Неизвестен

«Некоторые молчат не потому, что им нечего сказать. А потому, что знают — их слова станут последними.»

Аудитория замерла в липком полумраке. Осенний дождь стучал по высоким окнам с разбитой форточкой, смывая пыль в мутные потоки. Преподавательница теории государства и права, Анна Викторовна, обычно невозмутимая как скала, стояла у доски, перебирая мелки. Лицо её было странно пустым, словно выгоревшая фотография. Она откашлялась, и звук гулко ударил о стены, заглушив шепот о вчерашней вечеринке.

— Коллеги, — голос её дрогнул, будто натянутая струна. Она не смотрела в глаза. — До начала пары ко мне поступила информация... серьёзная. От администрации.

Она тоже уже знала. Чёрт, неужели правда? Тишина стала плотной, как вата в ушах. Даже дождь за окном притих на мгновение.

— Сегодня утро, в старом общежитии № 3 было обнаружено тело, — она сделала паузу, губы её сжались в тонкую белую нить. — Одной из студенток педагогического факультета, Киры Бутовой.

Воздух взорвался приглушённым гулом, как рой потревоженных ос. Анна Викторовна подняла руку, но жест был беспомощным. После этой новости её авторитет потерял свои свойства. Шепот пополз по рядам — цепкий и ядовитый:

— Боже... Старое общежитие? Там же давно никто не жил...
— Слышала, она там тусовалась с какими-то странными типами...
— А говорят, она наркоманкой была? Всегда такая бледная...
— Или самоубийство? Она же вечно одна ходила...
— Может, несчастный случай? Лестницы там аварийные...
— Полиция, говорят, руками машет... как обычно..

Слова висели в воздухе, тяжёлые и нездоровые: «Передоз», «Вскрыла вены», «Убийство». Каждое предположение рождало новую волну испуганного ажиотажа. Лея сидела сзади, у окна. Дождь теперь стучал прямо в её виски. Кира Бутова. Тот самый взгляд.

Кира. Маленькая, тоненькая, изящная, невыносимо странная — словно кусок глянцевой рекламы. Её рыжевато-золотистые волосы и глубокие ореховые глаза с чёрными, густыми ресницами навевали загадочный холод, оттенённый ужасом. Она вечно носила украшения ручной работы, надевала бархатные вещи и винтаж; что-то постоянно записывала в дневник. Изучала. Лея никогда с ней не говорила дольше пары фраз — ненавидела в ней всё. Но Кира ни в чём не была виновата. Лее не нравились её лавандовые духи — слишком сладкие, до тошноты. Не нравился её голос — слишком спокойный, слишком уверенный. А теперь — ни голоса, ни запаха. Пустота.

Однажды Кира вышла в курилку раньше обычного. Стояла там — не курила, а просто смотрела в небо. Ни телефона, ни подруг — одна. И глаза у неё были слишком уставшие. Тогда Лея подумала: «Может, у неё какие-то проблемы?» Но не сказала ни слова. А теперь думает — «Может, надо было?»

Киры не было. Нашли её в старом, заброшенном общежитии, овеянном студенческими страшилками. Лея вцепилась пальцами в холодный пластик стула. Перед ней, ссутулившись, сидел Илья — его рыжий затылок казался неестественно ярким пятном в серости аудитории. Он знал всё. Жил в новом общежитии, но его друзья болтались повсюду — он был центром паутины слухов.

Шепот вокруг набирал обороты, обрастая чудовищными подробностями. Лея наклонилась вперёд. Голос её был хриплым, едва слышным даже самой ей, пробивающимся сквозь гул:

— Илья, — она тронула его за плечо. Он вздрогнул и обернулся. Его глаза раскрылись не от страха, а от жадного любопытства. — Что... что случилось? Ты что-то знаешь? Как её нашли?

Илья слегка приподнялся, запрокинув голову к Лее. Его голос опустился до конспиративного шёпота, но каждый звук уловила даже Лея — возбужденный, смакующий. Этому любителю происшествий точно следовало идти в криминалистику.

— Лёша, с технички, дежурил с охраной, — Илья оглянулся, проверяя, не подслушивают ли. — Говорят, нашли в подвале, в той части, где раньше был архив. Сидела... ну, лежала... в старом кожаном кресле. Как будто уснула. — Он сделал паузу для драматизма. — Но... лицо. Лёша сказал, лицо было слишком спокойным. А вокруг, — он понизил голос ещё больше, — будто рисунки на стенах мелком: стрелки какие-то, значки... И запах странный... Не тлен, а химией воняло, говорят, или лекарствами. — Он выдохнул, в его глазах горел огонёк страшной сенсации. — Никто не знает, что точно. Менты оцепили, никого не пускают. Но Лёша слышал... — он придвинулся так близко, что Лея почувствовала его дыхание, — будто следов насилия вообще нет. Как будто... просто выключилась.

«Выключилась». Слово повисло в воздухе. Лея отпрянула. Перед глазами снова встал тот самый взгляд Киры — пронзительный, знающий. «Рисунки». «Запах химии». Никакого насилия. Это не вязалось с образом случайной жертвы или самоубийцы. Это было... закономерно? Как будто Кира шла к этому креслу с какой-то ужасающей целью.

Анна Викторовна снова заговорила, пытаясь вернуть контроль, но её голос был призрачным и потерянным. Лея не слышала — она смотрела на запотевшее стекло, где дождь рисовал абстрактные, беспомощные узоры. Где-то там, в мокром сумраке, стояло старое общежитие. И там лежала девушка со слишком спокойным лицом. Девушка, чью тайну Лея почувствовала. И теперь эта тайна стала вечной, пахла химией и смотрела на мир пустыми глазами из старого кожаного кресла в подвале. Или всё-таки не так? Может, полиция разберётся?

Тяжёлый вздох и следующий выдох. До конца пары ещё долго. Лея аккуратно провела пальцем по краю парты. Что-то в этом не давало ей покоя. Она не верила в случайные смерти, в случайные совпадения — не в таких местах, не в таких зданиях. Общежитие, в котором её нашли, давно должно было быть закрыто. Кто привёл туда Киру?

На её телефон пришло сообщение, отчего карман брюк загудел. Пальто Лея скинула на стул, а телефон переложила в руки, разглядывая сенсор. Горло сжалось, и на лице появилась самая глупая в её жизни улыбка, которую она тут же смахнула. Зачем? Господи, зачем ты снова пишешь?

— Уже в курсе о смерти Киры? — сообщение от пользователя «Никита».

Виски Леи загудели до невозможности. Взмах пальца с аккуратным маникюром, и перед ней появился открытый чат без предыдущей переписки — ведь чат давно был удалён.

Ненавижу каждую букву, написанную тобой, но до безумия хочу их видеть.

— Да. Только что. В аудитории сказали, — кратко, сухо, без «привет». Как он когда-то учил её не усложнять.

— Жесть. Нашли в старой общаге. В подвале, — пытался продолжить разговор Никита, но было видно, что без эмоций. Впрочем, как и обычно.

— Странно. Там ведь почти никто не ходит, — он — единственный человек, которого она не могла послать, хоть и ненавидя в душе.

— Ты с ней общалась? — Странный вопрос. Лея знала его — он явно хотел что-то узнать.

— А ты будто не знаешь, что нет.

Она знала больше, чем говорила. Знала, что Кира и Никита... что-то были вместе недавно. Видела их у библиотеки: его рука на её плече — он быстро убрал её, заметив Лею. Теперь Кира мертва. А он пишет. Зачем?

— Нет. Видела пару раз. Она казалась странной.

— Да.

Пауза. А затем:

— Странной, — глухая констатация факта.

Обесценивающая недосказанность. Раньше Лея допытывалась: «Что «да»? Что ты имеешь в виду?» Теперь молчала, злилась на себя за это ожидание.

— Она мне многое рассказывала. Перед тем как...

Он оборвал сообщение. Манипуляция? Игра на её любопытстве, на боли от мысли, что он знал Киру так близко? Лея куснула губу. Кровь. Солёный привкус. Ревность к мёртвому человеку? Бред.

— Рассказывала? — два слова. Голос бы дрогнул, будь это разговор вслух. В тексте же можно скрыть дрожь пальцев, но не короткую фразу — он поймёт, что зацепил её.

— Про странные вещи. Про то, что за ней следят. Боялась кого-то. Говорила... как будто знала, что что-то случится.

Лея замирала. «Следят»? «Боялась»? Это не просто смерть — это что-то большее. И Никита знает. Знает и пишет ей. Потому что она всё ещё его «тихая гавань»? Его «слишком усложняющая всё» Лея, которая выслушает? Опять всё выдумала сама, сделала себя... кем-то значимее, чем просто «надоедливая бывшая».

— И что? Ты ей верил? — резко. Слишком резко. Лея выдала себя — показала, что задета. Что слова о другой девушке, даже мёртвой, всё ещё ранят. Он это почувствует. Он всегда чувствовал, но молчал.

— Думал, что ей просто... нравится быть загадочной, — «просто» — его любимое слово для обесценивания: её чувств, страхов Киры, всего, что не укладывалось в его аккуратные медицинские схемы.

Гнев подкатывал к горлу, но Лея сжала зубы:

— Теперь... не знаю. Полиция ничего не говорит. Но что-то нечисто.

Пауза. На экране загорелось «Никита печатает...». Лея перестала дышать. Урод. Молила: не говори, что ты рассказал полиции. Они же не дадут тебе покоя, обвинят тебя. Умоляю.

— Встретимся? Вечером. У твоей общаги. После того как менты отвалят.

Её это возмутило... но она тяжело выдохнула, одним ухом вслушиваясь в рассказ Анны Викторовны о временных мерах безопасности, пока полиция разбирается со следствием.

— Зачем?

— 20:00. У скамейки за ёлками. Если не боишься.

И вновь он ничего не спрашивал. Как истинный врач, констатировал факты, будто диагноз. Знал, что в силу её характера после слов: «если не боишься», Лея обязательно придёт. Никита не делал ничего откровенно жестокого. Всё было тихо, почти незаметно для чужих глаз и именно это ранило сильнее. Он не кричал, не бил по слабым местам открыто. Он просто... обесценивал.

Когда Лея говорила о чём-то важном, он смотрел мимо. Его глаза будто скользили по ней, как вода по стеклу: ничего не задерживалось, не проникало глубже. В его молчании было равнодушие, холодное, как мрамор. Он умел замолчать так, что ей хотелось вырвать из себя сердце, только бы услышать хоть одно живое слово в ответ.

Он отпускал реплики  точно выверенные. "Ты, как всегда, всё себе придумала." Или: "Ты слишком всё усложняешь."
Так, будто её чувства — поломка, дефект, из-за которого с ней вообще тяжело быть рядом.

А потом... он мог просто исчезнуть. Уйти в середине разговора. Не ответить. Пройти мимо в коридоре, будто они и не знакомы вовсе. И потом, через несколько дней, вернуться, будто ничего не было, будто она виновата, что сделала из этого трагедию.

Лея сначала пыталась оправдываться, цеплялась. Потом молчала. А потом начала бояться. Не его, а себя рядом с ним. Ту версию себя, которая становилась маленькой, тихой, сомневающейся во всём, когда он рядом. Ту, которая смотрела в телефон, будто от этого зависело её существование. Ту, которую он вылепил из неё не словами, а пустотами между ними.

Он не называл её плохой. Но рядом с ним Лея чувствовала себя именно такой.

А самое страшное было в том, что когда он смотрел на неё в редкие моменты близости — в этих взглядах было что-то настоящее.
Что-то, что делало всё ещё больнее.

Она не могла его ни забыть, ни простить.

— Вот и всё. А сейчас я вас отпускаю. Будьте на территории университета в компании, — закончила свой глухой, дрожащий монолог преподавательница и уточнила: — В ваши общежития пока нельзя заходить. Полиция будет там проверять.

Вокруг больше не смолкали сумбурные обсуждения гибели Киры, а слышались недовольные возгласы тех, кто обрадовался отмене пары, а тут их «слегка обломали». Глупые выродки — не понимают всей серьёзности.

Щёлкнув телефоном, Лея схватила своё пальто со стула (накинула на плечи, не продев руки в рукава) и в одной ладони сжала тетрадь с ручкой, которая так и осталась закрытой.

Гулкие шлёпанья по линолеуму. Медленным, вальяжным шагом брюнетка спустилась со ступенек прямо мимо стола преподавательницы, которая что-то записывала в журнал, не поднимая головы, механически перекладывая бумаги. Её движения были прерывистыми — именно такими, чтобы понять, насколько чётко и быстро может развиться психоз у таких педантичных людей.

На столе в хаосе методичек, папок и журналов Лея заметила листок: фото Киры — серое, паспортного формата. Под ним — угловатые подписи, список и что-то красной ручкой, словно комментарий. Лея больше не торопилась уходить: застёгивала молнию на рюкзаке нарочно медленно, будто ждала чего-то. Она не всегда знала, что именно ищет, но сейчас внутри затрепетало ощущение, что этот листок должен оказаться в её руках.

Лея медленно подошла к столу, будто хотела что-то спросить, и, слегка наклонившись, провела тетрадью под каблук ботинка.

— Простите, можно взять свою вторую тетрадь? Кажется, я оставила её здесь.

— Бери, конечно, я сейчас всё разложу и уйду, — отозвалась преподавательница, не глядя.

Всё решилось за мгновение.

На столе — стопка тетрадей, журнал, документы и чуть сбоку тот самый листок. Фото Киры словно смотрело куда-то вбок, из мёртвой тишины того света. Рядом — метки: подписи, инициалы, даже какой-то медицинский символ. Как будто досье. Определённо нужное. Сейчас.

Лея резко уронила тетрадь, на которой держались все остальные журналы и листки, и, иронично прошептав «ой», быстро скользнула под стол, начиная хаотично слаживать всё в руки. Преподавательница лишь приподнялась на стуле на мгновение и, щёлкнув языком, снова опустилась, продолжая писать что-то, что, наверное, было очень важно.

Лея ловко юркнула рукой в пробел между страницами, вставила туда сложенное пополам досье о Кире и встала.

Преподавательница не заметила.

Лея кивнула:

— Спасибо. До свидания.

— Ага, счастливо...

Она вышла, сжимая досье. Сердце стучало в горле, как молоток. Лея не знала, что там, но точно знала — теперь это принадлежит ей.