Неизвестен

«Не все монстры — убийцы. Некоторые просто живут в голове.»

Крохотная полутёмная комната била по всем заторам разума и внутренней трезвости. По утрам в этой обители не могло быть хорошо. Никогда и не было.

Потёртые временем стены с облупившейся краской предстали перед полуоткрытыми глазами. Хотелось ещё пару минут закрывать и открывать веки — может, получится проснуться в другом месте и в другое время?

Скрип кровати на пружинах, ненавистный для слуха. Несмотря на холод за окном и в помещении, голыми ступнями она стала на пол — мурашки побежали по коже. Резкий вдох. Взмах тёмно-каштановыми, густыми, чуть волнистыми волосами. Взгляд карих, с янтарной кромкой радужки глаз метнулся к зеркалу. Липкие пятна, брызги и слой пыли делали его больше похожим на холст абстрактного художника, чем на предмет интерьера. Но даже в этом смогла увидеть своё отражение. Отвращение к нему загустело внутри.

Наконец, найдя силы встать, силуэт побрёл к зеркальцу, рассматривая себя в овальной плоскости. Комната — та же. Стол в углу, кривой, будто вот-вот развалится. Почему она всё ещё тут?

В отражении виднелась красивая девушка. На первый взгляд красивая. Но если присмотреться, можно было заметить, как она потеряла краски жизни. Худощавая, угловатая. От прошлой жизни осталась лишь прямая осанка. Тонкие пальцы потянулись к резинке на столе, заваленном книгами, и, перехватив её, собрали копну волос в небрежную гульку. Глаза стеклянные, будто отражающие свет уличного фонаря, вновь устремились в отражение. Под ними  синеватая тень, несмотря на то что вся остальная кожа была болезненно бледной. Не высыпание, не недоедание, не выживание давали о себе знать.

— Ну что ж, Лей, улыбочку, — напомнила она себе более оживлённо.

Учёба на третьем курсе юридического ломала многих, но оставляла внутри просвет того, что не уйдёт никогда: личность. А личность Лей была сильной, независимой. Скорее ядовито-интересной. Внешне она уже не была той «красавицей на папиной тачке». Но она сама выбрала свой путь, отвернулась от красивой картинки подросткового возраста к холодной реальности взрослого бытия.

Её подростковый возраст действительно был «золотой эрой». Острая на язык, блестяще умная и не прощающая глупость, Лея никогда не боялась сказать то, о чём другие лишь думали. Её язвительные замечания на уроках стали легендой. Учителя то раздражались, то пытались привлечь её на свою сторону. Она не старалась нравиться и именно поэтому её запоминали. С характером, от которого болели головы и в которого влюблялись без шансов.

Лея всегда вела себя так, будто знала больше других. И правда знала больше. Но хвастаться не любила: свой ум она использовала как оружие. Часто ездила на олимпиады по гуманитарным предметам, но также превосходно разбиралась в математике. Закончила школу с красной медалью, но не смогла поступить в престижный университет  из-за внутреннего протеста, о котором до сих пор жалеет. Потеряла всё: добрые взгляды родителей, которых и так нелегко было заслужить; школьных друзей; свою первую любовь.

Пришлось идти в Северо-Западный государственный университет (СЗГУ — Варницк, Архангельский край). Университет широкого профиля: юридический, медицинский, архитектурный, филологический, педагогический и технический факультеты.

Лея привыкла просыпаться незадолго до будильника, и тот зазвонил только сейчас, прервав мысли. Она одевалась быстро, почти механически отточенный годами ритуал: тёмная водолазка без ярких акцентов, брюки, не стесняющие движений, длинное пальто, защищавшее от ветра и любопытных взглядов. Чёрные ботильоны выдраенные до блеска. Последний штрих — серебряные украшения, подаренные разными людьми, и тетрадь в потрёпанной кожаной обложке вместе с синей ручкой.

Хрупкая рука щёлкнула дверцей старого подъезда, другая нырнула в карман пальто за пачкой «Парламента». Ей нравился процесс курения: точность и ритуал — отщелкнуть крышку, вынуть сигарету безымянным и указательным, приложить к губам. Аптечный блистер без логотипа успокаивал: каждая сигарета была таблеткой от мира. Бумага шуршала, как пергамент рецепта.

Первую затяжку, как только она вышла из пошарпанного подъезда, Лея принимала как инъекцию: глаза чуть прикрывались, плечи опускались. Дым был чистым раствором тишины. Лёгкие расширялись, точно хирург, сжимая фильтр. Пепел стряхивался ровно через три вдоха.

Курение было геометрией: прямой угол локтя, овал губ, спираль дыма. Фольга в пачке блестела, как инструменты в операционной. Даже пепельница на подоконнике в её комнате казалась лабораторной чашей, где минуты превращались в пепел.

Когда язык ощутил металлический привкус «утренней первой», а пальцы потянулись за второй, послышался хлопок двери. Лея вздрогнула: густые локоны упали с левого на правое плечо. Мирон Пашин. Тот самый, кто вложил ей первую сигарету пять лет назад — нежно, как монету в автомат.

Они были «не такими», нашедшими друг друга в шумном мире. Он — мрачный, вдумчивый, молчаливый; она — дерзкая, быстрая, артистичная. Они дополняли друг друга, как инь и ян. Дни напролёт молчали, а ночами разбирали смерть, свободу, сны, травмы. Лея учила его смеяться, крала для него пирожные и таскала по крышам. Он помогал ей выдыхать, когда мир был чересчур ярким.

Лея узнала от него об отце: «Мне было двенадцать. Потом — больница. А потом — ничего». Она не спрашивала больше, просто взяла его за руку и не отпускала. Он стал её самым близким другом.

Разрыв случился не из-за ссоры. Мирон просто исчез: не пришёл на встречу, не отвечал. Поговаривали, что уехал к родственникам. Лея не плакала, но изменилась. А потом они вновь пересеклись в университете. Конечно, не обошлось без пощёчин, но одно его объятие заставило забыть о боли. Ближе уже не стали, но вновь почувствовали — и этого хватило.

А рядом шли, его величества, Алина Холод, цокая каблуками.

Всё началось на первом курсе, когда студентов селили в общежитие. Алина была тихой, носила один и тот же чёрный кружевной свитер, сидела в углу кухни с наушниками и что-то писала в блокноте. Лея заметила её, когда увидела, как та курит электронку под дождём и, казалось, хочет раствориться в скамейке.

Сначала просто кивнула, потом подошла и спросила:

— У тебя сдохли все близкие или просто такой день?

Алина посмотрела и впервые за долгое время засмеялась — сухо и зло. Так завязалась их дружба.

Лея была взрывной и хаотичной; Алина — холодной и расчётливой. Они действовали по-разному, но всегда вместе. Однажды у Леи случилась паническая атака, и Алина вломилась в дверь ванной, хлопнула воду из-под крана и сказала:

— Умрёшь — будет скучно. Я привыкла к тебе.

С тех пор Лея не позволяла никому плохо говорить об Алине.

Губы Лей дрогнули: левый уголок рванулся вверх, обнажив клык.

— О, мои любимые социально неодобряемые эксперименты, — подшучивала она.

— И тебе не хворать, богиня злорадства, — сухо отозвался Мирон, без единого намека на тень эмоций в лице.

— Она просто рада, что после вчерашнего абзаца, который я должна была переписать, всё ещё жива, — выдохнула Алина, делая очередную затяжку. — Хотя выживать было необязательно.

Медленно, их шаги стали хлопать по поздним ноябрьским листьям, намоченными ночным дождем. На улице всё ещё не было светло, темнота и осенний туман угрюмо нависали над учебной территорией.

—Не портьте утро, рассказывая про своим будни учёбы в криминалистике и архитектурном.

Мирон, в свою очередь, учился на пятом курсе криминалистики, следственного профиля, изучая все фильмы о подобном ещё с самого детства. А Алина учится на дизайнера архитектурной среды. Эстетика завлекала больше, чем инженерия.

—Ну, хотя бы симпатично выглядишь, Алинка. Новая угроза бедному студенческому обществу? — задумчиво спросила Лей, рассматривая подругу.

А ведь и впрямь. Платиновые, тонкие и прямые волосы ровно лежали аж до самой груди. Её светло-голубые глаза были чутка прикрашены тушью, а пухлые губки обведены ярко красной помадой. Её фарфоровая кожа вообще не подходила под серую смуту осени. Она была куклой. С хрупкой, изящной, практически хрустальной фигурой. А стиль у неё был всегда богемно-драматичен. Чёрное, винное, кружевное. Почти всегда каблуки, хоть и ростом не была маленькая. Чутка ниже Леи, которая была ровно сто семьдесят два сантиметра с парой миллиметров. Алина, в свою очередь, наверное, до ста шестидесяти семи дотягивала. Делая последнюю затяжку, заполняя воздух вишнёвым дымом, закинула прибор в карман прекрасного мехового пальта и заговорила.

—Идём, пока ты не начала раздавать комплименты, от которых хочется прыгнуть с балкона, — кисло улыбнулась блондинка.

—Мне бы кто-то сказал, что я «симпатично выгляжу». Хотя бы один раз, — в шутку гаркнул Мирон.

Шутки-шутками, а внешность у него была привлекательной. Худой, вытянутый, со светло-русыми, слегка вьющимися волосами, которые были чуть длиннее обычного. В отличие от девчонок, у него единственного кожа была более смуглая. Вытянутое лицо, густые брови, впалые щёки, выдающаяся скула. Руки вечно в царапинах, чернилах ручки от того, насколько часто и много приходится криминалистам писать. А на пальцах старые кольца, которые всегда нравились Лей.

Ей хотелось прямо сейчас сказать ему: «Я всегда говорила тебе это, засранец». Но, что-то внутри остановило уверенную во всем брюнетку. Внутренняя детская боль и обида. Да, обе стороны уже давно попросили прощение, помирились. Но это не вернёт упущенные года. Это не вернёт привычное доверие, радость к другу. Они знакомые, знающие друг друга ближе влюблённых.

Поэтому всё, что могла вытолкнуть из себя Лей, было:

—Мирон, ты выглядишь так, будто не спал девятнадцать лет. Что в целом отражает состояние нашей молодёжи.

Их шаги хлестали по мокрым ноябрьским листьям. До пары оставалось пятнадцать минут, но они уже были в холле.

Общий холл СЗГУ пах краской, металлом и чем-то мучнисто-сладким — остатками пирогов из буфета. Высокие своды, отсыревшие от августовской духоты, глушили шаги, но не голоса: кто-то смеялся, кто-то ссорился, кто-то стоял у колонны с телефоном.

Лея застыла у входа, Алина поправила воротник чёрного платья:

— Если выйдешь пораньше, пиши. Может, пересечёмся.

Она свернула к другой лестнице, а Мирон, колеблясь, остался внизу. Лея не обернулась, но чувствовала, как он взглядом провожал её вдаль.

Она шагнула в холл, и он словно сжался: людской гомон, запахи, свет из узких окон отбрасывали ломаные тени. Где-то за колонной играли на гитаре. Одногруппники собирались у третьей аудитории: Женька с ярко-рыжим рюкзаком болтала с Ильёй.

— Привет, Громова, — кивнула Женька.

— Выспалась? — усмехнулся Илья.

— Всё ещё пытаюсь наверстать недосып,— хмыкнула Лея, её голос звенел холодком, врезаясь меж реплик.

В этот момент кто-то коснулся её плеча. Две девочки-близняшки с педагогического потока, которых она, казалось, видела раньше, но не запоминала имён.

— Ты уже в курсе?.. — начала одна, шёпотом.

— Что? — Лея нахмурилась.

— Девочка с нашего потока умерла.

— Какая? — снисходительно отозвалась она. — В мире каждый день умирают.

— Нет... не своей смертью. Её убили. Киру Бутову.

И вдруг в коридоре стало как-то тише. Лея резко оторвалась от стекла: имя отозвалось где-то внутри, в каком-то другом контексте. Хлопнула дверь аудитории, и пришёл преподаватель.

— Потом, — сухо сказала Лея и пошла за углом.