбанный самообман и ничего он сделать не может, ликующий грохот фейерверков в голове куда громче. Ведь так всегда: когда мы счастливы, то слышим лишь эмоции, плевать на реальность и разум, ведь эйфория превыше всего. Она всегда затмевает даже самые светлые рациональные умы, а что уж говорить о влюблённых. Юнги искренне не хочет отпускать девушку, ему кажется, что, только он разожмёт объятия, всё рассыплется, окажется сном, плодом воспалённого воображения. Но это реальность, чёртова реальность, где гибнут невинные, процветает мафия и зарождается любовь. Вот только ей плевать на то, что творится вокруг. Она огненным ураганом сметает всё на своём пути, плавит мысли и заставляет душу метаться, словно в клетке. И лишь глупцы, подписывая себе смертный приговор, борются с ней. Вот только её не удушить, не выкорчевать, не выплюнуть. С ней можно только лаской и заботой, надеждами и клятвами. Вот только Юнги такому не учили, он то и любви толком не знал. Юнги не спец в красивых словах, не умеет ухаживать и дарить милые подарки. Он словно несмышлёный птенец, который хочет летать, но только падает вниз. И Мин искренне верит в то, что любовь к Чжиюн, её ответные чувства смогут помочь птенцу стать гордым орлом. Девушка засыпает в его крепких руках, сопит мирно и впервые за эти недели не плачет во сне. Подполковник это замечал, только всё боялся спросить, что же в её снах. Каждый раз делал вид, что не видит опухших глаз по утрам, что не слышит всхлипы за стеной, что не замечает, как быстро заканчиваются снотворное и успокоительное в аптечке. И каждое утро видел пусть треснутую, натянутую, но благодарную полуулыбку, стоило ему понимающе протянуть До зелёный чай и промолчать, проглотить вместе с кофе мучающий вопрос. Пусть Тэхён и журил, не одобрял и ворчал, что больше не выпишет рецепт, но и сам с расспросами не лез, молча вытаскивал с кармана бумажку, оставляя где-то на полочке, будто та там всё время находится, а после весело с доброй долей издёвки махал людям Чона. Хосок даже принимал ставки на то, когда его уже подстрелят. Вот только дни шли, чужие псы уже даже не раздражались, лишь сигналили недовольно, стоило Киму опоздать с приветствием на пару минут. Как говорят – человек ко всему приспосабливается. Вот и они приспособились. Все, кроме Чжиюн. Возможно, теперь и ей станет легче и она хотя бы сможет спокойно спать. Юнги, перебирая мягкие волосы, искренне в это верит.
— А пока ты спишь, я немного займусь расследованием, — вновь раскрывая чёртову адскую папку, бубнит подполковник.
— Итак, начнём с протокола места происшествия...
****
В жизни Чон Хосока дерьма хватает. И это даже не об ужасном характере и перфекционизме следователя Кима. Он пусть и делает вид, что верит всем лживым речам руководства о справедливости, независимости и борьбе с преступностью, знает всю правду. В их структуре коррупция такая же обычная вещь, как и в любом другом месте. Если не в разы круче. Чон пришёл сюда по личному приглашению Намджуна, как ІТ-стажёр. Пусть у них была не большая разница в возрасте, но у Кима влиятельные родители, что помогло тому быстро стать следователем в Спец Отделе. А смышлёного выпускника Академии СВ, которого так упорно тянул за собой новоиспечённый следователь, никто не замечал. Для всех он до сих пор был хорошим военным ІТ-специалистом: взлом, анализ, уничтожение и восстановление данных – его стезя. Вот только Хосок и шагу не ступал без приказа Кима, а стоило кому-то обратиться к нему, разыгрывал уж очень правдоподобную комедию о дурачке-идеалисте в розовых очках. На самом деле Чон знал. Знал, что все найденные их командой улики против Чонгука уничтожались; что неделю назад с безымённого банковского счёта их начальнику поступила недурная сумма, на которую тот купил своей любовнице квартиру в центре Сеула, а жене оплатил поездку на Гавайи, остаток спустив в чоновском казино с энным количеством спутниц; что все бравые наставления «делайте всё, чтобы посадить этого гада» были лишь прикрытием, чтобы выслужиться перед тем же гадом. И всех всё устраивало. Вся эта богодельня была личным питомником Чонгука. От когда-то влиятельной организации осталось только название да следователь Ким Намджун со своими людьми. Ким Намджун, в отличие от Хосока, таки был романтиком, верящим в торжество справедливости. Он будто не понимал, что все вокруг уже погрязли в чёртовом болоте, будто не видел, как набитые грязными деньгами карманы тянут коллег на дно. Он сам всё ещё стоял на жалком клочке земли, не сдавался, но видел лишь туман, надеясь, что, разогнав его, увидит победу над злом. Хосок туман рассеял – увидел только чужие грехи. Единственным маяком для него остался Юнги, который светом своей души давал на что-то надежду. Чем было это «что-то», Чон увы не знал, но верил в него. Только лишь мысли о несломленном духе друга детства давали пинок действовать дальше, самому не погрязнуть в этом болоте, не оступиться со спасительного клочка земли.
Мужчина тяжело вздохнул, когда компьютер в очередной раз разразился противным писком, оповещая, что система не нашла ни одного совпадения с заданными параметрами поиска. Это была уже восьмая попытка за сегодняшний вечер найти какие-либо данные о погибшей семье в Пусане. Система постоянно оповещала о неудачном окончании анализа. Ни списка телефонных звонков, ни отслеживания местоположения, ни даже грёбанных данных где и когда происходил расчёт банковской картой. Будто бы он ищет фантом. Это было максимально странно и подозрительно: один из немногих, кто непосредственно участвовал при разгрузке в порту и вероятно знал очень много, умер, а любая информация о нём отсутствует. Хосок подозревает, что кто-то уже успел хорошенько так подсуетиться, вот только кем является этот «кто-то» узнать не получается. Он откидывается на спинку стула, крутит в пальцах карандаш и устало сверлит взглядом потолок. Что-то постоянно ускользает от его внимания. Какая-то маленькая, но чертовски важная деталь.Чон прикрывает глаза, пытаясь собрать остатки сил и вновь настроиться на работу. Под закрытыми веками картинки пляшут, всё в один водоворот смешалось, яркими красками поплыло. Голова идёт кругом, ужасно хочется спать, а ещё лучше умереть, чтобы вообще никаких вопросов ни у кого не возникло. Он думает о красавице сестре, недавно показывавшей ему что-то, вспоминает, как довольно холодно отреагировал и вновь уткнулся в монитор, как она тихонько развернулась и ушла, как, собираясь уходить, на автомате бросил её блокнот в свою сумку. Точно – блокнот, это ведь тот, в котором девушка что-то демонстрировала. Хосок подрывается как ужаленный, ищет вещицу впопыхах, будто бы если не успеет найти – умрёт. Хотя так и есть, дела сестры сейчас важнее всего на свете, хотя бы на минуту, но важнее. Мужчина её любит безгранично, обожает просто, готов защищать вечность, боится, чтобы её не ранил никто. А сам: собственным поведением глубокие травмы наносит, солью их присыпает.
Красивый сиреневый блокнот находится на дне рюкзака, будто бы насмехаясь своими яркими красками над его серой жизнью. Чон аккуратно, будто бы боясь сломать, запятнать, переворачивает белые листы, исписанные красивыми буквами да расчерченные аккуратными рисункам. И ему на душе так тепло и уютно становится, это как частичка дома прямо здесь, вдали от дома, от семьи. Вот в углу, возле наброска кардигана, совсем маленькое сердечко и подпись «для Хосок-и ̴». Мужчина усмехается нежно, чувствует, как благодарность затапливает ожесточившееся сердце. Следом идёт пара страниц совершенно без рисунков, только текст: «мягкая ткань на подкладку», «натуральная ткань», «добавить два сантиметра в плечи», «братишка не любит стеснённые движения, расшить рукав» и прочее. Как же она о нём беспокоится. За ней бы кто присмотрел ещё, ведь девушка такая добрая и доверчивая. Чон переворачивает ещё страницу, вынимает оттуда их общее фото, радуется, увидев чужую широкую счастливую улыбку, корит себя за то, какой плохой он брат. Переводит взгляд обратно в блокнот и оторопевает: там мастерски и быстро создан портрет хорошо знакомой ему девушки. Чжиюн, а в том сомнений нет, уж слишком часто они встречались в последние дни, смотрит куда-то вдаль, она немного грустная, волосы разметались по плечам, чуть скрывая татуировку. Хосок в неверии всматривается в рисунок, убеждается, что это не помарка и впопыхах набирает номер сестры. Та отвечает спустя два гудка удивлённым, но всё-таки радостным голосом, принимает скомканные восхваления набросков будущей коллекции и недоумевает, о каком портрете говорит брат. Когда же та наконец протягивает «а, ты об этом», в Чона будто бы вселяется что-то. Он нервно постукивает ногой под столом, ожидая, когда же сестра скажет заветные слова.
— Это было в кафетерии здания, где находится мой офис. Не то, чтобы я следила за ней, просто её тату мне показалось очень интересным, там где-то должно быть зарисовано только оно. Пролистни вперёд немного. А что это тебя так заинтересовало?
— Ничего такого, просто рисунок красивый, хотел поближе посмотреть. Ладно, спасибо, я чуть позже наберу, тут просто завал.
Сестра не успевает толком с ним распрощаться, как он уже сбрасывает звонок. За все эти дни он ни разу не видел на плече капитана До этого рисунка, как в общем не видел, чтобы она открывала его. Девушка постоянно натягивала кофты и тонкие свитера, хотя на улице было достаточно тепло. Что же этот рисунок означает, раз его так усердно скрывают. Да, в их обществе, особенно среди военных, такое не особо приветствовалось, но всё-таки к чему такая сверхсекретность? Он идёт на поводу у интуиции, усердно переворачивает страницы, всматривается в каждый эскиз и чуть ли не издаёт победный клич, когда его взору предстаёт рисунок аккуратной надписи с чужого плеча. «For the Glory of Death» в мозгу кровавой печатью выжжено. Конечно, это может быть обычной случайностью, нелепым совпадением, вот по спине бегут неприятные мурашки. Такое тату носят только члены клана. Хосок искренне верит, что ошибся, что это глупые насмешки судьбы. Но никак не может отыскать в себе силы задать новые параметры для поиска. Потому что всегда есть это наводящее ужас «вдруг».
Витиеватые буквы с красивым золотым обрамлением всё мелькают перед глазами, хотя мужчина настойчиво гонит прочь их очертания. Он отвлекается на всё вокруг: перечитывает сотый раз протоколы с Пусана, поливает увядающий в углу фикус, поправляет чашку с ненавистным кофе и даже решает аккуратно выставить карандаши на подставке. Помогает крайне мало. Вот от слова совсем. Заученные буквы рябят уже: «протокол места происшествия. Пусан. Следственная группа зафиксировала по приведённому ниже адресу факт массовой насильственной смерти. Погибшими оказались мужчина 38 лет, женщина 36 лет, ребёнок женского пола 8 лет и ребёнок мужского пола 5 лет. Личности были установлены на месте. Тела взрослых обнаружены в гостиной, по предварительным данным смерть наступила около 16:00 от огнестрельного ранения в голову. Предварительный осмотр трупа женщины даёт основания на подозрения в изнасиловании. Тела детей обнаружены на втором этаже дома в шкафу. Приблизительное время смерти 20:00. Следов огнестрельного или колюче-режущего оружия на телах не обнаружено...» Чон понимает, что выучил этот текст наизусть, когда улавливает, что не переворачивает страницу минут с десять.
Хосок опять прикрывает глаза. Утончённый эскиз всё ещё настырно маячит перед глазами. Это просто совпадение, какая-то случайность и результаты поиска ни к чему не приведёт. Мужчина видит, как на экране высвечивается «Анализ завершён на 99,9%», зачем-то подрывается делать себе кофе, всё пытается от жестокой реальности сбежать. За спиной раздаётся противное пиканье, оповещающее о завершении процесса, вскипевший чайник выключается. Чон выдыхает тяжело, тонкой струёй вливает кипяток в чашку без кофе, будто бы это что-то изменит. Матерится. Выливает воду в так любимый Намджуном бонсай, вновь заваривает кофе и долго-долго размешивает. Плотный воздух в кабинете давит на лёгкие, Хосок на ватных ногах садится к компьютеру, всё ещё с особым интересом изучает чашку кофе, никак сил не наберётся. Когда он всё-таки поднимает глаза к монитору, по рукам проходит неприятный холодок, его небольшие надежды не оправдались. На экране чужое личное дело, знакомое миловидное личико на фотографии с подписью «До Чжиюн», а чуть ниже при рождении «Ли Чжиюн. Семья: отец Ли Хёншик, мать До Суран. Ближайшие родственники: Ли Донхе (кузен)». Именно тот Ли Донхе, которого не раз ловили на торговле наркотиками, рэкетирстве и прочих делах, несоответствующих статусу добропорядочного гражданина. Именно тот Ли Донхе, который раньше был прислужником у одного из старых криминальных авторитетов, а потом, под обновление власти в семье Чон, создал собственную группировку. Именно тот Ли Донхе, который разговаривал с Юнги на приёме. Именно тот Ли Донхе, который обязывает членов своего теперь уже клана набивать тату, обозначающие принадлежность. У Хосока в голове складывается пазл. Пазл, который сложенным требует ещё больше ответов. Ответов от запуганной девушки, мирно живущей в квартире друга.
***
Ким Сокджин всегда был сдержанным и отчасти холодным к своему окружению. Можно сделать скидку на воспитание в богатой именитой семье, вот только на самом деле воспитание тут ни при чём. Влияй на него воспитание любимой матушки и вечно занятого отца, вырос бы избалованным, ни к чему неспособным кутилой, как множество его сверстников. Над мальчиком всё детство тряслась мама, боясь, чтобы тот, гляди Боже, не простыл, не ударился или чего хуже не был лишён родительской любви. Женщина носилась за ним словно хвостик, лично причёсывала и не выпускала из поля зрения. Отец же был более сдержан в заботе, но тоже уделял сыну излишне много внимания. Покупал всё, невзирая на то просил ли это Джин, он буквально доставал ему коллекционные машинки ещё до их релиза, а билеты на концерты ему лично подписывали артисты ещё во время планирования тура. Ким можно сказать ел и пил из денег. Хотя какой-то там столовый фарфор ведь стоял не копейки. Вот только вся эта забота рыбной косточкой стояла посреди горла. Хотелось узнать, каково это – разбитые коленки, как это – драться со сверстниками и всё-таки залезть на то дерево в саду. Он безгранично любил и уважал родителей, вот только хмурый и будто бы ледяной мистер Чон, иногда наведывавшийся в гости, вызывал в мальчишеском сердце искренние восторг да восхищение. Этот мужчина улыбался очень редко, даже под действием хорошего виски, носил костюмы и не носился с сыном, как с золотым яйцом. Мистер Чон позволял Чонгуку многое, направлял и заставлял нести ответственность, как за поступки, так и за слова. У Сокджина этого не было. Родители вроде бы и всё позволяли, но в то же время всё запрещали, постоянно выполняли за него работу и за ошибки сына извинялись сами.
Он знал, кем на самом деле была его семья, знал, кем были Чоны, и так же прекрасно знал, что не хочет стать копией своего отца. Вот только все ожидали чего-то от сына министра. И это «чего-то» было репутацией честного политика, на самом деле помогающего бандитам. Сокджин не хотел такой же жизни. Он хотел найти свой путь. Вот только в их семьях это не заведено, и нёс бы Ким свою ношу, вот только бунтующий подросток Чонгук, который уже в 16 имел характер покруче отцовского, как-то сказал: «Плевал я на эти правила и традиции, тебе желаю того же. Мы не их копии и никогда ими не станем. У нас свои мечты и цели, поэтому лучше набить свои шишки, но покорить их, чем проживать устаревший сценарий». Спокойному парню, уже вот лет с десять копировавшему повадки старшего Чона, такое заявление показалось странным и абсурдным. Вот только он задумался, а не прав ли друг.
Задумался настолько, что после выпуска отказался изучать политологию, подался в право, а после и экономику. Открыл свою адвокатскую контору и стал не просто очередным выгодным знакомством, а помощником самого сильного человека в стране. Он всё так же идеально укладывает каштановые волосы, наглаживает белые рубашки и чистит до блеска туфли. Ким по утрам пьёт кофе, столь же чёрное, как и его глаза, во французском кафе напротив дома, по графику посещает косметолога и стоматолога. Лучшие портные всей Азии с трепетом ждут, когда им выпадет отшивать костюм для высокого широкоплечего мужчины, а мастера часовых дел только и соревнуются в умении создать часы, достойные его сильных запястий. И уж точно не стоит вспоминать, как правильно смотрятся на точёном лице очки в тонкой золотой оправе, как над ними изгибаются широкие брови и как они подчёркивают ровный нос. Сокджин умеет очаровывать не только девушек, но и мужчин своей прелестной полуулыбкой. Но сам он, к сожалению толп поклонников, заинтересован лишь в работе и старых чёрно-белых фильмах.
Ким всегда отличался острым умом и нечеловеческим терпением, собственно последнему он обучал Чимина не один год. Хотя, что таить, даже сейчас иногда проводит с другом беседы о важности умения ждать. Благодаря ему Сокджин добился многого, смог открыть даже те двери, которые перед деньгами Чона и оружием Пака оставались закрытыми. Вот и в деле с подменой наркотиков он сильно полагался на ум и терпение, а не на запугивание и взятки. Благодаря первым мужчина сидел в кабинете генерала Чхве, пил ужасный кофе из дешёвенькой кофемашины и пытался не сблевать на ковёр от тошнотворного запаха так популярного нынче Айкоса. Ким, конечно, понимал эту дань моде, даже старался держать безразличную маску на лице, встречаясь с любителями новомодных штучек. Вот только сам ненавидел резкий запах дешёвых стиков и предпочитал терпкий запах чистого табака. Но даже несмотря на это, держал на лице доброжелательную полуулыбку, слушал пустые хвалебные речи и с довольно правдоподобным наслаждением вливал в себя горькую жидкость.
— Поймите, мистер Ким, я ведь не хочу никого подставлять. Мне, как человеку, который упорным трудом и верной службой своей стране, достиг нынешнего положения, очень хочется справедливости, — перед Сокджином Чхве пел совершенно иначе, нежели пару неделю назад Чонгуку. Теперь он был борцом за добро и чуть ли не фанатом Юнги, вот только внимательный Ким заметил всю ту неприязнь, презрение и зависть. Чёрную скользкую зависть, сочившуюся буквально из каждого слова.
Мужчина понимающе улыбнулся собеседнику, сдерживая нарастающее желание закатить глаза. Ему нужно всего лишь получить доступ к этому делу, хоть как. Но вместо желаемого получил лишь несколько часов бесполезной болтовни и мигрень. Терпение буквально висело на волоске.
— Генерал Чхве, я полностью разделяю Вашу позицию. Мне бы тоже, как сознательному гражданину, хотелось бы помочь с этим делом. В нём ведь замешано много невинных.
— Сможет ли кто-то из них оплатить Ваши услуги. Всем известно, что Вы далеко не самый дешёвый адвокат, — кажется, этот идиот что-то смекает. Джин идёт ва-банк.
— Но мы ведь оба знаем, что и Вас там не должно было быть. — Теперь-то Чхве тушуется, вытирает рукавом резко вспотевший лоб и даже давится дымом с Айкоса. Ким искренне жалеет, что тот не задохнулся и не сдох. Мужчина нервничает, изучает взглядом всё вокруг. Напоминает скребущуюся мышь, зажатую в угол удавом, — Но думаю Вы найдёте достойную причину, чтобы доказать свою невиновность. А на этом мне, к сожалению, придётся Вас оставить.Когда Ким выруливает на дорогу, телефон разрывается от звонка секретаря. Чхве просит стать его адвокатом в этом деле. Как всегда терпение принесло свои плоды. Чонгук будет рад, теперь он официально участник дела и может запрашивать у следователя Кима все необходимые данные.
***
— Слушай, Ванг, как там наш подполковник Мин?
В клубе шумит музыка, несмотря на ещё раннее время, несколько танцовщиц крутятся на своих мини-сценах, а официанты лениво снуют между парочкой занятых столиков. Но выше, на VIP-этаже людей много. На широком кожаном диване вальяжно развалился среднего роста мужчина, он ещё довольно молод, но на висках его тёмные волосы стремительно редеют, под рубашкой пресс медленно, но верно сменяет мягкий живот, но в карих глазах всё так же горят юное безрассудство и жадность. Он любит лоск и показывать своё богатство. Это видно как по необоснованно дорогому алкоголю на столе, так же и по массивным золотым часам, специально выставленным напоказ, по небрежно разбросанным вокруг деньгам и множеству работников эскорта. Они откровенно скучали, играя в слова в углу, пока их клиент, ни о чём не беспокоясь, вещал о своих делах.
— Господин Ли, я благодарен Вам за доверие и могу заверить, что изо дня на день о нём можно будет не беспокоиться. В армии уже ходят слухи, что он спелся с мафией: брось спичку в эту бочку пороха и от Мина мокрого места не останется, — Ванг самоуверенно и небрежно машет рукой, замечая, как покровитель одобрительно кивает. Толстый мужчина довольно тянет руки к бутылке алкоголя, подзывает парочку ночных бабочек и невероятно гордится собой. От сдавленного воздуха рубашка мерзко липнет к вспотевшей спине, и присаживающаяся на подлокотник кресла девушка в отвращении уводит руку, опуская её на плечо. Она подсчитывает, сколько денег сможет забрать с этого стола, пока этот свин отключится, и желает уже поскорее избавиться от жадных прикосновений к своим ногам. Ли смотрит на всё это, мысленно поздравляет себя со скорой победой и прикуривает косяк. Он огромный молодец, пора бы и расслабиться. Мужчина вспоминает такое ненавистное лицо, чистый невинный взгляд кофейных глаз, подрагивающие руки и мягкий, словно шелестящий в кронах деревьев ветер, словно шум утреннего прибоя, голос. Донхе под прикрытыми веками видит, как Мином восхищаются все вокруг, как пред ним в поклоне склоняют головы уважаемые люди, как чёртов Чон смотрит с уважением и долей восхищения.
Проклятый Чон Чонгук, которого все считаю королём не только этого города, не только этой страны, чуть ли не всей восточной части света. Он ни ка кого так не смотрит, он всегда смотрит холодно, безразлично, уже наперёд знает, что выиграет. А этот недоносок, жалкая выскочка даже его интереса смог добиться. Сам Ли не один год борется, чтобы его хотя бы противником посчитали, чтобы признали его существование, да только все попытки бесполезны. И мужчина поплатится за это, он потеряет всё, уж Донхе об этом-то побеспокоится. Мужчина подливает себе алкоголя, расстёгивает пуговицы на рубашке, гордо демонстрируя чёрно-золотую надпись «For the Glory of Death». Золото покрывается ржавчиной, но вот серебро никогда. Ли всегда стремился казаться золотым, но лишь покрылся толстым слоем рыжего налёта. У Юнги же сердце чистое, серебряное, Донхе за его счёт хочет очиститься, заблестеть по-новому. Вот только серебро ржавчиной не покрывается...