Duty and freedom

Чонгук вслушивается в тягучий голос Руэлл, наблюдая за вечерним городом. Всё-таки идея взять водителя была действительно удачной: у него есть возможность немного подумать. Лучше, конечно, было бы вздремнуть несколько минут, но сейчас и секунды упускать нельзя. Мужчина прикидывает, как будет морально уничтожать министра, как загонит того в угол и заставит выложить всю правду. Он прикрывает глаза, будто бы уже поднимается по мраморным ступенькам к большим дверям, кивает лично ожидающему гостя мужчине, неспешно минует коридор, испытывая молчанием, проходит в кабинет, принимает в руки бокал... Чон дёргается, словно ужаленный, осколки реальности воедино собирает. Перед глазами всё ещё мелькают картинки, как разлетается стекло в его же пальцах, как по чужой белой рубашке расползается красным маком кровавое пятно. Мужчина будто бы наяву чувствует слабеющую хватку на плечах, предсмертный хрип в ухо и вой полицейской сирены.

— Сверните в офис, немедленно. Министра оставить в покое.

Водитель кивает коротко и передаёт остальным автомобилям об изменении маршрута. Чон на заднем сидении напряжён, его спина пряма, а плечи приподняты, как у хищника перед прыжком. Так выглядит загнанный в угол клетки лев перед тем, как прыгнуть на человека и прогрызть путь к свободе. Он уже подходит к точке кипения, ещё немного и начнёт, как цунами, сметать всё у себя на пути. И всей стране нужно бы молиться, чтобы всё решилось поскорее, пока кровь ручьями улицы не заполнит. Загнанный в угол зверь в отчаянии, ему плевать на последствия – лишь бы больше жертв, даже если шанс на счастливый финал почти что равен нулю. Он будет бороться из последних сил, рвать когтями, впиваться зубами, ломать кости. У мужчины перед глазами кровавый туман начинает собираться, а лёгкие металлический запах наполняет.

Чонгук в кабинет поднимается, радуется, что в лифте один, можно хотя бы минуту побыть слабым. Дать слабости выйти наружу. Прислонившись спиной к холодной стене, взглядом потолок чарует, жалеет, что время назад не отмотать. И пусть никогда не трусит перед трудностями, с невероятной смелостью любой вызов принимает, готов и в огонь, и в воду, но весь груз, свалившийся на плечи, это не облегчает. Чон понимает, что не сам его тащит, хочет друзей уберечь от лишней возни. Началась игра не на жизнь, а на смерть. И мужчина цветы смерти щедро посеет, ей же дорогих себе людей не отдаст. Пусть она подавится трупами врагов, разгребает завалы с остатков тел, но не найдёт она там ни Чимина, ни Сокджина, ни его самого. Костлявая ещё ему покорно поклонится.

Привычный писк оповещает о прибытии на этаж, для Чонгука это становится командой вновь маску холодного короля нацепить. Слабость и так свой лимит превысила. Работники в коридоре уважительно кланяются, с лёгким трепетом и страхом оглядываясь на того, кто ужас одним лишь именем наводит. Он само олицетворение власти и сдержанности, и никто не должен знать, какой ценой это всё даётся. Мужчина приоткрывает дверь в приёмную перед кабинетом и застывает, услышав болтовню секретаря:

— Нет, сегодня не выйдет, на работе завал. Никто меня не оставляет сверхурочно. Вот только не начинай истерить, мы все тут сильно обязаны боссу, никому из нас и в голову не придёт его бросить. Нет, ничего не случилось и господин Чон в прекрасном здравии. Слушай, не пытайся у меня выведать что-то про дела в офисе. Тебе же сказано, что сейчас очень важен вклад каждого в коллективе, когда всё устаканится и будет время, пойдём на свидание. Не ставь мне ультиматум! Прекрати эти детские истерики. Ты уверен, что хочешь заставить меня выбирать? Прекрасно, я выбираю свою работу. Нет, это не фанатизм и с Чоном я не сплю, просто я точно знаю, что как я сделаю всё для него и компании, так же и он и каждый здесь бросят все силы на помощь мне. 

Девушка отбрасывает телефон, шипя «придурок». Она не замечает, как Чонгук проходит в помещение, пытается унять нервы, а, услышав вежливое приветствие, оборачивается с милой улыбкой. Удивительно, та, кто ещё мигом назад, казалось, расплачется, сейчас как ни в чём не бывало спрашивает о самочувствии и наличии поручений. Мужчину сметает волной осознания: все здесь не просто на него равняются, они его уже превзошли. Тот, кто, казалось, всех обманул, всесильный образ создал, на самом деле был открытой книгой. Никто на картинку не купился, груз на плечах меж собой разделили, такие же маски надели. Не им на Чона равняться нужно, ему бы самому у подчинённых поучиться. Или же с небес на грешную землю спуститься, перестать считать себя лучшим и слабые стороны прикрыть. Как же мужчина беззащитен оказался, и только сейчас это понял.

— Отправь двоих из Хондэ на слежку за министром внутренних дел, — холодно, сдержанно, главное – делать вид, что не поражён, что всё под контролем.

— Будет сделано. Господин Чон. Звонил Ваш отец, требовал встречи.

Отец – последний человек, которого хочет видеть мужчина. Даже не нужно быть провидцем, чтобы назвать причину его резкого желания повидаться с сыном. Он будет больше часа высказывать недовольство по поводу визита Чимина, запретов и вообще «как ты, щенок, смеешь подобным образом поступать с отцом, если бы не я, кем бы ты был». Потом ещё полчаса возмущений о плохом воспитании матерью и надобностью телесных наказаний, а вишенкой на торте будет внимание к нынешней ситуации. Тут-то и решится: жить Чону-старшему или нет. И что-то подсказывает, что если встреча таки произойдёт, кое-кто живым из кабинета не выйдет. Чонгук просит девушку придумать более-менее вежливый отказ и уходит к себе.

На рабочем столе уже лежат все данные об аварии – изучай не хочу. Мужчина уже заранее знает, что ничего дельного там нет, слишком крупную птицу решили подстрелить, чтобы поручить дело любителям. Если логично поразмыслить, убирать Мина как подозреваемого довольно глупо – дело всё равно будут расследовать; чтобы насолить военным, припугнуть их – ещё глупее, подполковник на хорошем счету у всех, кроме генерала Чхве; чтобы подставить Чона – возможно, но слишком предсказуемо. Можно предположить, что главной целью было подпортить репутацию военного, вот только как? Не справился с вождением? Смертельный грех просто. Юнги точно перешёл дорогу не тем людям, и целью покушения был он сам. Но кому мог перейти дорогу человек, который и мухи не обидит? Случись ему кого-то защищать, он бы, конечно, вступился, но чтобы сам полез – никогда. Да и втянутость в это дело его самого явно была не случайностью. Кому же могли быть не милы они оба? В его случае было легче пересчитать, кто не хотел скорой кончины врага, а вот у Юнги врагов нужно ещё поискать.

Тяжёлые думы прерывает звонок: «Босс, министра убили. Снайпер, прямое попадание». Чонгук почему-то чувствует облегчение: как он и думал, его хотели опередить. Не развернись они в офис, полиция приняла бы их прямо у бездыханного тела. И пусть Сокджин с Чимином нашли бы подставного, реального они тоже нашли бы, но убили, киллера, вытащили бы и помогли восстановить репутацию. Но потерянное на всю эту возню время они бы не восстановили. И так допущено слишком много ошибок, на новые нет ни ресурсов, ни желания. Пока Чон неверные решения принимал, медлил, кто-то два шага сделал, вперёд вырвался, железобетонные сваи его положения и власти сумел пошатнуть. Что же, за столь умные действия ему даже быстрая смерть полагается. Возможно.

Когда через несколько часов на город опускается покрывало ночи, Джин звонит, что Юнги пришёл в себя. Чонгук готов сорваться тут же, но накидывает на себя цепи, к месту пригвождает: действовать под влиянием эмоций – не лучшее решение. Да, всё это время разговаривая с информаторами, соскребая воедино крупицы информации, он думал только о том, чтобы подполковник поскорее пришёл в себя. Почему-то этот упёртый и язвительный идеалист плотно засел в мыслях и явно не собирался уходить. Мин ведь был совершенно другим, ни капли не схожим с ним самим, его ведь подобное бесило, он не терпел пререканий и прямой безрассудной борьбы. Все подобные быстро оказывались в мире ином, становились фундаментом нового дома, или же коллекционными косточками таких любимых им доберманов. А ведь мужчина давно к ним не наведывался, те, наверное, очень скучают. Стоит привезти им новую вкусняшку, а то гляди и забудут хозяина. Хотя... собаки не люди, они не забудут, любому глотку перегрызут, до конца защищать будут, собой пожертвуют. Есть ли в его жизни кто-то, кто подобно псам за него жизнь отдаст? У Юнги такие есть. Неужто у того, кого все боятся, не найдётся и одного человека, которому он безгранично мог бы доверять? У него ведь есть Чимин, но он тот, кто умирать только вместе согласится. У него есть Сокджин, но он назло всем выживет, чтобы отомстить. Больше никого у него нет.

Шофёр встречает его поклоном и немного покрасневшим от ночной прохлады лицом. Как же легко его действия читают подчинённые, раз даже поездку в больницу предугадали. Ему даже говорить не надо, только кивнуть и сесть в салон. Ночной город сопровождает их миллионами огней, цветными вывесками и радостными толпами гуляк. Место, где был покорёженный автомобиль Юнги, уже убрали, даже столб и отбойники успели починить. Вот вам и авария с участием национального героя: никто не узнает, не заметит. Следы всего, что может принести лишние вопросы и недовольства, убирают удивительно быстро. Где же та славная память и уважение к человеческому горю? Как там детям говорят: нельзя просто стереть что-то плохое из памяти и жить дальше, нужно помнить, чтобы делать выводы. Какие выводы смогут сделать богатенькие лихачи и пьяные вдрызг придурки, пролетая по трассе на скорости более чем в двести километров? Ни единая извилина в их ограниченном мозгу не выдаст мысль, что это опасно, что могут пострадать не только они, что если люди, придерживающиеся правил, попадают в аварии, то их останки могут даже не собрать. Но кого это волнует, это ведь не с нами, да и вообще было и было, видимо, не так страшно, раз уже всё починили.

С каждым днём Чонгук всё больше и больше видит, как неумолимо скатывается ко дну этот мир. И он его бы уже мысленно похоронил, но в его жизни неожиданно, словно снег в июне, появился Юнги. Мин смотрел без страха, придерживался правил, твёрдо стоял на стороне добра и так мило улыбался, как могут только ангелы. И хотя эти улыбки предназначались не ему, тёмный мазутный сгусток, именуемый «душа Чон Чонгука», казалось, светлел. Внутри было так тепло и уютно, как в объятиях мамы. Правда, он уже и забыл, какого это обнимать кого-то: отец никогда подобным не болел, перед матерью он сам боялся появляться, помня, как она рыдала, узнав, что тот пошёл по стопам её мужа. Нет, женщина знала, что мафия никогда не станет легальным мирным бизнесом, вот только никак не ожидала, что единственный сын ввяжется в это ещё в средней школе. Когда он пришёл весь в синяках и с разбитым лицом, где на память щёку украшает шрам, засыпая в её надёжных руках, то слышал, как мама горько заливается слезами, проклиная мужа. Тогда их семья не была столь сильна, сотрудничая с другими мелкими кланами внутри страны. Амбициозного Чона это не устраивало, он хотел единоличного правления. Получив тогда от старших мальчишек, заявивших, что нужно уважать правила и преклоняться перед остальными, слушая, как мама рыдает в страхе за жизнь сына, он решил, что создаст такую империю, в которой его голова ни перед кем не приклонится, в которой его семье ничего не угрожает. И пусть чем сильнее становился клан, тем больше у него появлялось врагов и больше нужно было тратиться на поддержание статуса, Чонгук был уверен – он в безопасности, никто в здравом уме не пойдёт против него. Оказалось, кто-то таки решил пойти, вот только не за тем мужчина столько сил в это всё вложил. Когда ролс ройлс останавливается у дверей больницы, мужчина медлит, зачем-то оттягивает момент. Водитель явно удивлён, но виду не подаёт. Надо бы уже приводить мысли в порядок, а то гляди его же люди будут знать Чона лучше него самого. 

С автоматических дверей выходит Чимин: бледный и уставший, с чуть мятым стаканчиком кофе. А ведь он терпеть его не может. Мужчина отпускает водителя и таки выходит на улицу. Ночной воздух свежий, смешанный с присущими подобным местам нотками лекарственно-стерильного запаха.

— Выглядишь не очень, — бросает Пак, гадко так улыбаясь, как только он может.

— На тебя равняюсь. Как там?

— Лучше сам.

Чонгук с силами собирается, вернее их остатками, просит себя же держаться. Его эмоции в нём колеблются похлеще морских волн в шторм, а поддаваться им не время и не место. Скорее всего, тёплый приём ему не светит, будет вообще хорошо, если его не выставят за дверь сразу же. И даже если мужчина чужую реакцию понять может, собственные раздражительность и усталость любые доводы принимать отказываются. Всё-таки нужно было немного отдохнуть перед тем, как сюда сломя голову лететь. Коридоры кажутся слишком длинными, лифт едет невозможно медленно, а лампы светят противно ярко. У палаты его встречает врач, настоятельно просит не беспокоить больного, никаких шокирующих новостей или эмоционального давления. Будто бы Чон собирался. Да и в их случае ещё вопрос, кто кому нервы мотать будет. Охрана, заметив безразличие в его взгляде, аккуратно отодвигает медицинского работника от двери.В комнате отдыха пусто, лишь на кофейном столике несколько тарелок с сэндвичами и недопитый чай. Помнится, он давал приказ хорошо покормить друзей Юнги, а не бросить им как дворовым шавкам кусок чёрствого хлеба. Мужчина вдыхает несколько раз глубоко, пытается унять зарождающееся раздражение. И где ходит Джин со своими успокаивающими штучками? Взгляд медленно поднимается на дверь, ведущую к Мину. За ней слышно приглушённые разговоры, кто-то, кажется, пытается пошутить. Чимин подбадривающе хлопает по плечу: вмешиваться в такие вот тесные семейные взаимодействия труднее всего.

Открывая дверь, Чонгук был готов ко всему: к страху, к проклятьям, к ярости и даже к слезам. Но не ожидал через мимолётную слабость в чужом взгляде ощутить столько боли. Мужчина будто бы вместе с Юнги почувствовал вспышку боли в голове, когда та резко соприкоснулась с рулём, жжение в плече, натёртом удавкой ремня безопасности, нехватку воздуха в груди и натяжение каждой мышцы перед тем, как лопнуть под натиском сломанного ребра. Чон ощущает, как осколки кости грозятся вот-вот разрезать плевру, и дышать становится страшно. Вся беспомощность и безысходность момента ушатом воды выливаются на него. Ему больно не только физически, но и морально: жизнь так резко обрывается, а пожить-то ты и не успел. Чонгука от всего этого на кусочки разрывает, не только по палате, по всему городу разбрасывает. Его скручивает в спирали, выворачивает запястья, давит на горло, холод по конечностям неприятно гуляет. Если через взгляд можно смерть собственную ощутить – Чон её только что прожил. Стоя целым и невредимым, ощущает, как по лицу маленькие стекляшки скатываются, ранки оставляют, и будто бы это не лобовое стекло осыпается, а вся его чёртова жизнь. Тот, кто привык только убивать, сам почувствовал, какого это. Ему не понравилось.Оба молчат, лишь пристально друг на друга смотрят. И пусть кто-то вокруг говорит, они не слышат, для них тотальная тишина повисла. Мин уже закрылся, ощетинился, того и гляди в бой бросится, вот только противник нападать не намерен, он уже чужой болью сражён. Сам не знает, почему себя в ней виноватым считает, хочет помочь чужим ранам затянуться, свою душу во исцеление чужой отдаст. Ему-то она не нужна, давно без этой бесполезности живёт и дальше как-то будет. Для Чонгука все звёзды погасли, потому что они только в чужих карих глазах были. Кто-то заставил единственный солнечный луч в его жизни потускнеть, мужчина этого смертника найдёт, заставит Юнги опять сиять ярче всего. Даже Дьяволу нужно немного добра в жизни, чонгуково добро в улыбке Мина оказалось и пусть это одержимостью кажется, мужчине всё равно.

— Оставьте нас.Чон собственный голос будто бы не узнаёт, после того, как все уходят, ещё минуту пытается понять сам ли приказ отдал. Подполковник ему эту минуту даёт, продолжая молча метать молнии в того, кто приказал любыми способами его жизнь сохранить.

— Как ты? — глупо, но на большее сил нет.

— А мы уже на «ты»? Или это мне привилегия, что покушение твоих шавок пережил? Думаешь, я выстрел не слышал? Или похож на идиота и не пойму, что только забранная из техосмотра машина не могла ни с того, ни с сего сломаться? Я поражён, ещё несколько часов назад ты пытаешься меня убить, а после являешься сюда, чтобы спросить, как я. Большего лицемерия мне встречать не доводилось. Поаплодировал бы стоя, вот только врач запретил.

Чонгук стоит, словно провинившийся школьник, выслушивает без единого возражения. А есть ли в них смысл? Скажи он, что это был не его приказ, не его люди, чем сможет доказать? Проблеет что-то в стиле «документа с подписью нет, значит, не приказывал». Мин умён и явно понимает, что в клане приказы отдаются не в письменной форме. Раздражение и злоба в момент сходят на нет, против этого подполковника почему-то всегда ничего не действует. Это, наверное, слабость всех демонов перед ангелами. 

— Ты был в тяжёлом состоянии, не напрягай себя.

Мин открывает рот, чтобы ещё что-то съязвить, но осекается. Уходящий Чон кажется столь уставшим и разочарованным, будто бы всё, во что он верил, одним мигом оказалось пустышкой. Хочется даже окликнуть, спросить, что произошло, но ярость всё ещё застилает глаза. Так ему и надо. Само существование таких людей, как Чонгук, неправильно, его место за решёткой как минимум. С чего бы жалеть того, кто хотел от тебя избавиться? И, возможно, Юнги немного перегнул, рубанул с плеча, но что поделать. Его ведь только с того света достали, можно и понять. Стоит незваному гостю уйти, как в палату возвращается Тэхён, в своих врачебных привычках проверяет показатели друга, просит прилечь и отдохнуть. Он ничего не спрашивает, не рассказывает, лишь вертится с таким лицом, будто бы рыбьего жира в рот набрал. Не хватало только, чтобы его друзья осуждали его за то, что он выставил какого-то мафиозника. И почему-то Мин не чувствует себя преданным, а вот свою вину перед тем же мафиозником – очень даже. Ким без лишних предупреждений суёт другу в рот таблетки, давит на плечи, укладывая, и, бросив «спи», уходит. Желание извиниться перед Чоном растёт, но мозг никак не может понять: за что же нужно просить прощение, всё ведь было вполне справедливо. За дверью слышно тихий разговор, слов не разобрать, но голоса вроде Хосока и Тэхёна. Юнги бы вышел к ним, поговорил, как они и планировали утром, вот только прикреплённые к рукам проводки никак не позволяют это сделать без посторонней помощи. Друзья выглядели такими уставшими, но счастливыми, когда он пришёл в себя, окружили его заботой и поддержкой. В который раз. Мин чувствовал себя должным: все вокруг него помогали ему, пока он сам лишь собирал новые приключения. А ведь так хотелось всегда быть опорой для них. Юнги опять разочаровал сам себя, и пусть от этого сейчас неприятно и горечь на горло давит, он руки не опустит. Только со всем этим разберётся и таки станет действительно достойным внуком, другом и, возможно, молодым человеком. Но для того, чтобы всё решить, нужно встать на ноги, и что, как не крепкий сон, впервые почти за месяц этому поспособствует? Сон позволяет отдохнуть, только не даёт забыть печальные голубые глаза, преследующие его в царстве Морфея.

***

 Чимин опускается на скамейку и также молчит. В этот раз это не привычная тактика, чтобы что-то выведать. Это лишь поддержка, несказанное «я рядом», такое нужное сейчас. С другой стороны садится Сокджин, так же молчит. Им слов и не нужно, главное – ощущать дружеское плечо рядом, а всё остальное не важно. Они столько вместе пережили, из таких передряг выбирались, что закалились на несколько жизней вперёд. Ещё час назад Чонгук думал, что ему нужны друзья, как у Юнги, которые с головой в омут, которые сопли подотрут и собой от пули прикроют. Сейчас же понимает, что его друзья намного лучше, они ему идеально подходят. Они не бросятся бездумно в пучину, чтобы вытащить, жалеть и на сбитые коленки аккуратно дуть не будут, а жертвовать бездумно жизнью даже думать не станут. Эти двое за одну пулю в ответ две пустят, плечом к плечу в огонь вместе с ним пойдут, за жизнь одну весь мир в крови потопят. В мире демонов только с демонами связи строятся. 

— Не думай извиняться, у всех бывает, — бросает спокойно Ким.

— Мы же на то и друзья, чтобы понять, — голос Пака как всегда с ноткой озорства.

И так легко на душе становится, будто бы все проблемы разом испарились, а они старшеклассники, отдыхающие в парке после итоговых экзаменов. Хотя, если ему не изменяет память, вечером в его день последнего экзамена они тоже сидели на лавочке во дворе больницы. Вроде бы Сокджина сбил курьер на велике, вроде бы даже им же вёзший заказ. Они тогда ещё часа два дурачились, пока Киму не стало вконец плохо, и парни поплелись в больницу. Дома все трое потом хорошенько отхватили, по большей часть за то, что сбежали от охраны и налакались ягодного пива. Вот только это того стоило. И спустя столько лет, когда жизнь не такая простая и радужная, они опять там, где начали. Может, это знак?

Или же знак Тэхён, выбегающий к ним. Он кутается в растянутую кофту, спотыкается и вообще напоминает взъерошенного воробьёнка. В памяти всплывает, как тот заходился горячими слезами в предоперационной, как отключился из-за нервов, лишь коснувшись головой подлокотника кресла. Тот Ким был выжат и слаб, не мог сдержать свои эмоции, а этот собран, строг немного и уверен в каждом своём слове-действии. Там, в палате был не убитый горем друг, а профессиональный врач. Тэхён достоин восхищения наравне с Юнги.

— Мистер Чон, я бы хотел извиниться за моего друга. Он на нервах сейчас, только отошёл от операции, ещё не совсем контролирует гнев и другие эмоции. От имени всех нас хотел бы попросить прощения и выразить благодарность за помощь в его лечении.

Все трое одновременно дар речи теряют. Ещё никто так искренне и бесстрашно их не благодарил. А тут стоит перед самыми опасными людьми страны взлохмаченный, чуть заспанный, мёрзнет, но взгляд не отводит, неуверенно не ёжится. Похоже, все и всё, что связано с Мин Юнги, существует лишь для того, чтобы Чонгука удивлять. У них хотя бы лимит есть или они так и продолжат? Что-то подсказывает, что последнее.

— Не беспокойся, всё хорошо. Скажи лучше, как он?

— Анестезиолог немного неправильно рассчитал дозу наркоза, поэтому во время операции аппаратура показывала тяжёлое состояние. Теперь Юнги отошёл, сняли новые показатели и для человека с его травмами – он в норме. Сейчас главное – питание и постоянный уход. Если это совместить с правильным лечением и реабилитационными упражнениями, поправка не за горами.

— Хорошо. Сами-то как?

 — О нас тоже хорошо заботятся, спасибо за всё, — так просто, будто бы они друзья с детсадовских лет, ему хоть известно, с кем он разговаривает? Всё-таки он не рядовой владелец магазина с выпечкой, решивший помочь национальному герою.

— Тэхён, ты же знаешь, кто мы?

— Да. Но вы помогли моему другу, так что думаю на нашей совести долг.

Чонгуку кажется, он от света, исходящего от Кима, ослепнет. Кто же вообще так делает? Его холодное сердце столько добра принимать не научено. Впервые за всю его жизнь, ему вот так вот прямо и просто заявляют «спасибо, мы в долгу». Всё это слишком выходит за рамки привычного чёрно-красного мира, где белый цвет только у наркотиков. Это чистой воды издевательство над его тёмной натурой, и поражённые друзья тому подтверждение. Кажется, вселенная где-то допустила ошибку, потому что по правилам жанра, добро и зло борются между собой, но здесь и сейчас они сотрудничают. Странно, хотя вроде бы и правильно.

***

 — Как это Чон не приехал к министру?! Нахрена вы тогда его убили, идиоты?!

Мужчина нервно меряет шагами кабинет, маша руками перед лицами провинившихся подчинённых. Всё ведь так чудесно шло, ни тебе сучка, ни тебе задоринки. Да, бизнес Чонгука особо не пострадал, всё-таки репутацию, отстроенную за года, одним ударом не разрушить. Пусть и не доложи кто-то о возможности подмены и подпорченном товаре, вся империя уже рухнула бы. Но даже без идеального результата, внутри страны позиции монополиста начали трещать. Не без ещё пытающегося показаться игроком Чона-старшего, неосознанно помогающего врагам своего же отпрыска, удалось настроить восстанические мысли у мелких группировок в районах, подкупить пару-тройку политиков и даже заиметь помощника среди военных. Такими вот уверенными шагами, продуманными не за один месяц, можно было свергнуть короля.Теперь же, когда такой грандиозный шаг провалился, а альтернатив ему, как и планов очиститься от смерти министра, не было, мужчина кипел от ярости. Столько труда, и его надежды похоронены в одном гробу с верным лишь Чонгуку министром. 

— Вызвать ко мне Ванга, от него хоть какая-то польза есть!

Подчинённые, словно побитые собаки, покидают кабинет. Они привыкли, что из-за нечётких приказов потом получают по первое число, но сказать что-то против не могли. Их босс имел личный маленький отряд наёмников, верность которых зависела лишь от суммы на счету, и расправлялись они только с предателями. Лишь по этой простой причине никто не смел перечить Ли, каждому хотелось жить, и хоть ходили слухи, что Чонгук может дать достойную защиту любому, кто перейдёт на его сторону, испытать судьбу никто не решался. Признаться честно, не все в удачность затеи со свержением Чона верили. За его кланом стояла не просто безупречная репутация и сила. За ним стояла сплочённость людей, крыс среди которых оказалось очень трудно найти, а ещё труднее было уговорить работать на Ли. Кроме того, их противник думал на несколько шагов вперёд, имел про запас нескольких вариантов и неизвестных размеров резерв на всякий случай. Даже уничтожь они все чоновские фабрики по производству наркотиков внутри страны, тот бы с резервных складов без каких-либо изменений торговал бы с партнёрами. А там бы дооткрывал цеха в заграничных филиалах и остался на прежней позиции. Подговори они восстать все маленькие группировки – Чон их либо на свою сторону перетащит, либо в землю положит. Его одним ударом не победить, даже если выстрелить в висок в упор. Их попытка столь легко победить самого Дьявола оказалась провальной, и расплата ждать себя не заставит. Многие даже жалеют, что повелись на сладкие речи о золотых горах, обещанных Ли. Многие понимают, что без Чона в стране анархия наступит: каждый, прирученный им коррупционный зверёк, войдёт в раж и через год-два великая страна скатится ниже некуда. Сможет ли Донхе справиться с тем, что под силу Чонгуку? Вряд ли. Удержит ли он единоличное правление в преступном мире Кореи? Нет. Уступит ли ему Чон? После убийства министра даже мизерные шансы и те развеялись.Донхе расхаживает вокруг стола, словно перед ним через минуту тут же появится решение всех проблем. Пока что его план не особо отклонился от первоначальной стратегии, ведь смерть политика будет довольно легко повесить на соперника. Вот только это будет слишком явно, а в борьбе с Чонгуком важна скрытность. Пока что ещё удавалось держать. Как-то бывший помощник посмел выдать мысль, что, идя против криминальной верхушки Южной Кореи и против её же вооружённых сил, Ли пытается откусить слишком большой кусок пирога. Теперь он кормит рыб на дне реки Хан. Вот только почему-то те слова сейчас так некстати вспоминаются. Мужчина достаёт початую бутылку виски, прикладывается прямо к горлышку: перед принятием сложного решения всегда нужно хорошенько расслабиться, а потом с опохмелившейся головой делать новый крупный шаг. Донхе ведь не зелёный пацан, получивший всё на золотом блюдечке с сраной тиснённой каёмочкой. Он отберёт у Чона всё, во что тот вложил нечеловеческий труд.

Когда в кабинет чуть дрожа забегает Ванг, мужчина расслаблен, алкоголь сделал тело вялым, а мозг заторможенным настолько, что тот с минут пять не может понять, зачем к нему пришёл посетитель. Потом таки что-то в голове щёлкает, глаза на минуту озаряются пониманием, сопровождающимся приглашением выпить. Полковник, издавна падкий на подобные вещи, да и вообще в его жизненной философии отказываться от бесплатного элитного алкоголя – грех, любезно соглашается. Он отпускает пару десятков благодарностей и фраз-восхищений, а после таки докладывает, что авария Юнги прошла на «ура». Того по последним сводкам отвезли в больницу, прооперировали, но вот в каком тот состоянии – не известно. И не станет, пока там верной собачонкой сидит Чон со своими головорезами. Ли даже на минутку ловит мысль о излишнем беспокойстве конкурента за жизнь подполковника, но отравленный парами мозг вскоре отметает все важные детали и сигналит «ещё один глоток виски». Донхе слушает о том, какую важную роль сыграл во всей афере с Мином полковник, и едва не заливается хохотом. Так-то знание о всей деятельности мужчины для этой операции заходится внутри истошным воем, но как-то плевать. Пока в животе приятно обжигает алкоголь – всё не важно.Спустя ещё бутылку виски и сигару, Донхе обнаруживает себя в покер-клубе в окружении пары местных работников отдела плотских утех. Он не контролирует себя, бросая деньги на стол, снюхивая белый порошок прямо с зелёного стола. В жилах адреналин и пьянящее ощущение победы. Мужчина заказывает всем выпивку, даже несмотря на то, что проиграл, радостно провозглашает: «За новые времена!», и под могильную тишину толпы опрокидывает в себя стакан. Новый помощник сдержанно напоминает, что казино Чонгука и здесь явно слишком много его людей, поэтому стоит быть чуть поосторожнее. Ли только отмахивается на это, словно от жужжащей мухи, и, утащив за собой не шибко довольных шлюх, скрывается в одной их специальных комнат. Последние, к слову, возвращаются через пять минут, жалуясь, что клиент уснул ещё до начала, а денег за потраченное на него время не заплатил. Помощник, как обычно, выписывает чек и уточняет, откуда нужно забрать ужравшееся тело. Вся охрана мужчины недовольно хмурится, осознавая, что сейчас не лучшее время для такого кутежа, но таки покорно доставляют босса к нему домой.

***

 Сеул встречает утро единой новостью на всех каналах: министр был убит на пороге собственного дома. И вроде бы вполне нормальная ситуация, ведь многие политики ежегодно погибают в гонке за власть. Вот только есть одно «но». Обычно подобные расправы маскируют под самоубийства, аварии, другие несчастные случаи. Но чтобы вот так вот вероломно, на пороге собственного дома – нонсенс. И об этом трубят с каждого угла: от младшеклассников, которых родители с опаской привели прямо под двери класса, до стариков на лавочках у подъезда. Все вокруг перепуганы и поражены, а великие пророки чуть ли не зомби-апокалипсис вещают, вот только наступит он после чумы, которая вернётся на фоне гражданской войны из-за убийства политика. Неуёмная жёлтая пресса уже пустила ряд слухов и теорий, которые официальные источники пытались опровергнуть. Чего только они не написали: «убийца иностранный шпион», «в борьбе за кресло соперники пошли на отчаянный шаг», «политическая расправа или месть женщины с разбитым сердцем» и прочая ересь, от которой тошнило. И хотя некоторые заголовки были действительно впечатляющими, из рода «Нострадамус предсказал смерть нашего министра, но мы поняли его зашифрованное послание слишком поздно», такое внимание к делу выводило из себя. Оно ведь не только порождало кучу ненужной информации, которую приходилось фильтровать, но и мешало нормально начать расследование. Любое расследование, никаким боком не относящееся к этому.

Машины вездесущих журналистов к утру стояли у главного управления полиции, министерства, под домами жертвы, его родных и друзей, они вылавливали коллег на улице, тыча камеры и микрофоны под какофонию вопросов. На ушах стояли все, цепляясь за любое слово, кивок. Работники пресс-центров всех структур уже успели дать по несколько официальных заявлений, каждый раз акцентируя, что раскрытие какой-либо информации о расследовании может навредить его ходу, просят не публиковать ничего касательно действий полиции, вот только ухватившихся за сенсацию рабов слова и пера было не остановить. И хотя убийство случилось ночью, титульные страницы всех утренних изданий пестрили одной новостью. Намджун даже задумывался о том, не было ли журналистам известно заранее о скорой кончине министра? Ведь шибко быстро те оказались у дома и подготовили статьи.Мужчина, которому поспать удалось от силы час, сидел на собрании следователей Спец Отдела с хмурым видом и третьим полупустым стаканчиком американо. Вообще-то врачи не рекомендуют так сильно перегружать организм, но кого это волнует, когда за десять минут на ноги успели поднять абсолютно все силовые и правоохранительные структуры. Как-никак убит их самый высший начальник. Ему казалось, что против него объединились все высшие силы, включая ретроградные Меркурии и чёрных женщин-кошек с пустыми вёдрами. Будто бы Киму мало было головной боли с Чонгуком, Юнги и их наркотиками. Теперь же придётся отложить закрытие дела в долгий ящик, пока убийца министра не будет закрыт за железной дверью с решёткой. Мужчине пришлось долго мириться с временной потерей помощника, признанием своего ошибочного мнения о подполковнике и простой хреновостью всей этой ситуации. Но день, как оказалось, может стать ещё хуже. Это собрание стало чёртовой вишенкой на торте.

— Как не вовремя это убийство, пришлось свидание отменить, — возмущается кто-то из коллег напротив, а Намджуна будто бы током по позвоночнику пробивает. У этого человека есть в голове хоть какие-то зачатки ума? При каких условиях лишение человека жизни может случиться вовремя? Как можно свидание поставить выше чьей-то жизни? Конечно, неприятно, когда тебя вырывают с размеренной, распланированной жизни, но так открыто выражать неуважение к чужой смерти – непозволительно. Тем более в их-то профессии. 

— А у меня жена скандал устроила: я обещал с ребёнком посидеть, пока она в командировке, подвёз её на вокзал, прощаемся и тут звонок. Ещё вышло так, что нянечка на больничном, бабушки-дедушки тоже не могут забрать. Думал, она меня прямо там на кусочки и разорвёт. В итоге забрала ребёнка с собой, сказала, на развод подаст. Мы ведь только после того, как нам под дверь письма с угрозами подкладывали, помирились. Вот кому так не терпелось? Хотя бы недельку подождали, пока она вернётся с командировки.

У Кима, кажется, глаз начинает дёргаться. Нашли время страдать по семейным делам. Вот почему остальные следователи имеют раскрываемость намного хуже, чем у него. Чёртовы любители, неумеющие разделять личные и профессиональные отношения. Внутри поднимается волна раздражения, с какими же ничтожествами приходится работать. Только выдержка не позволяет, требует игнорировать, думать о работе. Пока кто-то слева не говорит:

— У меня шкаф остался не собранным, как бы муж себе пальцы не сломал, пока будет крутить, — тут-то его и прорывает. Какой, к чёрту, может быть шкаф, когда случилось такое. 

— Вы все в своём уме?! — ударяя кулаком о стол, злобно испепеляет коллег взглядом. — У нас здесь не посиделки за чашечкой чая, а экстренное собрание. Какие-то личные мелочи могут и подождать до окончания расследования. 

На него оборачиваются несколько десятков людей. Они немного оторопевшие от такого Намджуна, ведь тот всегда спокоен и строг, эмоции кажется не про него. И ему кажется, что он достучался до них, привил к порядку, но осознанности, смирения или стыда ни в одном взгляде нет. Что-то подсказывает, что нужно было молчать, но уже поздно. Слишком поздно.

— Знаешь ли, Намджун, у каждого из нас, помимо работы, есть свои жизни, которыми мы дорожим. Мы не живём ради того, чтобы бегать за преступниками и вершить справедливость. У нас есть семьи, дети и планы, которые мы не хотим бросать из-за того, что кто-то что-то там не поделил. Преступления случаются каждый день не десятками, а сотнями, и превращать свою жизнь в рабство мы не собираемся. Кроме работы есть ещё много вещей в этом мире, которые действительно важные. Кто-то из-за вызова, возможно, не встретил свою вторую половинку; кто-то потеряет возможность видеться с ребёнком и женой; кто-то, может, в последний раз не смог провести вечер на дне рождении матери. А кто-то ждал покупки того сраного шкафа два года и ещё четыре месяца подстраивал свой график, чтобы с мужем его собрать. Кому-то, может, утром на первый концерт друга нужно, а кто-то не доделал аппликацию брату и не сможет поддержать сестру перед важным зачётом. Всё это намного важнее, чем смерть кого-то нам далёкого. Но человеку, у которого даже друзей нет, этого не понять. Так что возись и дальше со своими деревцами в горшках и бегай за Чоном, но нас не осуждай. Мы разные.

 Мужчине от такого тотального разгрома становится стыдно. Он ведь всегда держал своё недовольство при себе, запрещал любые проявления осуждения других, старался ставить себя на их место, перед тем, как критиковать. Сейчас же так глупо и безрассудно пошёл против своих же правил, за что и получил бочку горькой правды. Последнее, правда, ударило больнее всего, заставив сердце больно сжаться. Ким действительно отличался от остальных. Без друзей, без близких, с головой погружённый в расследования и завидующий тесной дружбе Хосока и Юнги. Ему не было известно, как это – переться в дождь в кинотеатр, чтобы успеть на последний сеанс нового фильма, как это – с замирающим сердцем ждать кого-то под аудиторией, как резко испаряется лень, когда друг присылает «идём в магазин?». В школе он корпел над учебниками, никак не понимая странного желания подростков шататься по улицам. В академии – чуть ли не до дыр заучивал кодексы и уставы, презирая мирно собравшихся за чаем и тортиком в субботу однокурсников. О гуляках и речи быть не могло: все они автоматически заносились в список недостойных и омерзительных личностей. Даже начав работать, его круг общения был максимально узок и ограничивался обсуждением расследований. Подчинённые собирались на посиделки в честь какого-то праздника – Ким отказывался. Собирались выпить по бокалу в честь чьего-то дня рождения – неизменно находил отговорку. У него ведь даже отношений ни разу не было и даже не по причине асексуальности. Просто каждый раз, увлекаясь кем-то, мужчина говорил себе: «Не сейчас», а потом предмет воздыхания счастливо бежал на встречу другому.

Но не это всё было столь больно и обидно признавать. Могильную плиту на его могилу ставило понимание того, что всё это недовольство другими лишь от одного – от зависти. Ему действительно хотелось так же: ходить на свидания, отдыхать с друзьями и просто забивать на работу время от времени. Удивительно, но осознание пришло лишь после тридцати, и от этого ещё противней. Сколько всего безвозвратно упущено: хоть плачь, хоть кричи – не наверстать. Мужчина ссутулится, утыкая взгляд в свой кофе, никто на него больше внимания не обращает, только самобичеванию до других дела нет. Оно обвивается вокруг шеи, словно змея, сдавливает, но недостаточно, чтобы задохнуться и умереть. Хочется выйти на воздух, очистить мысли, но в кабинет проходит начальник, скупо здороваясь. Видимо, и у него были какие-то личные дела, раз вокруг него осязаемая туча недовольства. Он начинает монолог о том, что дело резонансное, привлекает много внимания, все правоохранительные структуры приняли происшествие как личный вызов, дальше следуют те крохи информации, которые у них имеются. По законам жанра речь должна бы закончиться фразой: «У кого какие предложения?». Так ведь постоянно говорят в кино? Но в реальной жизни всё совершенно приземлённей.

— Чем быстрее это дело будет расследовано, тем быстрее мы все вернёмся к нормальной жизни. Оставьте пока все свои дела, заниматься ими вам всё равно не удастся. Как кто-то что-то надумает – звоните-пишите, а пока берите папки с данными и езжайте хоть отоспитесь. Дальше будет не до сна. 

Следователи кивают, шумной гурьбой уходя за дверь, оставляя в помещении лишь Намджуна и седоватого шефа. Тот, замечая подчинённого, недовольно кривится, будто бы его заставили лимон жевать. Мужчина подпирает рукой морщинистый лоб, тяжело прикрывая глаза и на грани слышимости произносит:

— Только без твоих вот этих извечных «это дело рук Чон Чонгука». Моего давнего друга убили час назад на пороге его же чёртового дома, а мы с ним собирались завтрашним утром поехать на барбекю у речки. Я знал его ещё со школы и даже не хочу сейчас выслушивать о том, что он коррупционер и на побегушках у преступника. Дай хотя бы немного отойти от смерти, имей сострадание, хоть каплю человечности. Наименьше мне хочется сидеть сейчас с тобой и выслушивать твои идеи вместо того, чтобы поехать к его семье и поддержать вдову с детьми. 

Ким молчит, всё также наблюдая за остатками кофе в стаканчике. У него в голове действительно зародилась мысль, что министр был связан с Чоном, вот только подозрений в убийстве не было. Чонгук человек умный, он бы ни при каких обстоятельствах так не прогорел. Инсценировал бы несчастный случай, самоубийство, исчезновение без вести. Но вот так, чтобы каждая собака знала о том, что это убийство – не в его стиле. Да и маловероятно, что сразу после аварии Юнги, тот бы решился на такой опрометчивый шаг. Слишком много событий для одного дня. Конечно, мужчина мог бы наведаться к министру... Именно – наведаться. Кто-то явно этого ожидал, вот только оказалось Чон на это не купился.

— Это не Чон, но с ним связано. Кроме него и военных, в деле есть кто-то третий. Всё это прямо зависимо от моего расследования...

— Да что ты за человек такой! Дай мне поскорбеть, а потом уже будет расследование! Выметайся отсюда и не попадайся на глаза несколько дней, если не хочешь быть уволенным!

— Но...

— Вон!

Намджун уходит, напоследок бросив непонятливый взгляд. Где-то на задворках сознания голос совести подсказывает, что нужно быть более чувствительным к другим, обращаться с чужими эмоциями бережно. Вот только выдрессированная с годами выдержка не понимает, почему люди так слабы, почему не хватаются тут же за зацепки, а сидят и льют слёзы. Нужно ведь действовать сейчас, по горячим следам. Ким уверен в своей правоте, именно поэтому едет не отдыхать, а к месту преступления. Но, когда видит ограждённый особняк, резко тормозит. У него толпа зевак, журналистов с камерами, полиции, и все они, словно падальщики, кружат вокруг безутешно рыдающей вдовы, которую пытаются довести до автомобиля. Люди будто бы питаются чужой болью, они с неким восторгом и наслаждением наблюдают, как человека ломает от горя. Толпа, будто голодные собаки, готова разорвать женщину на маленькие кусочки, лишь бы больше упиться агонией.

Отвратительно.

Ким не хочет быть частью всего этого. Он человек и никогда не будет наслаждаться чужой болью, даже его каменному сердце присуще сострадание. И лишь поэтому, а не потому, что ощущает собственную слабость, мужчина разворачивается на первом повороте, набирая Хосока.

— Можно с тобой встретиться? 

Мне нужна поддержка.

— Конечно. Я в центральной больнице. Подъедете к центральному входу, буду ждать там.

Намджун благодарен неимоверно. Да, у него нет друзей, с родственниками общение по минимуму, а про любовь вообще можно не вспоминать, но есть помощник, который всегда выслушает и поддержит. Возможно, они могли бы стать приятелями, вот только после этого разговора и горького раскаяния в подозрениях это будет невозможно. И пусть это эгоистично, но Ким в последний раз хочет получить ободрение и ощутить дружеское тепло. А дальше пусть хоть Ад свои ворота в Сеуле раскроет, но он будет держаться.