Duty and freedom

Страх. Главный тормоз человека. Он заставляет слова в горле застревать комом. Он заставляет остановиться у закрытой двери, так и не нажав на чёртов дверной звонок. Он заставляет зарыться с головой под одеяло и скулить раненым щенком. Он будто бы парализует конечности, оковывает их ледяными кандалами и тянет на дно, туда, под толстый слой холодной воды. И в лёгких не воздух, не вода – липкая слизь, которая горло дерёт, картинку перед глазами смазывает. Кого-то этот самый страх заставляет яростно двигать руками и ногами – бороться, плыть к солнцу, наверх, чтобы вдохнуть наконец-то спасительный кислород. А кто-то может лишь широко распахнуть глаза и медленно, но верно идти на дно, чувствовать, как водоросли оплетают руки, ноги, а сердце делает последнюю судорожную попытку биться, и потом она – тишина, покой. Но есть ли смысл винить кого-то за его слабость? За то, что не может противостоять миллионам наточенных ножей своего страха? Мы ведь не в чёртовом фильме, где так легко закрыть глаза и подойти к краю пропасти, где можно в момент решиться и защитить человека от разъярённого пса. Здесь, в реальности, нельзя просто вдохнуть как можно глубже и заставить ноги идти той дорогой, которую только что пересекла змея. Нельзя вот так вот запросто испачкаться в крови, помогая кому-то справиться с обильным кровотечением. Мы не в грёбанном кино, у нас нет готового сценария, мы чёртовы обычные люди, которым свойственно бояться. И за это никто не вправе осудить. Боятся все, и если кто-то скажет, что у него нет страхов – он лжец.

Страхи бывают разные: кто-то в панике от паука в углу комнаты, а кому-то страшнее медведя нет ничего; кто-то боится реально существующего грома, а кто-то в каждой вечерней тени видит оголодалых зомби; кто-то боится закрытых пространств, а кому-то вселяет ужас выйти на сцену. И так до бесконечности. Сколько людей, а страхов ещё больше. О некоторых мы не знаем, пока не встретимся с ними лицом к лицу. Нам внушают, что нужно быть смелыми, но в то же время запугивают. Всем известно родительское: будь смелым, никогда не показывай, что боишься, но в соседский двор не суйся, там большая собака, миг – разорвёт тебя на несколько частей. Так мы и начинаем бояться, не имея опыта, не стыкаясь, мы слушаем то, что нам говорят, создаём себе образ и начинаем трястись, стоит упомянуть о нём. Но это ведь всё решаемо, преодолимо – купи щенка, познакомься с большой собакой, посмотри Хатико и страх начнёт медленно, но верно понемногу угасать. Вот только не со всеми такой трюк может оказаться действенным. Сегодня, будучи неимоверно привязанными к социуму, мы неимоверно боимся остаться одни, лишиться одобрения общества. Мы надеваем маски, прячемся за ними, пишем себе роли, реплики и играем свои маленькие-большие роли в грёбанном театре лицемерия.

Юнги свою роль отыгрывал на все пять с плюсом. Он был тем идеальным героем, чей пример школьники описывают в сочинениях, взрослые рассказывают маленьким детям, а старики с умиротворёнными улыбками готовы отдать будущее своих родных в их руки. Подполковник умело скрывал свои страхи, а если приходилось стыкаться – скрипя зубами преодолевал. В этот же раз сам ужас в своей первородной форме обрёл лицо. И имя этому ужасу Чон Чонгук, и глаза у него словно сапфир: столь же прекрасны, столь же холодны. У Юнги от его взгляда кровь в жилах в лёд превратилась, смерть в самое лицо будто бы выдохнула. Ещё никогда Мину так страшно не было, и чёрт! Понимание всей ситуации пришло чуть позже, тогда, когда уже бы стоило забыться и переключиться, а его накрыло волной, смело с ног и заставило смотреть в одну точку так долго, что даже опасливо оглядывающаяся До обратила на него внимание. Они с ней уже час как сидели в его квартире, слушая яростное недовольство Тэхёна на изрядно подтаявший в дороге торт, который за один вечер пережил больше, чем сам Ким за месяц, наблюдая, как Хосок то и дело перекрикивал друга, постоянно поправляя плед на хрупких плечах капитана и подшучивая над Юнги, что деду надо бы познакомиться с Чжиюн. И вот, спустя столько времени в приятной, домашней атмосфере, отвлёкшись от того, что произошло совсем недавно, Мина вдруг пробило крупной дрожью, до его воспалённого мозга наконец-то дошёл весь ужас сложившейся ситуации. Он, сам того не подозревая, ввязался в конфликт с самым влиятельным и, как оказалось, опасным человеком в стране. Даже не зная того, как Чон связан с мафией, Юнги был наслышан о нём и даже не сомневался, что тот влияет на некоторых политиков, но вот теперь почему-то был уверен. Подполковник никогда в сказки о наглых бандитах, из тени правящих странами не верил, считал всё это глупостью. Пока сам с тем не столкнулся. Естественно коррупция есть везде, её не искоренить, но вот мафия. Это совершенно другой уровень. Ладно, он однажды организовал облаву на склад с наркотиками, но там было замешано так много людей, это было такое резонансное дело, что втянутый в это всё Юнги и дышать не всегда успевал, не то, чтобы думать о таких высоких материях. Вот только сейчас, встретившись с самим Дьяволом, фильмы Тарантино не кажутся такой уж выдумкой. Брюнету вдруг стало так холодно, будто бы какой-то неудавшийся шутник насыпал ему за шиворот горсть льда, который сам подполковник зачастую бросает в кофе. Ему не было страшно сбегать из дому, не было страшно вступать в Академию СВ, не было страшно спасать паренька из огня, даже признание в любви капитану До теперь казалось столь лёгким поступком, что, не обуздай его первородный страх, он тот час бы схватил её за руки, принявшись их целовать, и в самых горячих речах высказал бы, как влюблён в неё. Вот только ему и языком не повернуть, у него сердце то ли в горле, то ли в желудке, то ли вообще в пятках где-то бьётся. А мысли... Мысли вообще очень далеко отсюда. Где-то там, на пороге чужого дома, теперь-то в голове складывается вся картинка: и руки, способные запросто свернуть его шею; и провокационно выглядывающая из-за спины рукоять Beretta 92; и толпа шавок, которые того и гляди зубами вопьются в кожу. Но отдельного воспоминания стоит тот безжалостный, цепкий взгляд где-то за Чонгуком. Его владелец вроде бы и показывался, а вроде бы и нет. Он постоянно был там, за спиной у мужчины, но Юнги как-то не запомнил, не обратил внимание, завороженный сражением. Владелец тех глаз явно был не менее опасен Чона и с собственным контролем похоже не очень дружил. Подполковник задумался: а что будет дальше? Как ему поступить? Что предпринять? Ответ упрямо ускользал, даже показываться не хотел, насмешливо вертя хвостом у рук мужчины. Вот только стоило Мину ухватиться – всё рассыпалось, словно песочный замок, оставляя его в неведении. И это, верно, самое худшее, что только может случиться. Мысли Юнги, словно стайка загнанных зверей, мечутся в голове, ни поймать, ни отпустить на свободу. Вот и остаётся только зачарованно наблюдать за бликами света в чашке, надеясь хоть что-то да придумать. Что-то. Его избрали целью в этой игре, он изниоткуда взявшаяся пешка на чужой шахматной доске – сбежать не выйдет. И что же делать: пасть в этом бою или же примкнуть к чьим-то рядам? И кто в этой игре на стороне добра? От всех этих раздумий у мужчины в висках стучит, боль разрывает на сотни маленьких кусочков напряжённый мозг. Хочется истошно завыть. Громко и протяжно. И плевать, что соседи вызовут психушку, Юнги слышит, как, громыхая, его жизнь катится в чёртов Ад.

Момент, когда развесёлый рассказ Тэхёна вдруг прекращается, а Хосок перестаёт заливисто смеяться, пролетает мимо. Мин просто чувствует неловкость, повисшую, словно Дамоклов меч над головой – того и гляди обезглавит в мгновенье. Подполковник ощущает на себе три внимательных взгляда, будто бы они внутрь смотрят, видят все мысли, сомнения. И ещё никогда ему так неуютно при близких не было. Будто бы это не те люди, кто всегда плечо подставлял, не те, кто за него готов жизнь отдать, не те, за кого своей не жалко лишиться. И Юнги вдруг так стыдно перед ними, что хочется заживо кожу снять. Брюнет осматривается, нервно ведёт плечами и выжидающе смотрит в ответ.

— Что? — наконец-то не выдерживает, его это уже порядком напрягает, не даёт хоть немного расслабиться после той встречи со своим палачом.

— С тобой всё хорошо? — аккуратно интересуется Тэхён, смотрит своими огромными щенячьими глазами и, кажись, вот-вот сам начнёт плакать.

И тут-то Мин не выдерживает. Хорошо? Всё ли с ним хорошо? Да, конечно. А разве может быть иначе? Ему выдвинули подозрение в государственной измене. Ему угрожает самый влиятельный человек страны. Ему, возможно, изо дня на день придётся словить пулю в висок. С ним всё хорошо. Нет, просто отлично. Иначе ведь и быть не может. С ним, чёрт побери, всегда всё хорошо. Супер. Нереально просто. В нём каждый нерв натянут до предела, перед глазами лёгкое марево и хочется то ли кричать и крушить всё вокруг, то ли забиться в угол и трусливо плакать. Вот только Мин ни разу не трус, он подрывается с места, с жутким для повисшей тишины грохотом роняя стул, ударяет раскрытыми ладонями по столу так, что чашки, жалобно подпрыгивая, стучат по поверхности. У него рассудок мутнеет, агрессия картинку окружающего мира искривляет, неведомые рычажки в голове нажимает. Юнги голосом таким хриплым, безжизненным, угрожающим рычит, что недавно переставшая плакать Чжиюн опять сверкает влагой на ресницах, а друзья дёргаются от неожиданности:

— Всё ли хорошо со мной, Тэхён?! Чудесно просто, если ты не заметил!

Подполковник больше всего этого не выдерживает. За несколько дней его нервы потрепали сильнее, чем за всю жизнь. Ему срочно нужно выпустить пар. Вот просто жизненно необходимо. Или же он взорвётся, задев при этом всех дорогих себе людей. Юнги оглядывает всех пристальным, цепким взглядом, замечает чужие слёзы и, не выдержав, пинает ни в чём не виновный стул в попытке покинуть комнату. В след ему слышится всхлипы капитана, бессвязная болтовня Хосока, делающего попытки её успокоить, крики Тэхёна, пытающегося его остановить, и вой собственной совести, которая корит за несдержанность, противным насекомым жужжит в мозгу, колет в сердце, но в сражении с яростью всё равно проигрывает. Он понимает, что позорно бежит, но поделать с собой ничего не может. Ким догоняет друга у двери на балкон. Парень больше не зовёт, не просит прощения, просто сильно обнимает со спины, дышит урывками и, чёрт, это успокаивает. Злоба медленно, но верно сходит на нет, становится просто... пусто? Как-то так, у Юнги другого слова нет. Он иссушен, опустошён, ему бы отдых месячный, прекратить общение со всем человечеством и отоспаться. За эти несколько дней он будто бы постарел на целый век, но всё равно держится на ногах, сражаться пытается. 

— Прости, — шепчет разбитым голосом. Тэхён мычит что-то про то, что сам глупый вопрос задал, обещает, что они, его друзья, ему обязательно со всем помогут, поддержат. Кто, как не они, самые близкие люди, его вторая, настоящая семья. Они какое-то время так и стоят в полумраке комнаты, наблюдая за огнями ночного Сеула. Лёгкое умиротворение прерывает визг Хосока, который ещё со школьной скамьи привык всех пугать своими странными громкими звуками. Юнги даже издаёт лёгкий смешок, направляясь обратно на кухню. Хосок, словно угорелый, носится вокруг мобильного Мина, кажется, даже пританцовывает какие-то ритуальные танцы так же, как и десять лет назад, когда тому было только семнадцать. Некоторые вещи никогда не меняются. И это, наверное, к лучшему. 

— Что случилось?

— Тебе на э-мейл письмо от мэра, — в подтверждение слов Чона капитан До кивает так активно, что, кажись, её голова вот-вот отвалится и покатится по столу.

В письме, которое открывают уже на ноутбуке, красивая шапка, с какими-то витиеватыми рисунками, знаками и прочей чепухой. Первая часть листа исписана приветствиями, пожеланиями доброго здравия и сочувствием случившейся ситуации. Дальше же текст перескакивает на другую тему: «Подполковник Мин, в виду Вашего неоценённого вклада в борьбу с незаконным изготовлением наркотических веществ, а также их распространением и употреблением, для нас будет большой честью видеть Вас на открытии нового реабилитационного центра наркозависимых. Данное мероприятие состоится двадцатого мая по адресу ***. Ваше пригласительное прикреплено к этому сообщению ниже. Будем искренне рады Вашему визиту. С уважением, Мэр». Все за столом радостно хлопают в ладоши, поздравляют подполковника, но тот чуть недовольно кривится, словно от зубной боли. Ему сейчас не до празднеств, тем более связанных с наркотиками. Юнги понимает, что пойди он туда – его сразу же ткнут носом в подозрения против него же, не пойди – только подпишется под этими же подозрениями. Как же это всё сложно. Хочется просто взять и исчезнуть. Вот только он не волшебник, да и джина, исполняющего желания, сидящего в лампе на полочке, у него нет, так что: получи и распишись, Мин Юнги. Как бы там ни было, а всё-таки проигнорировать такое приглашение как минимум неуважительно, поэтому брюнет напрягается, пытаясь вспомнить, куда задевал бабочку, и решает, что раз уж он действительно не виноват, то доказать сие станет проще простого. Даже Чон Чонгуку.

****

 Дни сменяются ночами. Время вяло течёт, будто бы издеваясь, насмехаясь. А солнце изо дня в день всё сильнее греет, заставляет людей прятаться в спасительной тени, включать кондиционеры и вытаскивать из кладовок вентиляторы. Из спецотдела приезжает следователь, и жизнь опять накрывает Юнги волной. Его постоянно вызывают на допросы, переспрашивают по сто раз на дню одну и ту же информацию, даже домой с обыском приезжают. Иногда подполковник думает, что у него понемногу едет крыша. Он начинает раздражаться, стоит кому-то обратиться к нему чуть тише обычного; злится, когда хоть мельчайшая деталь идёт не так, как он задумал; бесится, как только слышит своё имя. Мужчина вроде бы и понимает, что это не здраво, много перед всеми извиняется, но из раза в раз только сильнее взрывается. Стресс его просто доканывает и успокоительные таблетки Тэхёна ему мало помогают. Скорее даже немного напрягают. Единственная, кого Мин пытается от своих приступов защитить, это капитан До, но даже она иногда попадает под горячую руку и выслушивает много нелестного о всём вокруг.В этом водовороте событий брюнет теряет счёт дням, поэтому сильно удивляется, когда, вернувшись с очередного допроса, видит в своей гостиной Тэхёна с наглаженным костюмом. Он усердно пытается вспомнить, какое сегодня число, куда собирался идти и когда это Ким обзавёлся ключами от его квартиры. Но это всё тонет в других событиях. Друг носится как угорелый по квартире, суёт до сих пор живущей у Мина Чжиюн чай, а самого хозяина силком пихает в душ. Врач долго хлопочет над чужими непослушными волосами, поправляет то тут, то там рубашку, вертит Юнги словно куклу, находит изъян и начинает всё по новой. У подполковника начинает кружиться голова: после нескольких часов беседы с Ким Намджуном хотелось как минимум таблетку от головных болей и спать, а как максимум – застрелиться. Вот только, кто он такой? Сейчас ему ничего самому нельзя решать: ни куда ехать, ни с кем общаться, ни что говорить. Всё диктуют офицеры, которые словно коршуны слетелись над телами заложников случая, которых принесут в жертву для чьих-то погон, орденов и медалей. Как же всё-таки несправедливо. 

— У тебя такое лицо, будто бы тебя фура переехала, — пытается разрядить обстановку Тэхён, провожая друга к машине.

— Уж лучше фура, чем всё это. Хосок ничего больше не говорил о расследовании? Мне как-то неспокойно. Они столько меня расспрашивали, что того и гляди подпишут приговор на днях. А сам я не успеваю хотя бы что-то делать.

— Сказал, что сегодняшний вечер будет для них чем-то вроде твоего тестирования: не скомпрометируешь себя, и они отстанут.

— Спасибо.

Юнги уезжает, надеясь, что сегодняшний вечер станет концом его мучений, что тиски правительства хоть немного разожмутся на его лёгких, что штабные наконец-то начнут поиски настоящего преступника. Подполковник предвкушает приятную беседу с мэром, вкусные закуски и расслабляющую музыку. Он, словно гордый лев, проходит в просторный зал, здоровается со всеми, отвечает полуулыбкой на заигрывание молодых дам и, направляясь к подзывающему его мэру, разбивается на осколки. Мин слышит, как трещат искалеченным хрусталём надежды под лакированными туфлями. Воздух превращается в пороховые пылинки: если выберется без взрыва – большая удача, если допустит осечку – погубит не только себя. И ему бы бежать, словно побитому псу, но Юнги твёрдым шагом направляется к огню, способному весь город испепелить. Мэр на радостях рассыпается хвалебными, приправленными открытой лестью речами. Хохочет до неприличия громко и делает то, от чего у Мина на шее петля затягивается.

— Позволю себе представить друг другу таких замечательных, подчеркну, замечательных людей. Господин Чон, это гордость нашей армии, я уверен, Вы наслышаны о молодом герое Мин Юнги. Дорогой подполковник, это главный меценат и спонсор нашего проекта, нашей лечебницы для имеющих проблемы с наркозависимостью или, как это модно говорить, реабилитационного центра – Чон Чонгук, – мэр позволяет себе вольность, похлопав Юнги по плечу, а того током прошибает. Кто угодно, только не этот демон. И зачем только судьба столкнула их сейчас? Как только у него появилась надежда. Что за злой рок судьбы, насмешка небес, не иначе. Брюнет сейчас просто не в состоянии вынести перепалку с этим мужчиной. Но как будто этого мало, стоит только ему подумать о том, чтобы извиниться и покинуть сию чудную компанию, как мэр, плескаясь вином во все стороны, уходит к кому-то другому, оставив двух противников одних. Будто бы лев и волк стоят напротив. И кто знает, чей зверь сильнее окажется. 

— Добрый вечер, подполковник Мин. Рад встрече, — будто ядом брызжет из каждого слова Чонгук. Ему доставляет садистское удовольствие наблюдать за тем, как вскипает противник, как не может найти выхода всему своему гневу, как мечется, словно кролик, запуганный удавом. Вот только Юнги не лёгкая добыча, он сам голову на эшафот не положит, его ещё попытаться сломить нужно. И Чон это на дне коньячных глаз видит. Терпкостью этой упиться не может. Пьянеет моментально, но продолжает глоток за глотком смаковать. 

— Вечер был добрым, но для меня он отныне испорчен, — гордо подбородок задирает, пытается в проклятые синие глаза не смотреть, чтобы тут же на куски не распасться. Как этому человеку удаётся одним только взглядом ломать годами кованые стержни?

Чонгук довольно хмыкает. И не ожидавший такого поворота событий Мин делает роковую ошибку – всматривается в чужое лицо, тонет в двух океанах, что бесстыдно его изучают. Говорят у змей глаза жёлтые и зрачки вытянутые – Юнги в эту чепуху не верит. У змей глаза насыщенно голубые, зрачки человеческие, круглые, но тёмные, словно чёрные дыры, а ещё в них огонь, в котором себя самого видишь. Это пламя дьявольское – синее. И чёрт, Мин не зря опасался, не зря не смотрел, потому что теперь оторваться не может. Хочется только ближе, чтобы полностью истлеть, чтобы через эти льдины чужую душу увидеть. Он ничего больше в этом зале не замечает: ни красных лент, знаменующих открытие, ни вазонов с цветами, ни столов, заваленных закусками, ни тенью слоняющихся официантов с различными видами выпивки. Нет больше ничего – только эти глаза, что ему будто душу прожигают.

— А Вы смелый. Не у каждого найдётся столько смелости дерзить мне. Или Вас не учили на вежливость отвечать вежливостью?

— Вежливость? Когда Вы были вежливы со мной? Не тогда ли, когда угрожали мне и моей коллеге? Интересный у Вас вид вежливости. Впервые с таким встречаюсь. 

— Насчёт мисс До, у нас с ней свои разборки. А вот Вы – другое дело. Я хоть и не боюсь полиции, политиков, военных, но всё-таки избавиться от Вас не так уж будет просто. Вы, как-никак, национальный герой. И я бы поспорил, да только досье, которое мне принесли, дотошно идеальное. Не подкопаться. 

 Юнги давится возмущением, готовый уже высказать поток оскорблений, но в последний момент прикусывает губу. С этим человеком ещё опаснее, чем со следователями: те лишь в тюрьму посадят, этот – убьёт. И что-то в груди неприятно зудит, подсказывая, что рука, укрытая татуировками, не дрогнет. 

— И не подкопаетесь. За мной вины ни в чём нет.

Чона эта уверенность шокирует, с ног сбивает. Многие на себя чужую вину берут, лишь бы фирменные чонгуковские пытки на себе не опробовать, а этот никак не гнётся. Всё столь же твёрдо на ногах стоит. Лишь губы чуть нервно покусывает. И тут мужчину коротит. Током не в 220, а в 1200 пробивает. Эти губы – лучшие, что когда-либо доводилось встречать Чонгуку. Он их ещё во время прошлой встречи заметил, но тогда подполковник их в тонкую линию сжал, а теперь – искусал. А бедному наркоторговцу остаётся только руки беспомощно в кулаки сжимать, чтобы не потянуться, чтобы не коснуться, чтобы эту мягкость не испробовать. Он себя за эти же мысли корит, гонит их прочь, но оторваться от созерцания не может. Ему дуло к виску приставь – умрёт, но эти губы будут последним, что в его глазах отразится. Чон никогда за собой тяги к мужчинам не замечал, но этот, какой-то нескладный, слишком хрупкий, будто бы цветок весенний, манит. Он уже угодил в чужую ловушку, а выберется ли?.. Хотя, хочет ли он из неё выбираться? Наверное, нет. Брюнет ещё сам, если честно, не знает, но пока позволяет себе тонуть. 

— Пока у Вас столь кристальная репутация – нет. Но знаете, раз оступишься – даже от чужого греха не отмоешься. Так что будьте поосторожнее, подполковник Мин. И да, не кусайте свои губы, ведь мои журналисты могут не так понять, а следователю Киму нужен только повод, чтобы ухватиться за Вас. 

Чонгук уходит. Будто растворяется в толпе. Юнги удивлён до невозможного. А ещё более сбит с толку. У него в голове рой мыслей, с которыми ему теперь бороться не один день, не одну ночь, не одной горстью таблеток себя усыплять. Мин выбирает себе окно, возле которого стоит небольшой столик с фруктами и, заняв наблюдательную позицию, изучает всех гостей. Ангелоподобные дамы радуют слух приятным смехом, министры и меценаты знакомят гостей со своими отпрысками, и всё это так ярко, так блестяще, словно слиток золота. Слиток золота, покрытый корочкой ржавчины, имя которой Чон Чонгук. Он сам себе противоречие: выделяется из толпы, но в тот же столь органичен в её среде. И тут-то подполковник начинает чувствовать себя неуютно. Он ведь не из этого мира, это не его место, это он тут белая ворона. Встреча с Чоном это только подтвердила. Мин нервно сжимает в руке стакан сока, от тяжёлых дум оторваться не может, как и от созерцания своего мучителя. 

Простоять в тени до конца не получается. Уже вконец развеселившийся мэр, спровадив вездесущих журналистов, ловит взглядом бедного Юнги и затягивает в разговор. Вернее говорит только он, часто хлопая военного по плечу, громко повторяя, что в его виновность не верит. Сначала присутствующие стараются скрыть заинтересованные взгляды, но только уловив, что бедный Мин и слова вставить не успевает, уже вовсю на него глазеют, будто он какая-то диковинная зверушка в цирке. Ему неловко, стыдно и, к чему скрывать, страшно. Подполковник не на своей территории, его оружие тут бесполезно, ему, если начнётся битва, тут и минуты не продержаться. И даже заверения мэра, что все собравшиеся в зале на стороне национального героя, не особо помогают.

— Ну что же вы так зажаты, подполковник? Такой чудный вечер. Потанцуйте с кем-то! Вот какая прелестная леди рядом. Госпожа Ю, не откажетесь потанцевать с моим дорогим гостем?

Юнги покрывается румянцем, но всё-таки улыбается миловидной девушке. Та в свою очередь удивлённо изгибает брови, скептически осматривая военного, а после брезгливо поджимает губы. Она изящно поправляет волосы хрупкой рукой, окольцованной браслетами, и, прожигая взглядом, Мина отвечает:

— При всём уважении, господин мэр, я с преступником, предателем родины танцевать не соглашусь. У меня, в отличие от этого, есть понятие чести. 

Красотка разворачивается довольно резво, учитывая высокую шпильку, и, громко цокая, уходит на балкон. На зал опускается купол тишины, Юнги ощущает себя, словно в гробу, только он ещё жив и ловит пули-взгляды, заставляющие задыхаться, сдирать с лица кожу, кричать-кричать-кричать. И ему кажется, что он кричит, потому что как иначе объяснить тот шум, стоящий набатом в ушах? Он, словно разбитое о кафель стекло, звенит-звенит-звенит, а после голоса в зале оживают, растерзанного Мина оставляют. Брюнет ведёт плечами, боясь, что реально кричал, вот только встречается с дьявольским взглядом и всё понимает. Чон насмешливо улыбается мэру, пока тот сам наклоняется поднять осколки и смотрит-смотрит-смотрит только на Юнги. Тот, кто убивает, решает стать спасителем.Вместо отчаянья и неуверенности внутри поднимается ураган ярости. Тот, кому он что-то доказывал, перед кем из себя героя строил, насмехаясь, спас его от гиеньей казни. Его чёртово поведение никаким объяснениям не поддаётся, прогнозированию не подлежит. И Юнги это бесит, раздражает, из себя выводит. Он бы ему кулаком по красивому, <s>чертовски красивому</s>, лицу несколько раз съездил. Так, чтобы кровью умылся, чтобы болью захлёбывался, чтобы убрал эту проклятую самоуверенную улыбку. Брюнет уверен, если кто ему в глаза посмотрит, жестокую расправу с Чоном увидит. И ведь Чонгук смотрит. И ведь Чонгук видит. И ведь Чонгука это забавит, заставляет шире улыбаться, опьянённых чертей в глазах плясать. Юнги желает наркоторговцу этими чертями подавиться и сдохнуть в муках от того, как они ему горло своими острыми рожками проткнут. Противник и этот посыл ловит, еле сдерживает смех и, пряча за бокалом губы, «не дождёшься» шепчет. Мина волной ярости, словно током, прошибает, а сок на виски в руках сменяется. То, что должно распалять, огнетушащим веществом служит. 

— Ты за рулём, — противный голос за спиной раздаётся, стоит только немного костёр внутри обуздать. Подполковник разворачивается, готовый высказаться уж совсем не джентельменскими словами, вот только давится своим же возмущением. Чонгук напротив из дьявола в сам соблазн превратился. И Юнги как бы всегда себя к гетеро относил, но тут почему-то голова опустела. Чон стоит, рукой зачёсывая чуть влажные волосы, не портит причёску – только улучшает, пальцами другой бокал с коньяком держит. У Мина от вида этих пальцев какие-то импульсы электрические в мозгу. С картинками. С картинками того, как эти пальцы могут его шею обхватить, как эти пальцы могут его доступ к кислороду контролировать. Противно, а в животе потеплело от виски. Чонгук же себе не врёт и ложь в глазах Юнги сразу же разоблачает. Ему эта игра понравилась, а проигрывать мужчина не любит. Никогда и никому. Он стоит слишком близко к подполковнику. Настолько, что тот может разглядеть, как бьётся жилка на мощной шее под чуть расстёгнутым воротом. Слишком провокационно расстёгнутым воротом. Настолько, что Юнги может вдыхать запах чужого парфюма. Чертовски дорогого парфюма. Подполковнику на такой год копить нужно. Настолько, что в глазах напротив можно своё отражение рассмотреть. Мин бы в это зеркало вечность смотрел. Мин бы за это вечность в Аду горел.

— Не Ваше дело, господин Чон.

Речь военного ядом пропитана. Будь эта короткая фраза оружием, убила бы быстрее пули в лоб. И если наивный подполковник думает, что этим противника бесит, то он очень далёк от истины. На самом деле вся его упёртая борьба с тем, кто ему заведомо не по зубам, только больше интерес разжигает. Вот только Юнги не интересно, он чувствует, что ещё миг и сорвётся. Почему-то рядом с этим мужчиной его привычная холодная выдержка машет платочком на прощанье и уезжает в круиз на Титанике. Мин выходит на крыльцо, жалеет, что не курит, пинает ни в чём не повинный вазон и вздыхает настолько обречённо, будто о неизлечимом диагнозе узнал. Прохладный ночной ветерок приятно играет волосами, расслабляет, успокаивает. Будь его воля, мужчина бы всю жизнь так простоял: в тишине и спокойствии перед луной да звёздами.

— Интересный Вы молодой человек, подполковник Мин, — нарушает приятное уединение кто-то незнакомый, но явно опасный. Юнги это нутром чует, к опасности готовится.

— Знал бы, кому имею честь быть интересным, спросил бы, чем же заслужил её.

— Ох, прощу прощения. Ли Донхе, Ваш друг и покорный слуга.

— Не помню, чтобы встречался с Вами раньше. А я, знаете ли, люблю хотя бы дважды в жизни видеть человека, чтобы назвать того своим другом.

— Поверьте, мы знакомы. Даже ближе, чем Вы можете представить, — Донхе улыбается, заискивает, но Юнги это не обманывает. Он пытается вспомнить, где же мог пересечься с этим кадром, вот только даже имени с чем-то ассоциировать не может. Этот тип до уровня Чонгука не дорос, вот только пугает не меньше. От Ли веет хитростью и корыстью. А ещё, как это для брюнета не удивительно, жаждой мести. Она словно невидимая накидка поверх серого костюма, словно ножи в карих глазах, словно змеиный яд в сладких речах. Подполковник чувствует угрозу. И не абстрактную. А самую реальную. Она настолько близка к исполнению, что у виска дуло ощущается. Устав в таких случаях позволяет стрелять на поражение. Юнги не одну обойму спустил бы, пока уверенность в чужой смерти не получил. — Вы так не напрягайтесь, всё равно не вспомните, где перешли мне дорогу. 

— Перешёл Вам дорогу? Что Вы имеете в виду?

— Ничего особенного. Только Ваше умение портить людям жизнь своей излишней любовью к справедливости. Вот взять к примеру красавицу До, она ведь из-за Вас сейчас даже домой к себе приехать не может. Что уж говорить о Ваших друзьях, которые совершают должностные преступления, желая спасти глупого подполковника. 

— Откуда Вам всё это известно?

— Ваш хороший знакомый мистер Чон мало что скрывает от своих компаньонов. И уж Ваши личные данные явно для него не несут ценности, чтобы держать в секрете.

— Ах, мистер Чон значит. Тогда у него плохой выбор компаньонов, раз те сразу всё растрезвонивают. Тщательнее к ним присматриваться нужно.

— Я лишь компаньон. Мы не друзья и не товарищи. Мы ищем выгоду в словах друг друга.

— И в чём же выгода разговаривать со мной?

— Вы сами, — Донхе улыбается, а Юнги будто в прорубь бросают. Уж лучше в дьявольском синем огне гореть, чем замёрзнуть под змеиным взглядом. 

— Но упустим это. Вы ведь не товар на полке. До встречи, подполковник Мин, и знайте, что не только Чону нужно присмотреться.

— Приму к сведению, господин Ли, — бросает наспех, ведь спину кто-то будто прожигает. И этот кто-то на балконе стоит, взглядом четвертует, того и гляди тело само по себе распадётся. Подполковник на шее чужие пальцы ощущает, хотя это никак не возможно, и это уже не приносит наслаждения. Это видение устрашающее, о смерти предупреждающее, «Чонгук зол» вопящее. 

***** 

Чимин ждёт. Смотрит, как друг и начальник продолжает молотить ни в чём не повинный манекен, но и слова не говорит. Пак лениво потягивает американо, пока рядом стоящая секретарь Чона чуть ли слюной не давится, разглядывая шефа. Чимин ждёт. Он подмечает, что, несмотря на чёткие и сильные удары, сосредоточенности в брюнете нет. Мужчина не скучает, хотя уже который час наблюдает за недотренировкой. Чимин ждёт. Не в его правилах высовываться раньше времени. Настоящий хищник хоть сутками напролёт будет сидеть, но жертву не спугнёт. Чимин – хищник. Чимин ждёт. Его не заставляет встрепенуться даже треск боксмена и тихий шум высыпающегося наполнителя с предполагаемого лица. И перепуганный лепет секретарши, позабывшей о принесённых бумагах, кажется только лёгким шумом. Чимин ждёт. Смотрит, как девушка перевязывает шефу пострадавшую сквозь перчатку руку. Слушает монотонный шум воды, разбавленный цокотом каблуков наконец-то оставившей их вдвоём работницы. Чимин ждёт. Даже бровью не ведёт, пока друг, психуя на неподдающийся галстук, бросает тот на лавку. Молчит, когда Чонгук садится рядом и роняет голову на руки. Чимин ждёт.

— Этот подполковник меня с ума сведёт, — признаётся обречённо брюнет. Чимин не зря ждал, он своё получил.

— Вау. Раньше тебя никто до такого состояния не доводил. Как же этому ангелу удалось? Поделись, а то не поверю.

— Вот именно! Он чёртов ангел, как бы это абсурдно не звучало. Весь такой из себя белый и пушистый, борец за всех слабых и обиженных. Весь вечер, словно ягнёнок на волчьем торжестве, к стенке жался, глазки на обвинения, как кукла, распахивал. Вот только стоило подойти, так ядом брызжал, словно кобра. Руки так и чешутся придушить, сдавить эту чёртову белую шею так, чтобы на ней вмиг синяки расцвели, чтобы знал, как со всякими уродами ворковать.

— Это, конечно, очень мило, вот только список уродов у тебя довольно велик. Так позволь, для полноты картины, узнать, кто же это.

— Наш давний соперник Ли Донхе, гори он в Аду.

Блондин ещё несколько минут выслушивает о том, какой Ли подонок, мразь и ничтожество. Прячет улыбку от картины вновь взбесившегося друга и опять ждёт, пока Чону надоест костерить конкурента. А стоит брюнету тяжело опуститься рядом, подло, без предупреждения бьёт:

— То есть, ты хочешь сказать, что тебя раздражает не факт того, что Юнги может быть заодно с Ли. А факт их милой беседы, свидетелем которой ты случайно стал. Я всё правильно изложил?

— Да. То есть нет... В смысле нет, не «нет». А да. Но нет... чёрт... Я схожу с ума.

— Ты уже сошёл, но это не столь важно. Важно то, что тебе нужно пока засунуть свои страдания куда поглубже и продолжить зачистку. Кто-то из приближённых сливает информацию и я тебе скажу более чем оперативно. По твоему приказу, пока ты был на приёме, мы наведались к чуваку, ответственному за приём товара с кораблей. Знаешь, у него дома никого не было. Вообще. Хотя наши сказали, что они, как зашли в дом в районе обеда, так и не выходили.

— Дети тоже мертвы?

— Да. Оба. Мы нашли их маленькие тела в шкафу. Девочка так бережно прижимала к себе брата... Я бы не осмелился совершить такое.

— Кто?

— Не нашли. Пистолет был в руке у отца. Вот только маленькая загвоздка: он умер раньше их. Часа на четыре так точно. Мать погибла с отцом. Одна пуля на двоих. Почти романтично.

— Почти романтично...

Это крутится в голове, оседает пылью в лёгких и вызывает горькую полуулыбку. Истинная любовь. Смерть в один день, держась за руки. А ведь люди действительно считают это романтичным. Ведь как говорят: это знак вечной любви. Была ли у этих людей эта любовь? Готовы ли они были умереть в один день? Можно ли смерть, принесённую чьей-то ошибкой, считать романтичной? Та женщина вряд ли знала, чем занимался муж в тот вечер, вряд ли могла представить, чем для её семьи обернётся работа супруга. А малыши? Ни в чём не повинные дети, ставшие жертвой чьей-то жадности. Разве же родители могли подумать, что не только они умрут в один день, но и их любимые сын и дочь. За что им такое наказание? Почему их сделали расходным материалом? Да, сейчас идёт игра не на жизнь, а на смерть. Вот только жизни на кон ставили только игроки, так зачем лишние жертвы? Чон, конечно, не ангел, но даже у него не поднимется рука на ребёнка. Такой поступок просто плевок ему в лицо, насмешка противника. Он это так просто не отпустит. Он найдёт этого гада и сполна ему отплатит.

— Их уже не воскресить, но не дадим забыть их имена. Нужно открыть творческую студию в их честь, а тело того, кто осмелился убить их, бросить в фундамент здания.

— Сделаем. Позволишь мне самому прикончить эту тварь?

— Да.