Неизвестен

«Иногда тьма не приходит к тебе — она уже здесь, просто ждёт, пока ты обратишь внимание.»

Пыльные лучи из высоких окон резали полумрак коридора, превращая паркет в шахматную доску из света и тени. Лея шла по ней, словно минному полю. Но уверенно, будто это была её территория. Каждый шаг гулко отдавался под сводами, предательски громкий. Пальцы держали в руках тетрадь, сжимая её, тем самым пытаясь почувствовать украденный листок, который и так там был. Обжигал изнутри. Ручка в кармане пальто подпрыгивала во время вальяжной ходьбы. Внешне можно было заметить только поджатые губы и пальцы руки, в которой не было ничего, ведь они то сжимались, то разжимались. «Почему?» – билось в такт шагам. «Я не знала Киру особо. Обменивались лишь парой слов. Так почему её смерть... как крюк под ребро?». Она вспомнила мимолетные взгляды Киры в разных местах университета: Опознание. Как будто девушка прочитала на Лее потаенную надпись. Лея явно знала тех, с кем была знакома Кира. И практически все были её друзьями..

Она свернула в главный холл. Шум обрушился водопадом: грохот из столовой, визгливый смех первокурсниц, гул десятков голосов под каменными сводами. Лея попыталась пробиться сквозь толпу к выходу в библиотечный корпус. И вдруг – ясно, ледяным лезвием сквозь шум:

«Т.. след.. щая»

Она замерла. Голова инстинктивно стала оборачиваться. Этот голос был таким чётким.. Кто-то стоял рядом, а после убежал? Нет. Не извне. Она отказывалась принимать, что изнутри. Из самой глубины черепа, липкий и беззвучный, но оглушительно четкий. Кровь отхлынула от лица. Десятки лиц, ни одно не смотрело на нее. Никто не шептал. Но слова висели в воздухе, тяжелые и ядовитые. Лея вжала ногти в ладонь, болью прогоняя призрак, и почти побежала, толкаясь сквозь беззаботную толпу, к тишине библиотеки. Прежняя уверенность и беспристрастие ушло в пятки вместе с тем шепотом.

Тишина Старой Библиотеки была успокаивающей после того гула голосов.
«Это были просто нервы. Определенно, просто хватит переживать» - задумывалась та, уже со спокойным выражением лиц, разгуливая по просторам помещения. Воздух пах тленом переплетов. Лея из какой-то полки захватила подшивку студенческих «Вестников» за последний месяц и забилась в дальний угол, где абажур зеленой лампы бросал островок света на стол. Перед ней – святая святых: украденный листок и её тетрадка в черной коже, пахнущая ещё чернилами ручки. Теперь она точно не пригодится для учёбы.

Пальцы дернулись для начала к зловещему листку, доставая его из страниц тетради. Медленно разворачивая его, та поджала губы. Первое, что бросилось ей на глаза, это паспортная фотография Киры, а рядом, с пометкой: «см. фото №2» была приклеена фотка её. Мертвой. На этом стуле, который описывал Илья.

Глаза сузились. Сохранив хладнокровие, Лея сглотнула страх глубоко в желудок, рассматривая неживую девушку. Странно было смотреть сначала на фото, где глаза ещё живые, а сейчас смотреть на фото, где девушка сидит на стуле со склоненной головой вбок, закрытыми глазами - уже не живыми, а кисти расслабленно лежат по разным бокам ручек. внизу подписи:

    «нехарактерная поза. поставлена?»
    «отсутствие следов борьбы. причина смерти не определена.»
    «что делала в том крыле — неизвестно. ученики туда не допущены.»
    «возможно, действовала не одна.»
И последняя строка, подчёркнутая трижды:
    «дневник исчез. найти!!!»
    «свидетель: Анна Л. (2 курс), утверждает, что погибшая направлялась в сторону старого корпуса одна с дневником.»

Дневник. Да, точно. Лея медленно перебирала картинки своей памяти, вспоминая, кто Кира вечно ходила со своим толстым дневником, куда чиркала что-то, что было неизвестно никому, рассматривая всё вокруг. А следствию важно всё, даже самые мелкие детали, которые могут в конце не значить ничего.

Также, взгляд холодных карих глаз метнулся по стенам фотографии. Из-за того, что она была сделана в черно-белом стиле, разглядеть чем и как было написано – нереально. Но некоторые обрывки фраз попали на фото. «Corpus... tenebrae... revelatio...». Остальное было размытым, скрытым тенью или не влезло в кадр.

Это не выглядело как банальное предупреждение. Нет. Это было больше похоже на ритуал. Или... подсказку? Какой-то код, зашифрованное послание, оставленное кем-то, кто знал, что за ним придут. Или кому нужно было, чтобы кто-то продолжил. Кто-то вроде неё.

Она аккуратно положила листок обратно, сделав вид, что даже не дотрагивалась. Выдернула два чистых листа из своей тетради и на коленке быстро переписала важное: имена, даты, цитаты с фотографии. Лаконично, без эмоций, но каждый штрих дрожал в её руке. Записала и латынь — на всякий случай. Никита учился на медика, вроде что-то знал. Надо будет осторожно спросить у него, что значили эти слова.

Затем взяла со стола потрёпанный «Вестник кампуса», пролистала до середины и замерла, увидев знакомое имя. Уже написали. Уже разнесли по студенческим столовым, чатам, пабликам. Газета была полна домыслов, как всегда. Кто-то утверждал, что Киру видели в ту ночь проходящей мимо вечеринки с дневником в руках, а после крики и звук разбитого стекла. Другая девочка, по слухам, видела, как она совершенно одна шла в сторону старого общежития, и опять упоминался дневник.. Опять крики. Имя девочки в статье не называлось, но Лея вдруг вспомнила листок: Анна Липова, второй курс. Она точно что-то видела.

«Слишком быстро разлетаются слухи», — с усталой досадой подумала Лея, — «и слишком медленно работает полиция». Плевать всем, кроме тех, кто действительно знал её. Или хотел знать. Или... пытался понять, почему Кира умерла так.

Она вышла из библиотеки, прижимая тетрадь и свернутую газету к груди. Лампочки в коридоре тускло мигали, вечер выдался удушливым, в окнах уже синела ночь. Учеников в коридорах было не видать, поэтому, скорее всего, в свои общежития уже можно возвращаться. Посмотрев на часы, которые показывали 19:54, девица кивнула, будто самой себе. Пора идти.. к нему.

Мокрый асфальт блестел в свете редких уличных фонарей, будто его покрыли тонкой плёнкой лака. Лея шагала быстро, крепко сжав в руке сложенный лист бумаги. Она не выпускала из головы латинские слова, выведенные на стене: "Corpus... tenebrae... revelatio..." Это была система. Или послание.

Она свернула за угол и увидела их.

Никита стоял у стены, прислонившись плечом к прохладному бетону. Куртка была расстёгнута, в руках — стакан из кофейного автомата, горячий пар поднимался тонкими нитями. Спокойный, почти сонный, он что-то рассказывал, лениво жестикулируя свободной рукой. Пепельно-русые волосы коротко подстрижены, у виска выбилась пара прядей, подсвеченных лампой. Светло-серые, холодные глаза скользнули по Лее, не задержавшись, — взгляд, который невозможно «прочитать». Белая футболка с чуть осевшей тканью, тёмные джинсы, простые часы на запястье. Он двигался так, будто в каждом жесте было экономное, почти хирургическое расчётливое спокойствие. В этой чистоте, в отстранённой ровности черт лица было что-то от статуи — и что-то, что настораживало, как слишком ровный пульс перед штормом.

Рядом Даня.

Он смеялся. По-настоящему, заразительно, с головой запрокинутой назад и этой своей дерзкой искрой в глазах. На нём был бордовый худи с оторванным шнурком, а волосы будто специально растрёпаны до совершенства. Когда он заметил Лею, взгляд у него вспыхнул, и он тут же сделал шаг навстречу.  Смуглая кожа, чуть заострённые скулы с едва заметным румянцем, широкие губы, на нижней — крошечный шрам, почти не видимый, но цепляющий глаз. Кольца на пальцах поблёскивали, когда он поднял руку, пахнувшую дорогим одеколоном, а под тканью худи угадывалась татуировка на шее, скрытая от посторонних. Его движения были слишком лёгкими, грациозными, как у человека, который привык быть в центре внимания, и который знает: за ним всё равно будут смотреть, даже если он молчит.

— О, чёрт возьми, мисс Громова собственной персоной, — протянул он, театрально прижимая руку к сердцу. — Не думал, что ты гуляешь по районам без сопровождения.

— А ты всё ещё тратишь деньги на тусовки, а не на новые шнурки, хотя бы, — отозвалась Лея, скользнув взглядом по его расхлябанному худи. — Или это твой новый стиль — "заберите мою девственность"?

— Во-первых, это винтаж, — Даня закатил глаза с притворным страданием. — Во-вторых, у меня есть стиль. В отличие от твоего, "я умнее всех, но никто не понимает".

— Ключевое слово — "умнее", — с тонкой улыбкой бросила она. — Что ты тут вообще забыл?

— Никиту веселил. Он, бедняга, совсем без моего юмора зачахнет, — с кривой ухмылкой Даня хлопнул Никиту по плечу. — А ты, я так понимаю, не за кофе пришла?

Лея чуть помедлила, затем показала на Никиту:

— Мне нужно кое-что обсудить. Серьёзное.

— А-а-а, — протянул Даня, театрально отступая. — Всё ясно. Бывшие встретились за серьёзным разговором. Очень соблазнительно.

— Даня, — сказала она строго, но с тенью усмешки.

— Ухожу, ухожу, — поднял он руки, пятясь назад. — Но если вдруг понадобится разбавить готическую трагедию парой хороших шуток — всего один звонок на мой номер.

Он развернулся, двинулся прочь, но обернулся на полпути:

— Кстати, Никита, если она начнёт занудничать — просто закрой глаза и думай о чём-то хорошем. Например, обо мне.

И, бросив им широкую, беспечную улыбку, исчез за углом.

Лея лишь покачала головой, глядя ему вслед.

Никита, почти не меняя выражение лица, сказал:

—Иди сюда.

Лея, медленно подойдя, вручила ему эти листы. Он принял их осторожно, как будто это могли быть не просто бумаги, а чья-то хрупкая плоть. Подсвеченный фонарём, он выглядел ещё более статичным: холодные глаза слегка сузились, и в его лице не было ни спешки, ни суеты — только клиническая внимательность.

— Читай сам, — сказала Лея коротко. Её голос был ровен, но в нём сидела та самая колкость, которая умела резать и лечить одновременно. — Всё, что нашла: фото, подписи, свидетели.

Он развернул страницу, задержал взгляд на паспортной фотографии Киры, затем опустил глаза на снимок №2 — тот, где она сидит на стуле, глаза закрыты, поза странно уравновешенная.

— Глаза живые, — тихо сказал он, — и тут — уже мёртвые. Разница не только во времени съёмки. Взгляд меняет смысл.

Лея не отвечала. Она смотрела вместе с ним и думала о том, как нелепо упорядочивают жизнь снимками: «до» и «после», как будто слова могли выровнять разрез реальности.

Никита прочитал вслух подписи, ровно, без подстраивания интонации:

— «Нехарактерная поза. Поставлена?»
— «Отсутствие следов борьбы. Причина смерти не определена.»
— «Что делала в том крыле — неизвестно. Ученики туда не допущены.»
— «Возможно, действовала не одна.»
— И ещё: «Дневник исчез. Найти!!!» Свидетель: Анна Л. — направлялась одна, с дневником.

— Ясно, — отрезал он. — Две вещи режут. Первое — несостыковка: газета пишет о криках и разбитом стекле. А тут — «отсутствие следов борьбы». Второе — «возможно, действовала не одна» и «дневник исчез». Кто-то либо очень торопился, либо планировал, чтобы дневник исчез.

Лея фыркнула, на губах застыла усмешка.

— Крики — хорошая примета для слухов. А следствию удобней подать «случайную трагедию». Кто поверит, если скажут «убийство»? — её слова резали по свежему краю. — Но мне не нравится, как шум и официальность не сходятся. Вот это — другое несходство.

Никита положил листок обратно, медленно, как хирург скальпель. Его ладони оставались спокойными, но в них была сила.

— Ещё. На стенах надписи на латыни. Ты записала обрывки? — Он взглянул на её тетрадь, где аккуратными строчками стояли «Corpus... tenebrae... revelatio...».

Лея кивнула, подавая лист.

— «Corpus... tenebrae... revelatio...», прочитай, если можешь. Ты ведь на медицине, латинист ненадёжный, но пару корней услышишь.

Никита наклонился; он произнёс слова тихо, проверяя звук на языке, как врач слушает больной орган.

— «Corpus» — тело. «Tenebrae» — тьма. «Revelatio» — откровение, откровение обычно указывает на раскрытие. Возможно, «тело тьмы, откровение» — грубая попытка сказать, что тело — ключ к разгадке; или кто-то хотел, чтобы это было прочитано так. Это определенно имеет значение.  Код. Кто оставил её знает, что кто-то будет читать латынь.

Лея усмехнулась, коротко, по-детски и опасно.

— Код. Великолепно. Кто-то любит загадки. Или нас хотят подтолкнуть к разгадке.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, в котором была и усталость, и что-то ещё, что всегда цепляло её сильнее добрых слов: забота, спрятанная под железной маской.

— Полиция? — спросил он ровно.

Лея немного отпустила плечи, но ирония не покинула её голоса.

— По слухам склоняются к передозировке. «Наркоманка, передоз», — твердят практически все одногруппники. Экспертизу, говорят, ещё не назначили. В «Вестнике» уже вовсю рисуют картинки и это им выгодно.

Никита чуть поморщился. Он сжал чашку с кофе сильнее.

— Если полиция пойдёт по этой версии и не проведёт полноценную экспертизу — это либо халатность, либо кто-то очень аккуратно раскладывает повестку. Не делая вскрытия, можно стереть следы. Например, следы газа или летучих веществ, которые не оставляют явных признаков. — Он говорил холодно, без эмоций, но слова легли, как тяжёлые камни.

Лея отдала ему второй лист — копию своих записей. Она старалась не показывать, как нервно у неё дрожали пальцы; старалась не показывать, что от его простых фраз внутри неё что-то звенело.

— Я написала и на втором листке, как копию, на всякий случай, — добавила она. — Но дубль пусть будет у тебя. Ты переведёшь и потихоньку обойдёшь круг: Мирон — по архивам, Даня — по местам, я с Алиной — найдём свидетельницу. Завтра встретимся, всё объясним друзьям. Ближе к делу.

Он посмотрел на часы, затем снова на неё, как будто пытался измерить её решимость.

— Завтра в восемь у Мирона? — спросил он. — Я так организую: камеры, если есть я проверю; медицинская сторона я повыясняю, насколько правдива «версия о передозировке»; вы с Алиной идёте к свидетелям. Действуем тихо и быстро.

— Действуем, — ответила она. — И.. не мешайся только. Понятно?

Он улыбнулся — лёгкая, почти невидимая улыбка, но в ней была масса значений: согласие, признание, предупреждение.

— Понятно.

Между ними появилось пространство, в котором слова уже были лишними. Никита протянул руку, чтобы закрыть её тетрадь; их пальцы соприкоснулись на секунду — не больше. Лея ощутила, как по коже пробежал холодок. Он отдернул ладонь почти молча, но взгляд его задержался на её лице дольше, чем требовала вежливость. В этом взгляде был и вызов, и забота, и невысказанное обещание: я рядом, но на своих условиях.

— Ты опять всё взяла на себя, — сказал он наконец, ровно, без упрёка, больше констатацией. — Это твой стиль. Но, если решаешься идти дальше не делай это в одиночку.

— Я не прошу тебя и остальных идти за мной, — хмыкнула она. — Но ладно. Если ты собираешься спорить со мной по методике — оставь спор на завтра. Сейчас пора идти.

Он кивнул, протянул ей бумагу с переводом латинских слов вписанных им рядом: «corpus — тело; tenebrae — тьма; revelatio — откровение». Внизу он добавил печатными буквами: «проверить вентиляцию, проверить на летучие соединения — возможно, газовая индукция».

Лея прижала лист к груди, на секунду взглянула на его профиль — чёткая линия носа, ровный рот, глаза, которые редко выдавали что-то, кроме фактов.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Ты умеешь не устраивать шоу.

Он улыбнулся, крошечный изгиб губ, будто разрешая ей сохранять свою броню.

— По мне достаточно, что ты не ушла в одиночку. Завтра встретимся.

Они разошлись по разным сторонам улицы, и в воздухе осталась тяжёлая, невысказанная плотность — ощущение, что между ними висит нитка, которую пока никто не решается разорвать.

Комната казалась уменьшенной до одной лампы и окна, а всё остальное как будто отступило, чтобы не мешать. Лёгкий домашний халат висел на плечах Леи, не согревая: батареи в общежитии днём грели плохо, ночью и вовсе сдавали позиции. За окном чёрное полотно, в котором блестели редкие огни города; на стекле медленно сворачивались в нити капли дождя. В комнате пахло табаком и чем-то ещё — старой бумагой, перчатками, оставленными на стуле, воспоминаниями.

Она сидела на подоконнике, колени прижаты к груди, плечи немного поджаты. В пальцах сигарета; этот жест был для неё не привычкой, а маленьким актом контроля.

Дым поднимался к потолку в тугих кольцах и тут же развевался. Внутри у неё было тихо, как перед экзаменом: мысли ровными рядами шли по бумажным коридорам, она перебирала факты, имена, даты. И вдруг телефон, лежавший на тумбочке, завибрировал — резкий звук внезапно прорезал её аккуратно выстроенное молчание.

На экране — «Неизвестный номер». Она не любила сюрпризов, но и не сулила дрожи: движения были привычно ровные. Вздох, пепел на ладони и она взяла трубку.

— Алло? — сухо, без интонаций.

Из трубки рванул звук: сначала хрип, длинный и мокрый, как будто кто-то пытался дышать сквозь ткань. Затем короткие, рваные стоны, похожие на дыхание, которое не находит слов. Это не было разговором. В этих шорохах, в этих сдавленных вскриках, Лея уловила знакомое: тон, чуть хриплый тембр, знакомый голос. Память сжалась — фото, стул, подписи. Её сердце дернулось, но губы оставались спокойными.

Она не сказала «Кира?», потому что не могла. Это имя уже было предметом следствия, точкой, по которой ходили чужие ответы. Вместо этого её голос был холоден, режущ:

— Кто там? — коротко.

В трубке только новый набор хрипов, скрученный, как старая лента. Иногда казалось, что в этом шуме проступал звук, похожий на шорох бумаги. Лея вспомнила дневник, тот толстый блокнот, о котором писали в «Вестнике». Сердце снова подуло ледяной волной, но наружу она выдавила насмешку:

— Серьёзно? Что за шутки? — фраза была механическая, находка холодного сарказма, которым она пыталась отодвинуть в сторону дрожь внутри.

Ответ — длинный разорванный вздох, затем ближе, как будто источник звука приблизили к микрофону. Стоны становились плотнее, превращаясь в нечто между плачем и шипением, и в них, как в пленке с царапиной, промелькнул тот самый распознаваемый тембр. Но слов не было. Шум, в котором застряла человеческая боль.

— Что это? — спросила она, уже не насмешливо, а сдавленно, и в слове слышалась требовательная плоскость: выяснить, разложить, понять. — Кто тебе дал право так звонить людям посреди ночи?

Хрип в ответ как будто сбавил ход, а потом, внезапно, щелчок и короткое окончание, словно лента оборвалась. На экране появилось «Недоступен». Лея слушала несколько секунд пустоту, потом резким движением бросила телефон на кровать. Он отскочил, слабо ударившись о матрас, но этот звук прозвучал слишком громко в тишине.

Сердце гудело в груди. Дыхание сбилось. В пальцах дрожала сигарета, и дым казался теперь едва терпимым. Она встала, прошла по комнате быстрым шагом, хлопнула ладонью по столу, будто хотела смять звук до бесформенности. Но после каждого шага шепот в голове становился громче: не те хрипы, а смысл закручивания — «дневник исчез», «возможно, не одна». Нельзя было выкинуть это как шутку.

Она подошла к окну, оперлась лбом о холодное стекло и смотрела, как фонари распадались на мокрый асфальт. Её пальцы сжимали пачку, ногти врезались в кожу, а ладони влажнели.

Нервозность росла как налёт ржавчины: сначала лёгкая, экономная. Потом быстрый прилив, ком в горле, лёгкая тошнота. Она закурила снова, делая глубокий, механический вдох, но сигарета не утоляла, а только подталкивала мысль к краю. Каждый шорох, шаг в коридоре превращался в потенциальную угрозу. Лея понимала, что в дальнейшем не вернётся прежняя холодная ровность. Этот звук сел ей под кожу и будет грызть.

Она попыталась логично объяснить себе — «запись», «розыгрыш», «ошибка». Сейчас это была просто пустота на другом конце провода, и пустота эта оставляла после себя больше, чем эхо: чувство, что кто-то поставил метку на её уме. Она села обратно на подоконник, сжала сигарету, и глаза снова налились холодом, но холод этот уже не защищал, а предвещал невозвратное. Теперь, уверенность в том, что это дело надо закончить до конца — была единственной и, по мнению Леи, самой правильной.