Duty and freedom

С экранов мы видим больницу как идеальное место: тишина, чистота и размеренное бытие. Взгляд камеры цепляет всегда вовремя появляющегося нужного врача у входа, отсутствие любопытных пациентов в коридорах и тихих родных, спокойно перебрасывающихся фразами, под операционной. Смотря на это всё, мы думаем: не дай Бог оказаться в такой ситуации. Вот только где-то на глубине души тщеславный червячок шепчет, как же это круто и эпично быть в эпицентре такой сцены. Да только в реальности всё совершенно иначе и романтичностью тут не пахнет.

Привычный шум города разрезает сирена скорой помощи. Её звук всегда, как предвестник чего-то плохого, вызывает по телу неприятные мурашки. И пусть они хоть каждый день воют по три раза в час – привыкнуть к ним невозможно. Вот от слова совсем. Ты так же напрягаешься неосознанно, слышишь, в каком ритме бьётся сердце, и молишь всех богов, лишь бы это не за тобой. Её звук одновременно окрыляет и угнетает: возможно, противный визг – последнее, что слышит человек. Скорая помощь всегда там, где кто-то страдает, где кому-то больно, где болезни и травмы. Она не едет туда, где всё хорошо, не желает доброго утра и не привозит яблоки за здоровый образ жизни. Машина шуршит по недавно перестеленному асфальту, заливая неприятным воем всю округу. Внутри белой коробки с яркими сине-красными мигалками лежит тот, кто ещё несколько часов назад солнечно улыбался и хотел жить. Он был занят тем, чтобы восстановить справедливость, защитить невиновных и вернуть собственную жизнь на круги своя. Сейчас же всё это было таким второстепенным, таким мизерным и ничтожным, ведь главная борьба в сию же секунду была за жизнь. Лишь в момент, когда ты на волосинке от смерти, ты главную ценность понимаешь, ценить каждый миг начинаешь.

Юнги вообще-то всегда любил жить: неважно бедно или богато, в городе или деревне, преодолевая препятствия или же оставаясь у судьбы на хорошем счету. Какая разница, кто ты и где, если всё вокруг скоротечно и только ты сам можешь всё вокруг себя изменить. Ты можешь так же, как и предыдущие десять лет подниматься в шесть утра, чтобы к девяти успеть на работу в душном пыльном магазине автомобильных деталей, но быть более счастливым, просто начав замечать, какое красивое небо на рассвете ты видишь в окне на кухне. Ты можешь пить один и тот же противный кофе из автомата, спеша на первую пару в понедельник, но он будет казаться намного лучше, если просто обратить внимание, как приятно он греет руки промёрзлым утром. Можно уже собираться сдать на металлолом старенький седан, прекрасно зная, что новой машины тебе не светит, но вот, стоит вспомнить, как ты радовался покупке, как впервые подвёз домой будущую жену, как любили дети устроить целый аттракцион для своих игрушек на заднем сидении, и он уже не старая консервная банка, а почти что член семьи. Возможно, сейчас ты еле сводящий концы с концами выпускник, отказавшийся от опеки родителей, но начни ты воспринимать раздачу листовок не как кару, а как толчок к светлому будущему – всё вокруг изменится. Стоит лишь посмотреть на жизнь под другим углом и она начнёт налаживаться. И пусть она не лёгкая, подкидывает новые и более сложные испытания с каждым новым утром, но всё так же чудесна. Как тут её разлюбить?Счастье начинается не из миллиона на карте, не из квартиры в двести квадратов и уж никак не из первой строчки в Forbes. Оно прячется в мелочах, которые порой кажутся нам рутиной. В мягком мамином «ты покушал?», в тихом бабушкином «я скучаю», в крепких дружеских объятьях под подъездом и смелом «я хочу быть, как мой старший брат». Мы привыкаем к этому, иногда злимся, срываемся, а потом, когда тяжело звоним и, проглатывая тихие слёзы, слушаем родной голос. И жизнь полна этим счастьем, которое человек пропускает, словно песок сквозь пальцы. Ведь если задуматься, то многого нам и не надо, наши достижения лишь вызовы амбиций. И нет, стремиться и желать большего – не плохо. Наоборот же, очень даже похвально. Не нужно только называть богатство и статус своим счастьем, ведь есть много чего более важного. На пути к этому самому «счастью» человек теряет себя, близких и, добившись, разбивается о холодную реальность, где деньги – лишь бумажки, огромный дом – холодные стены, а богемное общество – лицемеры, а не друзья. И сиди потом, лей слёзы о глупых шутках, шумных вечерах у телевизора да давись своей жизнью мечты.

В тот миг, когда шины завизжали от резкого торможения, а перед глазами стояла лишь белая вспышка, Мин понял, что счастлив и чертовски любит жить. Он признал, что любит просыпаться с первыми лучами солнца, когда на улицах ещё пусто и тихо; что любит котов, которых вечно зовёт ходячими тряпками и шерсте-мусорщиками; что любит слышать иногда фальшивое пение рядовых по выходным; даже то, что любит засыхающий кактус на кухне от Тэхёна. И это признание далось ему после постоянных уколов и лекции «это хоть и кактус, но не наждачка же, хён, за ним тоже уход нужен». Иногда в том кактусе Юнги видел себя: столь же колючий по отношению к окружению, не требовательный к условиям и шибко стойкий. Вот только за ним самим следили верные друзья, а за беднягой Джастином, спустя пару дней с момента нахождения на кухне мужчины признаков земной жизни его таки окрестили званием Сэр Джастин НеУсохший, только в последние дни взялась Чжиюн. Чжиюн, которой самой сейчас нужна поддержка и забота. Мин не оставит её на произвол судьбе, а ещё обязательно сотрёт самодовольную улыбку с лица Чонгука. Даже в шаге от смерти он думает о том, кто превратил его жизнь в сплошной Ад.

А ведь всё было так хорошо: после встречи со следователем Кимом Юнги подвёз Чжиюн на встречу с родителями, успев их очаровать, заехал в магазин за новыми рыбацкими снастями для деда, поиграл с двором котом и, не миновав кондитерскую, направлялся домой с мыслью, что нужно на днях пересадить кактус в более просторный горшок. Ветер приятно шелестел в приоткрытом окне, в колонках ненавязчиво пела какая-то американская певица, довольно задорно, ведь заставляла палец отстукивать ритм по рулю, а приятный запах выпечки на соседнем сидении заставлял живот урчать. Не вспоминай он о своём положении, то радовался бы столь прекрасному дню. Но, видимо, разгневал он судьбу, раз та решилась посмеяться, на ровной трассе устроила вендетту. Это было неожиданно. Как будто бы такое можно ожидать... Сначала был хлопок, оглушающий такой, а после визг шин, неуправляемый автомобиль, недовольные сигналы других водителей и удар. Машина с разгону врезалась в столб, превратив аккуратный передок в груду мятого металла. Юнги, пристёгнутый ремнём, сильно ударился головой о руль, теряя сознание. Находясь на грани сознания и отключки, он чувствовал, как на лицо посыпались маленькие осколки разбившегося лобового стекла, как издал последний, предсмертный хрип приёмник, искажённым голосом Арианы, как всё тот же весенний ветерок трепал его разметавшиеся волосы и даже пытался улыбнуться. Проиграл. Позорно проиграл Чонгуку. Не стал тем, кем бы гордился дед, не признался Чжиюн, не успел восстановить справедливость, не успел защитить невиновных, не выжил на зло этому головорезу. Обидно. Даже умирая, он думает лишь о том, кто виноват в его же смерти. Хочется плакать, вот только Мин не слабак, не расплачется даже на смертном одре, не сломается. Пусть в этих проклятых голубых глазах плещется горькое послевкусие: Чон победил, убил, но не поставил на колени, стержень внутренний не согнул. Так пусть потом им же подавится, даже после смерти Юнги ему неприятности доставит. А в том, что умрёт, мужчина не сомневается. Подполковник прикрывает глаза, тянет уголки губ в мученической полуулыбке, слышит на фоне визг скорой помощи и отдаётся уже давно ожидающей его темноте. Мин устал бороться, уже пора бы и умереть.Израненное тело несколько часов спасатели с болгарками достают из покорёженного автомобиля, столпившиеся вокруг зеваки охают и причитают: кто жалеет, а кто костерит, врачи скорой помощи стоят с носилками, готовые вот сейчас же подхватить пострадавшего и начать спасение. Вокруг суматоха, страх и, как сие не странно, человеческий интерес. Полицейские разгружают чуть притормозившее из-за аварии движение, сдерживают вездесущих журналистов и уже составляют необходимые протоколы. Вот такая она жизнь: кому событие, а кому рутина. И планета не остановилась, и с орбиты она не сошла, звёзды не начали взрываться, а небо не упало на человеческие головы. Вот так вот: человек умирает, а жизнь и дальше продолжается. Страшная, но увы правда. Здесь смерть властвует, но вокруг шумно: сигналят машины, шепчутся люди, играет музыка в магазинчике неподалёку, а детвора за ним, весело визжа, гоняет мяч. Вот так вот и умрёт национальный герой: на виду у шумной улицы, убитый чужой алчностью, без любви близких. Больно. Словно тысячи маленьких хрустальных пылинок забились в лёгкие и не дают продохнуть, режут всё внутри, заставляют в крови захлебнуться. В ней Юнги и захлёбывается, только не в эфемерной, а в самой настоящей, от проколотого ребром лёгкого. Больно. Адски больно. Потому что кости сломаны, потому что висок разбит, потому что сердце всё ещё упрямо бьётся.

— Разойдитесь, дорогу, я врач! — кричит Тэхён, расталкивая толпу зевак у машины. Он не волнуется о том, что пихается локтями, наступает ногами и немного кого-то раздражает, у Кима в голове набатом только "Юнги, будь жив". За ним, козыряя удостоверением, чтобы вопросов лишних не было, спешит Хосок. Они из-за своих побегов от генерала Чхве попали в пробку, а приехав к месту, где та заканчивалась, увидели такой знакомый автомобиль. Хотя, тут вернее, его остатки. И сердце у обоих пропустило удар, а кровь разом отлила от лиц. Полицейский становится перед переполошенным Тэхёном, чуть толкает в грудь назад и просит не мешать.

— Помощник следователя Специального Отдела Чон Хосок, пропустите нас.

Перепуганный патрульный послушно отходит, виновато опуская голову. Люди в СпецОтделе имеют слишком много власти, об этом наслышаны все, путь им никто не хочет преграждать: сметут и под обломками похоронят. А пока двое срываются к машине, кружат как Хатико у вокзала, всё в окна заглядывая. Дверцу срезают, врачи тут же с помощью спасателей перекладывают бессознательное тело на носилки. Мин бледнее обычного, даже чёрные волосы будто бы выцвели и лишь рубиново-алые капли насыщенные, они уродуют прекрасное тело, такие неправильные и безобразные. Юнги красный не идёт, не тогда, когда это его же кровь.

— Я его врач, пожалуйста, дайте мне его осмотреть, — захлёбывается мольбами Ким, поддерживаемый под локти Хосоком. Он трясущимися руками машет бейджем, понимает, что лучше бы успокоиться, потому что в предистерическом состоянии к пациенту не допустят, вот только ничего поделать не может. Слёзы дерут горло, застилают глаза, ещё немного и потекут по загорелым щекам.

— Пожалуйста, предоставьте нам информацию о его болезнях, аллергиях на лекарства и любых отклонениях здоровья. Пустить Вас к нему сейчас мы не можем, пострадавшего срочно нужно доставить в реанимацию, пока состояние стабильное. Вы можете отправиться за машиной скорой помощи и, как врач, будете допущены к наблюдению за операцией.

Спокойный голос фельдшера заставляет взять себя в руки, запрокинуть голову, чтобы солёные капли так и не сорвались с глаз, и начать рассказ с аллергии на ибупрофен. Его слушают внимательно, делают пометки в небольшом блокноте и, поблагодарив, просят ехать следом в больницу. Тэхён на негнущихся ногах забирается в салон автомобиля, растекается по сидению бесформенной массой, не обращает внимания ни на что, кроме мигающих огоньков впереди. Хосок рядом же кажется кремнём, даже слова не проронил, не поддался эмоциям, он всё так же сосредоточен на дороге, как и десять минут назад, только больше не улыбается, не шутит. Остаётся только гадать, как же ему тяжело внутри, сколько же в нём выдержки.

В больнице нет того идеального порядка и спокойствия, как мы видим в сериалах. Медсестра за стойкой у входа минуты две пытается взять себя в руки и вызвать нужного врача, тот оказывается в другом корпусе больницы и придёт сюда не раньше чем через десять минут, охранник слишком долго ищет ключ от нужной операционной, а экстренный лифт оказывается на плановом осмотре. Любознательные пациенты выходят из палат поглазеть, толпятся по коридорам и недовольно ворчат, когда их просят отойти, чтобы проехала каталка. У Хосока желваки играют от плотно сжатых челюстей, когда особо упёртый парнишка не хочет уступить лифт врачам с Юнги, он хватает того за шкирку, обещает, что сломает и вторую ногу. Тот от страха взвизгивает и, позорно руками прикрывая пятно на штанах, плетётся к лестнице. Чон не испытывает стыда и раскаяния, сейчас на кону жизнь его друга. Не время для нежностей.

Когда Юнги таки доставляют в операционную, обещанного доступа к операции Тэхёну не дают. Упёртая уборщица чуть ли шваброй его по голове не ударяет, громко твердя на предъявленный бейдж "не пущу". Тот ещё минут десять пытается прорвать оборону, просится у медсестры, даже у знакомого анестезиолога, вот только терпит поражение. Ким носится у двери, мечется как раненный зверь и, выдохшись, падает на стул рядом с Хосоком. Тот вздыхает тяжко, обнимая за плечи, прячет слезящиеся глаза. Такое происшествие кого хочешь подкосить сможет. Над ними облако отчаяния повисло, серыми тучами вокруг всё затянуло, подойди – молния ударит. Они как один оголённый провод сейчас. Жмутся друг к другу, глотают горькую боль, без слов понимают, верят и надеются, всем богам молятся. Друзья ничего вокруг не замечают, если "Юнги" не услышат, и бровью не поведут. Они даже не видят, как сам Дьявол в коридоре появляется. Вокруг него будто бы воздух искрится, он не страданиям поддаётся, его ярость распирает. Ярость на того, что посмел на Мина покушение организовать. Ярость на самого Мина, что как зелёный пацан в такую ловушку угодил. Ярость на себя, что не уследил. У него такая ярость только в чужой крови упоение находит, если подполковник не выживет – Чон всем, кто операцию проводит, руки поотрубает. Эта больница сгорит. Он самолично её по камешку разберёт, всё с землей сравняет, а потом отстроит, ещё лучше, именем Мин Юнги окрестит. И пусть собственные мысли столь странные, иррациональные, но на их анализ времени нет.

Перед ним все в испуге расступаются, головы склоняют, даже главврач за две минуты, бросив свою онлайн-конференцию, прибегает. Перед Чоном все кланяются, учтиво спрашивают причину прибытия, наперебой здравия желают. Даже та противная уборщица, что Тэхёна чуть не избила, заискивает. Вот только мужчине не до всего этого притворства, он будто бы дружелюбно, но с нажимом хватает главврача за плечо, загробным голосом не угрожает – предупреждает:

— Вы обязаны его спасти, если жизнь дорога.

Всех вокруг будто бы током пробивает: хоть сам душу отдай ради спасения того, кто в операционной. Доктора кивают как болванчики, даже предлагают лично понаблюдать за спасением. И не просто через камеру посмотреть, а со всеми удобствами, как в кинотеатре: кресло, кофе, первый ряд. Подметивший это Тэхён вмиг с места срывается, слёзы по щекам размазывает, с кулаками бросается. Его значит, врача, не допустили, а какого-то богатенького павлина так сразу. У него все тормоза отказали: хоть против самого Господа Бога попрёт. Хотя сейчас он с Его Величеством Дьяволом готов сразиться. Чонгук даже не раздражается, но и схватившего стальной хваткой врача Чимина не останавливает. Мужчина замечает, как Хосок напрягается, врачу приказывает и двух сходящих с ума друзей пустить, об успокоительном напоминает. Их, словно почётных гостей проводят в комнату перед самой операционной, приглашают к огромному стеклу, даже воду с несколькими каплями корвалола приносят. Чон смотрит за копошащимися над телом врачами, сканирует каждый писк прибора, каждую его циферку, ни черта не понимает, но почему-то надеется, что там всё хорошо. Хосок же резко ослабшего Кима к себе прижимает, тот не может долго смотреть на всё, он знает значение каждой линии, каждого предмета за стеклом.

— Как он?

И не нужно объяснения, кому адресован вопрос и о ком он.

— Состояние тяжёлое. Пока стабильное.

Голос у Тэхёна тихий, почти безжизненный, чуть хриплый из-за долгого плача, а глаза тусклые, будто бы жизнь не из Юнги утекает, а из него. Огромная доза успокоительного даёт о себе знать: ноги подкашиваются, глаза норовят закрыться, вот только доктор не сдастся, пока ему не скажут, что с другом всё хорошо. Он как-то запоздало вспоминает, что только час назад накупил для друга различных лекарств, которые теперь ему не сдались. Если бы не Хосок, то мужчина давно бы уже тряпичной куклой на пол свалился. И плевать на презрительный взгляд Чимина и на то, что принимает помощь от главного врага, даже на то, что Чжиюн до сих пор так и не соизволила явиться. А ведь Мин в ней души не чает, случись что с ней, он с того света вернётся.

Операция длится часа четыре, может, чуть больше, Чон не засекал. Мужчина лишь статуей стоял у стекла, глаз не сводя с умиротворённого бледного лица. К нему подвели кучу трубок, каких-то проводочков, будто бы живое тело хотели в робота превратить. По рукам прошла лёгкая дрожь, превращаясь в холодок по лопаткам. Всё это время, каждую грёбанную секунду, почти не моргая, его взгляд был прикован к тому, кто достойным противником оказался. Этот идиот не боялся, не бросался в ноги, был идеален не только на бумаге, но и в реальной жизни. Юнги был ангелом, случайно столкнувшимся с Чонгуком. Мужчина ему умереть не позволит, за такое его небеса проклянут, и пусть ему плевать на них, сам себе этого греха не простит. Такие, как подполковник, должны жить, они надежда всего этого грёбанного прогнившего мира. А ведь Чон думал, что подобных в мире нет, это лишь книжные выдумки и хорошая работа режиссёра. Но, видимо, судьба любит делать нам сюрпризы, ведь перед ним сейчас целая горсть тех доблестных героев. Но есть одно маленькое «но», все они сломлены. Юнги – буквально, его более десяти человек сейчас собрать пытаются, Тэхён и Хосок – психически, жмутся друг к другу, слёзы напрасно прячут, еле держатся, чтобы от стресса не свалиться, но не уходят. Мужчина слабо улыбается: Мин умеет выбирать друзей. Таких, как эти двое, днём с огнём не сыщешь, хотя ему и напрягаться не нужно, ведь Сокджин с Чимином такие же.

— Доктор Ким, офицер Чон, может, Вы бы прошли отдохнуть? Медсестра проведёт вас в комнату отдыха в выделенной для подполковника палате. Врачи скоро закончат и переведут его, не стоит доводить себя до состояния, достаточного для попадания на место вашего друга, — полушёпот Джина всегда заставляет людей расслабляться, верить в его речи, исполнять любую просьбу. Для упёртых верных друзей Мина он должен стать единственным выходом. Он не давит, не заставляет, лишь предлагает ненавязчиво: и выбор есть, и за тебя всё решили. Ким ведь даже не составляет впечатления преступника: его аура доброжелательная, внешний вид лёгок и утончён, а голос пропитан заботой. Вокруг него будто бы облако безопасности и комфорта, в такое хочется с головой и не выныривать.

— Но ведь операция...

— Заканчивается. Вашего друга готовят к переводу в личную палату, если остаться здесь, можно помешать персоналу больницы. Идёмте же? — протесты Тэхёна на корню обрываются тёплой улыбкой. Мужчины кивают согласно, они выжаты похлеще лимона, послушно следуют за лепечущей медсестрой к какой-то дорогущей палате, которой по идее быть-то и не должно. Чонгук на это всё не оборачивается, всё за Юнги следит неотрывно. Его отпускает, лишь когда врачи отходят от операционного стола, а медбратья принимаются перевозить всё ещё бессознательное тело. Усталость железным одеялом ложится на плечи, заставляя сгорбиться. Голова неимоверно раскалывается, глаза щиплет, в ушах звенит и хочется спать. Чимин подбадривающе хлопает по плечу, кивает в сторону мнущегося рядом главврача, молча предлагая взять разговор с ним на себя. Мужчина лишь кивает, вкладывая в лёгкое движение головы все оставшиеся силы. Пока друг выслушивает поток лечебных терминов, Чон плетётся к палате, внутрь не заходит, стоит на пороге, наблюдая, как Тэхён дремлет в кресле, а Хосок пытается объяснить начальству, почему не сможет прийти завтра на работу. Юнги уже поместили в его комнату в этом своеобразном комплексе, осталось лишь дождаться, когда тот придёт в себя. Это всё слишком для него. Пора уходить. Уходит, правда, не далеко: на пару метров, садясь в мягкое кресло под стеной. Организм требует отдыха. В идеале нужно поспать, но тут хотя бы немного посидеть, пока странная дрожь в коленях не пройдёт.

— Это его вещи, — протягивает свёрток Чимин, — в полиции займутся наши люди, журналисты ничего не опубликуют.

— Спасибо...

Они молчат. И это правильно. Мужчины настолько близки, что прекрасно понимают друг друга без слов. Как ни странно, но ситуация с подполковником резко подкосила их всех, правда окончательно отбелила в глазах мафии. Какая дивная плата.

Когда за дверью стихает и хосоков голос, Чонгук таки решается зайти посмотреть на Юнги. Он, словно тень, проходит мимо спящих, собирается почему-то с силами и отворяет дверь. Подполковник лежит на белых простынях, чуть ли не сливаясь с ними, на лбу у него пластырь, а по лицу куча царапин, руки в подключенных проводах, а на груди даже сквозь больничную рубашку видно слои бинтов. Окна плотно закрыты и даже солнечные лучи не имеют права коснуться этого ангела. С него аккуратно стёрли всю кровь, зашили висок, сумев не потревожить волосы, даже позволили дышать без ИВЛ. Видимо, он действительно боец, раз даже смерти не сдался. Мин почему-то кажется таким крошечным, слово «беззащитным» сразу же отметается, ведь наркозный сон охраняет сам Дьявол. Его бледная кожа будто бы приобрела землянистый оттенок, а лицо состарилось на десять лет. Ужасно. Одно происшествие, а как всё изменилось.

— Не смей умирать, слышишь? Не смей.

И он знает, что требовать не имеет права, что звучит глупо, но всё-таки. При этом чувства жалости к сопернику нет, лишь искренняя поддержка и лёгкое восхищение. Жалость для таких людей унизительна, вот Чон и не оскорбит честь офицера. В кармане тихо жужжит телефон Юнги. По ту сторону перепуганная Чжиюн, которая не может до него дозвониться битый час. Она там захлёбывается слезами, уже даже икает, как замолкает вдруг, услышав чонгуковское «он в больнице после аварии». Минута ступора, куча шокированных вопросов, перемешанных с новой волной всхлипов. Похоже, ей тоже этот ангел важен. А будь иначе, то появилась бы она в палате спустя двадцать минут со сломанным каблуком и потёкшей тушью? Нет, и здесь даже «наверное» не нужно. Девушка сразу же на колени у кровати падает, за холодную руку держится и зарёванными глазами в саму душу Чону смотрит. Молит помочь, а тот уже и не знает, что ещё сделать можно, ведь и так весь годовой лимит добрых дел растратил. Вот только Чон зачем-то кивает, надежды зёрнышко сеет.

***

Для Намджуна звонок Хосока словно гром среди ясного вечернего неба. Именно из того разряда, когда ты сидишь, укутавшись в плед на берегу маленькой речушки, вокруг лес, ненавязчивое жужжание жуков да кваканье лягушек. И вот, когда вдыхаешь полной грудью мягкий, тёплый воздух, пропуская это наслаждение через каждую клеточку в теле, малиновое небо над головой разрезает пёстрая лента. Ты сидишь поражённый, одновременно трясясь со страха и поражаясь красоте картины. А жуки вокруг всё так же скрекочут, вода ударяется волнами о землю, совсем рядом с босыми ногами, птицы устало воркочут на ветках. Но как бы мерно жизнь не текла дальше, каждый нерв в тебе напряжён, ожидает второй вспышки: мозг отчаянно подаёт сигнал о желании жить. Для Кима сумбурные объяснения были, словно та же молния: неожиданны, страшны, без обещания повториться. Голос в трубке непривычно дрожал, был тих и грустен. У людей такой голос, лишь когда на них разом сваливается что-то трудное, неподъёмное, но только такие, как Чон, продолжают барахтаться, тащить на себе всё. Если честно, то Намджун уже вот-вот скажет что-то из разряда «могу ли я как-то тебя поддержать», но в последний момент плотно сжимает зубы. Они не друзья, даже не товарищи, просто коллеги.

Следователь откладывает телефон, стучит пальцами по крышке стола – думает. Ещё несколько часов назад Юнги сидел здесь, перед ним, рассматривал ровные ряды фотографий, искал поддержки во взгляде друга. Прекрасный ангел, в чьих глазах можно увидеть весь мир. Прекрасный ангел, с которым мир поступил так жестоко. Как же наша жизнь непредсказуема: вот ты говоришь с кем-то, строишь планы, а вот и смерть в затылок дышит. И знака ни одного не было: ни тебе кровавого заката, ни града на рассвете, даже птицы в окно остервенело не бились. Возможно, умирай кто-то плохой, Вселенная предупредила бы, но героев она забирает тихо. Ким прикрывает глаза, но абстрагироваться не получается. Несколько звонков, запросов и ему уже везут нужные документы, патрульные даже рады сбагрить заморочливое дело.

Всё здесь как минимум странно и неправдоподобно. Мин был отличным водителем: сдал на права с первого раза, нет ни единого штрафа, открыты все категории, даже экстремальное вождение. Трасса была почти пустой, без выбоин, ни тебе дождя, тумана или ещё чего. Захоти в аварию попасть – будет сложно. Так как же это Юнги удалось? Уж на кого, а на самоубийцу он был похож меньше всего. Есть вероятность неисправности в автомобиле, но Хосок обмолвился вчера, что машину подполковника нужно из автосервиса забрать. Не сломается же та на второй день. Ведь так? Намджун включает записи с дорожных камер, но вот незадача: место ДТП – слепая зона. Единственные тридцать метров на всей дороге, которые не попадаются ни на одну камеру. Мужчина хмурится, вновь пересматривает урывки: вот машина проехала одну камеру, мелькнула в углу записи встречной полосы и всё, дальше никто не проезжал. В кадр попадаются некоторые детали, отлетевшие от сильного удара. На видео машину окольцовывает толпа зевак, кто-то набирает в скорую, полицию, а кто-то бегает вокруг, снимает. Двое каких-то школьников даже селфи успевают сделать. Ким смотрит эти несколько минут ещё раз, и ещё, заучивает до дыр, но не за что зацепиться. То, что это не случайность – к гадалке не ходи, вот только как это доказать? Осмотр самого транспортного средства ему подготовят только к завтрашнему обеду, свидетелей не найти, а сам Юнги без сознания. Можно было бы составить список, кто желает мести шибко правильному подполковнику, но что-то подсказывает Киму, что найти свидетелей будет намного проще, чем опросить всех его врагов.

В голове настырно мелькает имя Чон Чонгук. Главный подозреваемый, и очень даже не безосновательно. У него увели товар, тот попался Мину, а жестокий и хладнокровный мафиози никогда в живых тех, кто перешёл ему дорогу, не оставлял. Вот только и дураку было ясно, что того подставили, при чём так явно, что никому в голову не пришло бы действительно усомниться в чужой невиновности. Так неужели же Чон допустил ошибку? Тот, кто всегда поражал своим умом, просчитывал ходы вплоть до победы ещё перед началом игры, жестоко карал врагов, но чтил память жертв, так легко попался? Всё это ещё более странно, чем кажется.

— Простите, следователь Ким, у меня важные новости от информатора! — Подчинённый растрёпан, буквально трясётся от волнения, он чуть ли не висит на двери, выжидая, когда дадут добро говорить. Намджун кивает. — Чон Чонгук прибыл в больницу, куда увезли Мин Юнги.

Мужчина подрывается на ноги настолько быстро, что офисный стул с грохотом ударяется о стену позади, сбросив на пол несколько папок и сломав веточку обожаемого бонсая. Его пробивает крупная дрожь: то ли от страха за подполковника, то ли от предвкушения охоты. Вот он и попался, не зря же Ким несколько лет бегает за этим проклятым убийцей. Теперь-то восстановится справедливость, зло будет искоренено.

— Прикажите, пусть все, кто рядом с больницей, берут её в кольцо. И на охрану подполковника кого-то вышлите, будем Чона на месте брать, с доказательством попытки убийства.

Ким уже обходит стол с победной улыбкой на губах, собирается проверять пистолет в кобуре, как замечает вмиг сменившийся настрой подчинённого.

— Что-то не так? — с нажимом, чтобы скрыть тревогу и лёгкий страх.

— Чон распорядился выделить подполковнику лучшую палату, приставить личных медсестёр и врачей, удовлетворять все хотелки и просьбы, а ещё ни за что не дать умереть. Сказал: «если Мин умрёт, он больницу вместе со всеми людьми с землёй сравняет».

Киму, кажется, резко дышать нечем стало. Как-то это неправильно: тот, кто только приказ «убить» знает, требует чужую жизнь спасти. И даже не близкого себе, а того, кто по сути им же должен быть умертвлён. Намджун кивает на автомате, машет рукой, прогоняя сотрудника, и возвращается в кресло. Это всё нужно обдумать, пропустить через себя и попытаться понять. Если это не понять и принять поспешные выводы – случится беда. Но как тут думать, когда всё против правил, нарушая все мыслимые и немыслимые законы? Мужчина думает, вспоминает все детали, анализирует, никак навязчивую мысль принимать не хочет.

Мин Юнги двадцать восемь лет. Он трижды национальный герой и борец за справедливость. Его все уважают и любят, ставят в пример новичкам и зовут на совет старшие. В свои года он занимает высокую должность, работает усердно и может гордиться списком достижений, в котором есть и кристально чистая репутация. Ни тебе сомнительных компаний, ни взысканий, даже скандалов в личной жизни. Тишь да гладь. Всегда примерный, исполняет приказы беспрекословно и чётко, борется за справедливость, воспитанный и умный. Друзьями не обзаводится, поддерживает в основном тёплые товарищическо-рабочие отношения, в личную жизнь никого не посвящает, семьёй не обзавёлся, знаком лично со многими политиками, ни перед одним журналистом не оплошал. Мин Юнги двадцать восемь лет – слишком идеален для этого мира. И Ким борется со своими мыслями, не хочет верить, но, увы, все факты против.

Чонгук отпустил его у дома До Чжиюн, установил под квартирой охрану, завёл разговор на приёме у мэра и даже помог уйти от скандала с одной дамой. Юнги до сих пор не убили, а тот, кто попытался – провалился, пострадавшего же сам Дьявол в лучшие покои определил. Слишком много чести для врага и скорого покойника. Следователь пытается найти доказательства ложности своей догадки, цепляется за крохи уверенности: Мин не похож на того, кто связан с мафией, он был так правдоподобен в своих речах. Или же тот просто хороший актёр? Не мог же Ким настолько ошибиться. А ещё Хосок, который души не чает в своём друге, который ему все данные на блюдечке с золотой каёмочкой приносил. И Чон всегда успевал раньше их. Только посмотрев на документы, Юнги давал подсказки, куда нужно рыть. И ни разу не ошибался. Лишь узнав что-то, что дало бы наконец-то закрыть этого чёртового преступника в тюрьме. Всё с базы исчезало.

Намджун взаправду не хочет признавать это, но аргументы «против» слишком эфемерные, туманные. Осознание для него слишком тяжёлое и какое-то дикое: Мин Юнги – преступник, который работает на Чон Чонгука.

Мужчине требуется ещё несколько долгих минут принятия и смирения, чтобы таки написать бумагу об отстранении от расследования дела Чон Хосока, в виду его личностных отношений с одним из подозреваемых. В порядочность помощника хочется верить до последнего, а отстранение лишь для того, чтобы Мин через доверчивого друга не смог и дальше выведывать секретную информацию. Почему-то на душе кошки скребут и совестно очень, будто бы он страшную ошибку совершает, против всего святого в мире. Вот только таких, как он, учат верить фактам, доказательствам, а не догадкам и жалости. Следом с его подписью появляется приказ на охрану палаты подполковника и, после его поправки, арест. Ким прикрывает глаза, пытается успокоиться и таки пересилить себя, уверовать в то, что делает всё правильно. И пусть совесть заходится в истеричном рыдании, мужчина отдаёт приказ.

*** Сокджин, узнав о аварии, бросает все дела и мчится к Чонгуку. Тот громы и молнии мечет, что-то шипит Чимину в трубку и вот-вот начнёт крушить всё вокруг. Впервые за всё то время, что они стали верхушкой клана Чон, что-то идёт не по плану, без их ведома. Впервые Чонгук такой. Он не слушает доводы, призывы к попыткам успокоиться, кричит на всех вокруг и меряет шагами кабинет туда-сюда. За минут пятнадцать тот, наверное, несколько километров успел намотать, при этом не раз обозвав друга «вестником смерти». Вот уж Чимин обидится, когда прознает, что его прозвище другому перешло. Случайно, конечно, когда чоновские головорезы, приставленные для слежки-охраны за Мином, побоялись гнева босса и его ручного киллера, поэтому поимели смелость оповестить лишь Кима. Тот, как самый спокойный из их троицы, выслушал до конца, даже не приказав убить считавших ворон подчинённых, но мысленно проклял до седьмого колена. Идти с такой новостью к Чонгуку даже ему было боязно. И как оказалось, не зря, потому что после третьего «глупая шутка», над головой пролетела чашка с горячим кофе. Конечно, не выспавшийся Джин не отказался бы от глотка бодрящего напитка, но вот получить им в голову, при чём в прямом смысле, было не очень желательно.

Наверное, стоило бы удивиться, как вечно спокойный и уравновешенный Чон, яро выплёскивает свои эмоции. Вот только Ким знал, что дела неумолимо скатываются ко дну, куда идут и они. Придуманный ими до начала этой заварушки план сработал, довольно даже эффективно, не идеально, но более чем хорошо. Вот только то, что началось потом – никак не совпадало с первоначальным сценарием развития событий. Для начала там не было Юнги, но кто-то был очень умён и сумел подставить дурачка-идеалиста, неплохо спутав Чонгуку карты. Когда же всё вроде бы обратно наладилось: начались убийства всех свидетелей. И было это очень странно, будто бы кто-то специально забрасывал им наживку, подводил к цели, а после убивал, успев до того, как цепкие пасти чоновских псов ухватятся за жертву. Теперь же добрались и до подполковника. Вот только зачем? Что в нём было важного? Он был умён, но упёрт и слеп. Его же идеалы и стремление к справедливости погубят. Тратить силы и подставляться, просто чтобы убрать какую-то пешку? Слишком глупо, а их соперник явно был не таким. Подставить Чона? Как вариант. Но тоже довольно сомнительно. Их клан всё ещё держит позицию на вершине, у них есть множество резервов и путей для сохранения власти и бизнеса. В конце концов деньги на откупление от смерти Мина были отложены ещё в то проклятое утро. Нет, они не собирались его убивать, но готовились к любому исходу, ведь уже тогда всё пошло не так. Поднять шумиху в прессе? Ну это вообще бред, ясно же как божий день, что Спец Отдел свернёт всю малину.

****

Сколько бы не думал Сокджин, а ответа так и не было. Слишком уж все они были очевидны и банальны. Тут дело было в чём-то другом, явно более коварном. Вот только, в чём именно – известно пока не было. А после было не до этого. После в кабинет влетел растрёпанный Чимин, который, похоже, даже лифт не ждал. Бушующий Чонгук чуть ли не начал разбрасывать вещи, поэтому друзьям пришлось его экстренно приводить в чувства. Кто, как не они, знают, что в подобных ситуациях эмоции сильно мешают. И, что может показаться странным, мужчина успокоился довольно быстро. В момент, когда пришла секретарь и доложила, что какие-то там документы готовы на подпись, уточнив, нужно ли ему приготовить машину для следования к месту подписания сделки, Чон в секунду из разъярённого тигра превратился в сытого льва, попросил перенести встречу и не беспокоить ближайшие полчаса. На удивлённые взгляды друзей было брошено лишь сухое: «Что бы не происходило у меня в жизни, только вы можете видеть меня слабым, остальным позволено знать только мою сильную сторону». Такое признание в доверии могло бы даже вызвать скупую мужскую слезу, но было решено всплакнуть потом, когда всё более-менее устаканится.

Признаться честно, Джин имел надежды, что устаканится всё в том же кабинете, вот только успокоившийся Чонгук приказал ехать в больницу. Где они несколько часов следили за тем, как Мина с того света доставали. Следил по большей части только Чон и парнишка-врач. И плевать, что Тэхён уже давно не мальчик, чисто внешне ему было сложно даже двадцать дать. Второй же друг героя будто бы из реальности выпал, оно-то и ясно: пока одного собирают, другой в истерике, а тебе держаться нужно. Главврач только перед покровителями лебезил, а Чимин, видимо, прикидывал список а-ля «1000 и 1 способ убить человека скальпелем». Не совсем в его, любителя огнестрела, стиле, но имело место быть. Когда же длительное кино за стеклом закончилось, всех перевели в палату и оставили под охраной, Ким смог выдохнуть и оглядеться. Это принесло ему много новой и интересной информации.

Сначала он заметил любознательные взгляды в их сторону. И всё бы ничего, вот только страха в некоторых почему-то не было. Смело, даже немного безрассудно, но исправимо с помощью пары-тройки шкафов-охранников. В пустом коридоре уже было попроще: молчаливая охрана, отлично выдрессированная им с Чимином; неприкрытая дверь в люкс-палату, через которую можно было легко разглядеть напряжённую спину свернувшегося в калачик Тэхёна, начинающего дремать Хосока с зажатым в руке телефоном; сидящий подле двери Пак, слишком тихий, а ещё Чонгук. Уставший, будто бы постаревший на несколько лет за эти часы. Он прикрыл глаза и, запрокинув голову, то ли отдыхал, то ли спал, то ли пытался думать. Тёмные волосы уже даже не подавали признака на утреннюю укладку, галстук чуть скосился и расслабился в узле, а под глазами залегли тени. Мужчина плохо спал уже четверо суток, и хотя он это старательно скрывал даже от лучших друзей, горничная таки доложила Киму, что «босс приезжает домой, но кровать даже не тронута, а в кабинете постоянно много чашек из-под кофе и разворошен плед». Он даже пытался говорить с Чоном, предлагал пропить успокоительное и снотворное, но в ответ слышал только «всё нормально». И оба знали, что ничего не нормально, а теперь стало ещё хуже.

На рынке дела шли более-менее стабильно: китайские партнёры с каждым разом увеличивали закупку, платили щедро и вовремя, японцы тоже от сотрудничества не отказались, просили снизить цену, но, решив не дать корейцам полностью переориентировать на Гонконг, приняли их условия, Европа тоже постепенно начала размораживать контракты. А в начале этой недели они ещё и запустили резервную фабрику по производству наркотиков, увеличив производство качественного продукта, пока внутренне расследование о подделках продолжалось. Они даже успели поставить на место зарвавшегося отца Чонгука, который, видимо, решил построить из себя Серого Кардинала. Но не учёл, что не против тех ведёт игру. Его же собственный сын поиграл с ним, как с котёнком, и, когда ему надоело, приказал Чимину поставить родственничка на место. Жестоко, но действенно. Вот только всю эту прелестную картину омрачали некоторые детали: трупы крыс, которых раскрывали ежедневно, так и не расследованная подмена груза, смерти невинных на каждом шагу, а теперь ещё и Юнги в аварию попал. Город начинает утопать в крови, а у них нет ни единой зацепки, кто её льёт. Они в такие игры не играют, это их территория и тут действуют только их правила. Другого не дано и быть не может.

Раздумья прерывает цокот маленьких каблучков, растрёпанная и заплаканная давняя знакомая мафии бежит к палате, невзирая на охранников и в полубреду шепча «Юнги-Юнги-Юнги». Чжиюн сильно изменилась с их последней встречи: нет тебе румянца на щеках, волосы в полном беспорядке, хотя это, наверное, от бега, костлявая худоба, нервное дрожание рук, потухший блеск в глазах и искусанные губы. Шикарная девушка превратилась в ходячего мертвеца. Как же жестока эта жизнь, если она так издевается над своими подопечными. Никто не заслуживает подобное переживать, но, по скромному мнению Сокджина, чем-то До подобное заслужила. Возможно, она и не совсем виновата в том, кем является, и втянулась в это дерьмо не по собственной воле, вот только придя несколько лет назад с мольбой о помощи к Чонгуку, она подписала контракт с самим Дьяволом. С того момента жизнь перестала быть к ней благосклонна, ведь та перешла под протекторат клана Чон.

Девушка, которую поймал за локоть один из амбалов, слёзно молит пропустить её в палату, на что реагирует не подававший до этого признаков бодрости Чонгук, бросив сухое «пустите». Он поднимается со стула, следит словно ястреб за каждым движением, считает каждый всхлип и... обещает спасти Юнги. Сокджин, если честно признаться, вот даже положа руку на Библию, которую ранее считал просто книгой с хорошей маркетинговой кампанией, в полном шоке. Вот так заявление. Ладно – приказал найти заказчика и исполнителя, ладно – приказал лечить и выдать лучшую палату, но вот это... Это ведь не Чжиюн обещание, это себе установка. Чон делает только то, что ему выгодно, чем же выгодна сейчас эта девушка? А ещё не отошедший от наркоза подполковник? Вдруг он таки замешан в том деле и его просто решили убрать его же подельнички. А такое вообще-то часто бывает. Не зря же в свои двадцать восемь лет Мин чуть ли не Капитан Америка? Правда, корейская версия и с мышцами туговато, но а так, почти одно и то же. И если задуматься, то самые известные в мире преступники как раз оказывались теми, на кого никто и подумать не мог. Так чем же Юнги отличается? Вдруг он тоже всего лишь хороший актёр, который водит за нос не только полицию, но и весь клан Чон?

И Сокджин бы с радостью в свою версию поверил, но мозг подкинул ещё одну мысль. Всё-таки он не следователь и может доверять не только фактам, но и собственным домыслам, благо возможностей их проверить больше чем достаточно. А что, если на подполковника совершили нападение, потому что он и был непосредственным его объектом. Что, если всё это было подстроено, что убить Юнги, а не подставить Чонгука? Он ведь действительно был дотошно идеальным, сколько они не проверяли, не следили – ничего не менялось. Мин таки был грёбанным корейским Капитаном Америка. Да и дед у него хороший был, весёлый и гостеприимный, хотя и строгий. Сокджин к нему каким-то внуческим теплом проникся: такой человек плохим ребёнка не воспитает уж точно. Тогда можно почти с железной уверенностью говорить, что ангелочек Мин Юнги хорошенько кому-то насолил, раз его решили убрать.

— О чём задумался? — неожиданно подал голос Чимин, доселе мусоливший остывший американо из автомата.

— Да так, о делах насущных. Собаке нужно корм купить, кошку к ветеринару завести и костюм из химчистки забрать. Ах, да и новый галстук.

Чимин прыскает, заливаясь тихим смехом. Его глаза превращаются в две полоски, а в уголках выступают капельки слёз. Точно, как раньше, когда они ещё не погрязли во всей этой тёмной пучине, а могли себе позволить просто посидеть за бутылкой виски и травить анекдоты. Как давно это было? Год? Два назад? Или может, целую вечность? Как давно они непринуждённо сидели, болтали и смеялись? Искренне и немного по-детски. Вот точно так же, как и Чимин сейчас. Кажется, уже и не вспомнить. А ведь сколько было возможностей, но они смеются здесь, в обители боли и страданий, на грани нервного срыва, чувствуя дуло пистолета у виска. Всё-таки дивное создание человек, не ценит и не видит, пока не теряет.

— И что же вас рассмешило, Чип и Дейл?

И в голосе Чонгука нет злости, раздражённости, лишь тонна усталости и какой-то отеческой снисходительности. Он тоже улыбается, не так ярко, но всё-таки.

— Момент, знаешь ли, показался удачным. Кто знает, когда в следующий раз удастся, — философски задвигает Пак.

— Ким Сокджин, я запрещаю тебе общаться с Чимином. У него уже твои привычки к философствованию пробуждаются, давай ещё ты стань хладнокровным киллером и мой мир не то что вверх дном встанет, ещё и Земля против своей оси кружиться начнёт.

И опять эта дружеская лёгкая перепалка. Как в старые-добрые, к которым так хочется отмотать назад, чтобы насладиться каждой секундой. Но время – подлая штука, останавливаться ни в какую не хочет, даже сейчас чуть замедлиться не может. Мужчины, успокоившись, уже собираются уезжать, как Чимина тревожит звонок. Он слушает внимательно, хмурит светлые брови и явно ничего хорошего им не скажет сейчас. Вокруг витает напряжение густым тёмным облаком. Оно не бьётся током, не жалит, но душит неимоверно, тёплой водой в лёгкие забиваясь. Ещё немного и можно будет физически ощутить нехватку воздуха там, где её априори быть не может. А Пак, видимо, ещё и камень бросит, чтобы всё взбаламутить.

— Следователь Ким подписал бумагу об аресте Юнги.

Нет, это не камень, брошенный в тихое озеро. Это даже не выстрел в утреннем лесу. Это треск стекла о кафель. Звенящий такой, ранящий в самую душу. Он будто бы не эфемерно в мозгу проигрывается, а вот, по правую руку от тебя. Запоздало, но им доходит, что всё таки этот звук реален, они вмиг палату оглядывают, а посреди неё, с разбитым у ног стаканом, шокированный Тэхён. Бедный ребёнок, которого этот день похоже решил уничтожить морально, оставить одну лишь функционирующую оболочку с яркой наклеечкой «образец Ким Тэхён». Он стоит сейчас, в одну точку уставившись, не верит тому, что услышал, сам на осколки распадается. Его точно так же, как и этот стакан – не склеить. Вот только осколки уберут, а на столик выставят что-то новое и всё будет как прежде, никто даже не заметит замену. С ним такое не пройдёт. Тэхёна не выбросить, как и его душу новой не заменить. На ней не осталось глубоких шрамов, там только мясорубка оставшихся ошмётков. И так хочется их выплевать вместе с всё той же болью, разбитыми надеждами и похоронить под бетонной плитой вместе с напрасным трудом. Можно без могилки, всё равно никто цветы приносить не будет, а сорняки рвать уже тем более. У него начинает глаза вновь щипать, вот только слёзы все за четыре часа иссякли, дальше только душу вынуть.

— Это не правда, Юнги не виновен, — шепчет как мантру, поднимает взгляд на Чонгука и повторяет-повторяет-повторяет.

«Я знаю»

— Будь спокоен, всё решится справедливо.

И пусть так глупо лжёт, пытаясь самого себя обмануть, все вокруг понимают настоящий смысл чоновских слов. Только Тэхён как не слышит, у него одна фраза на повторе и голос срывающийся. Сокджин его за плечи чуть трясёт, своим спокойствием заражает, вновь в кресло сажает, успокоительным поит. Ждёт, пока тот уснёт, никак понять не может, почему этих детей так судьба мучает. Они ведь все добрые до абсурда, верят в справедливость и как те мушкетёры «один за всех, и все за одного». Эти трое ведь ни в какие тёмные дела не лезли, себе кровью путь не раскрашивали, так почему же их в это дерьмо с головой макают? Ладно Чон и компания, те сами хотели в мафию поиграть, вот теперь и расхлёбывают. А чем же судьбу разгневали эти ангелы? Нарушили всемирный баланс добра и зла, превысив показатели первого?

Сокджин на самом деле ценитель прекрасного. И эта троица им была: живые люди, в которых света больше, нежели в солнце, а сердца не мышца – чистый хрусталь. А кто-то так самоуверенно позволил его трещинами усеять. За такое чужие кости можно в пыль превратить. И что-то подсказывает, что только пыль от них и останется. А уничтожителем станет не он, не Чимин и даже не Чонгук. Уничтожит всех Юнги, за каждую прожитую в страхе минуту отомстит, за каждую слезинку друга вспомнит. Не зря Чон им восхищается, теперь и он это понимает.

— Чимин, нужно не дать следователю Киму добраться до Юнги, займись охраной. Не подпускайте никого к палате. Джин, тебе нужно заняться прессой, ни единого упоминания о нашей поддержке для него. Ясно?

— Более чем. А сам-то чем займёшься?

— Наведаюсь к министру. Уж очень он меня разочаровал.

— Береги себя, пожалуйста.

***

«Убить министра внутренних дел и законодательства. У вас есть двадцать минут»