Дочери Лота и бездарный Подмастерье ЧАСТЬ 1

I

День, на который пришелся произведенный уверенной рукой стук в более чем столетней давности, но еще хорошо держащуюся, деревянную дверь, возвестивший о приходе очередной пары (другое сочетание было редким исключением), нуждающейся в обычной услуге, оказываемой в этом доме, был одним из многих дней того года, когда более или менее схожие с раздавшимся стуком звуки сообщали хозяину о приближающемся небольшом успехе, который, несмотря на то, что в силу своей внутренней природы не мог перерасти в большой, или, лучше сказать, настоящий, не терял от этого своей живой - посильной для усвоения скромным человеком, каковым считал себя поспешивший встретить гостей хозяин - привлекательности. Первой особенностью, открывшей ряд других, было не то, что посетители составляли не пару, желанную более всего, и не четное число, которое выше определенного уровня смешивалось в голове хозяина с нечетным из-за возникающих сложностей в обслуживании, а то, что в возрастном составе посетителей наблюдался неестественный разнобой, правда со стороны выглядевший вполне обычно; это были самец, самка и детеныш.

Прежде, чем разглядывать переминающегося с ноги на ногу рядом, по-видимому, с матерью мальца, снявший цепочку молодой человек попытался скрыть досаду, вызванную видом одного из троицы, который не состоял у него на хорошем счету, ибо иногда, отговорившись самыми несостоятельными и скороспелыми причинами уходил не расплатившись, что хозяин хоть и с огорчением, но терпел, уповая на то, что со временем положение изменится к лучшему, уповая столь же безосновательно, сколь и малодушно; теперь же, по утомленному и рассеянному выражению лица гостя он почувствовал, что надо готовиться к худшему.

Тем не менее он поспешил поздороваться.

« Здравствуй, Ромео! Здравствуй, Мохтерион. Кто-нибудь есть? Нет. Я один. Проходите. »

Взглянув еще раз на нежеланного посетителя, бросавшего тень и на своих спутников, хозяин вдруг понял, что в его тоне неприязнь не чувствуется, что могло означать только одно - она не так сильна, как казалась.

Помешкав с минуту все вошли в комнату, которая при отсутствии других желающих уединиться, сдавалась в первую очередь. Женщина, сопровождавшая Ромео, не поздоровалась. Все ее внимание было, наверное, полностью занято ребенком. Кроме того, она была впервые в этом доме, и довольно странный вид комнаты, немногих находящихся в ней вещей, и причудливая одежда мужчины, названного Мохтерионом, несомненно неприятно поразили ее.

Досада, вызванная встречей с маложелан­ным клиентом, не успела превысить тот объем, когда пришлось бы заботиться об ее адекватном выражении, и хозяин маленького предприятия без больших колебаний решил, что благоразумнее всего удовлетвориться ею.

Спустя некоторое время, в течение которого хозяин вытаскивал белье и отбирал тарелки для принесенной посетителями с собой еды, его слегка взволновала мысль о предстоящем по ту сторону закрытой за ним на крючок двери, но подумав о том, что пре­увеличенный интерес к происходящему задевает его гордость, как человека, уже немало повидавшего и испытавшего и долженству­ющего смотреть на подобные вещи просто, он принялся за прерванное дело.

II

При всей необычности того, чем он занимался и что из себя представлял, Подмастерье, как не без примеси неудовлетво­ренного честолюбия нравилось называть себя молодому человеку, в недалеком будущем собирающемуся разменять четвертый десяток, при серости и неопределенности своего как социального, так и индивидуального положения, являл собой на редкость усредненное существо, которому как находке обрадовался бы исследователь типичных представи­телей любого общественного слоя. Хотя ему пришлось бы крепко призадуматься, чтобы не ошибиться, отвечая на вопрос, когда он окончил среднюю школу, лишь только он вспоминал, что трудится на благо всего чело­вечества, невзирая на свои скромные возможности, и даже наперекор им, он радовался как ребенок и надолго забывался в невинном воодушевлении.

Во вневременной пользе своего начинания у Подмастерья сомнений не было, а главное - неизбежное недовольство, сопутствующее первой попытке, при значительности и выстраданности замысла, могло быть снято усилиями более талантливых и подготовленных к выполнению этой великой задачи людей, пусть в будущем, пусть представителями другого, благородного народа, чем тот, к которому имел счастье принадлежать он; а что таковые не заставят себя долго ждать, для него было ясно.

Знание, основанное на опыте, являлось далеко не единственным средством служения роду человеческому в его неисчислимых запросах, но, несмотря на невосполнимые пробелы в образовании, - вкупе с вечным отставанием в пополнении самообразования, - постоянно доставлявшие ему серьезные огорчения, подобный вид знания был единственным проявлением духа человеческого, к которому Подмастерье был в силах пристроиться. Он приучил себя спокойно, хотя и несколько свысока, относиться к сверх-, над-, под-, до и после- заопытному знанию, и считал свою гражданскую позицию одной из самых передовых на то время и самых неуязвимых.

Можно было без преувеличения утверждать, что в избранной Подмастерьем для сосредоточения своих творческих усилий области, несмотря на ее древность и бесспорное, засвидетельствованное различными источниками, периодическое процветание, на данный момент и на данной территории дело обстояло из рук вон плохо, если не катастрофиче­ски. Все было отдано во власть голой эмпирии, и хотя дело касалось воистину сугубо практического занятия, сопровождающего че­ловечество на протяжении всей своей истории, включая и бессознательный период, оно тем не менее нуждалось в теоретическом об основании, в умозрительном подытоживании привносимых каждой эпохой черт, в научном подходе, пропитавшем за последние столетия почти все сферы деятельности людей, словом, находилось в весьма плачевном состоянии.

Однако отступать было некуда, и Подмастерье решил бросить вызов большой несправедливости, которая к тому же могла и увеличиться из-за промедления новоявленного борца-энтузиаста: карандаши были отточены, кипы бумаг пронумерованы, готовность протирать по мере надобности пыль на рабочем столе - умственно закреплена.

В какой-либо другой области накопление начальных данных, может, и болезненно, но помогает произвести на свет хотя бы название, в котором отражается то новое, что принесли исследования, но для Подмастерья с его выбором подобной проблемы не суще­ствовало, и явление миру новой научной дисциплины не требовало предварительных разработок для ее обособления от множества других. Этим учением должна была стать "Проституирология", тяжкое бремя закладки фундамента и возведения здания которой взвалил на свои плечи давно распростивший­ся с юностью Подмастерье.

После создания основного корпуса сочинения предполагалось на его основе подготовить ряд приложений, с учетом разной степени интересов и умственных склонностей и способностей читателей - от наглядного пособия, начинать с которого Подмастерье считал ниже своего достоинства, до глубоко философских трудов, включающих в себя диалектику бесплатной, - более известной как бескорыстная, - любви и метафизику платной, написание которых, правда, он предусмотрительно счел превосходящим свои возможности, пока.

Сразу после решения основной задачи возникла бы настоятельная необходимость в "Руководстве по практической проституции с приложением психотехнических характерис­тик мужских особей наиболее перспективных в искомом направлении народов". "Справочник по проституции" призван был восполнить пробел, зияющий среди изданий подобного рода. Нельзя было обойтись и без памятных листков и брошюр "В помощь начинающей проститутке" и специального календаря "С нами легче жить!".Особого внимания требовал вопрос о профессионализации проституции на новом, со­ответствующем современной, научно-технической, эпохе уровне.

Дружно, но полусерьез­но считая проституцию древнейшей профессией, люди никогда не вникали в суть этой профессии профессий. Никому и в голову не приходил вопрос о роли проституции в выработке такого отношения к делу вообще, единственно благодаря которому могла и зародиться цивилизация, мало-помалу начавшая преобразовывать и другие сферы взаимоотношений людей друг с другом и с окружающим их миром. Все это требовало добросовестного, всестороннего и компетентного исследования, результаты которого должны были занять заслуженное место среди изданий с грифом "Наука".

Подмастерье не терял надежды увидеть вышедшую в свет "Энциклопедию по проституции", и только малоосуществимость учреждения "Дня проституции" в том обществе, в котором он жил, повергала его в уныние. Успех всего начинания зависел от первого издания и Подмастерье без суеты настраивал­ся на длительный и изнурительный черный труд. Казалось, что для внедрения в жизнь новой области понадобится подкрепление материалом из смежных областей и включение в обозрение всех процессов и явлений, так или иначе связанных с проституцией.

Но, следуя естественнонаучному подходу, в меру вбирающему в себя абстрагирование и идеализацию, он исключил из рассмотрения все конкретные ее проявления, - не в последнюю очередь из-за все той же собственной недалекости, - связанные с мужским полом, а также отказался от исследования всех форм проституции, имеющих место в разнообразных общественных отношениях. То есть, он ограничил понятие узким значением, связав его применимость лишь с женским полом и со строго определенным занятием и отвергнув перспективу от далеко идущих последствий, которые могли быть предопределены при широком - на самом деле неискаженном и единственно правильном - использовании слова, ведь "проституировать" означало в первоначальном смысле выставлять на продажу, ставить впереди, предоставлять публике, и не обязательно то, что требовалось, види­мо, в большинстве случаев, если оно закрепилось впоследствии как единственное.

III

В соответствии с задачами зарождающей­ся чистой науки, Подмастерье имел все основания называть комнату, куда он препровож­дал страждущих, лабораторией; то же, чем, как правило, занимались в ней, автоматиче­ски становилось опытом. Имелся и "лабораторный журнал", куда заносились данные - почти неизменные цифры, обозначающие плату за услугу, между которыми изредка попадались и другие, с несвойственной для места происходящих событий скрупулезно­стью выводящие стоимость остававшихся иногда после сеансов объедков и других остатков, вплоть до помятой, полурваной сигареты и пустой тары; иногда они олицетво­ряли нестандартное сочетание посетителей. Но даже высокие, хотя и не совсем бескоры­стные, цели науки не смогли повлиять на обозначение гостей; они не стали в глазах научного работника "подопытными", и считались "родными" и "клиентами" одновремен­но.

Когда до "лаборанта" и руководителя од­новременно донесся скрип открываемой двери, возвестивший об окончании опыта, он уже был готов сделать особую пометку в своих записях, красной пастой, долженство­вавшей означать, что с ним не расплатились (другие записи делались синим цветом); и предчувствие не обмануло его. Вышедший первым мужчина лет тридцати пяти извиня­ющимся тоном - видимо, на пределе своей воспитанности, если таковая имелась, - поведал хозяину дома о крупных неприятностях на работе; его собирались снять с должности и сейчас он направлялся прямо на собрание, где решалась его судьба.

Несмотря на то, что в характере Ромео, у которого, по-видимому, из-за неприятностей повысилось давление, невозможно было обнаружить что-либо приемлемо постоянное, он вряд ли был способен на большое зло, но и его мелкие проступки могли вывести человека из себя, что и произошло, приведя к решению избавиться от него, предав забвению те редкие удачи, которые случались при общении с ним. Чувство сострадания у Подмастерья заглушалось (благотворительность в том обществе начисто выветрилась и в лучшем случае считалась устаревшим и книжным понятием) - кроме неплатежеспособнос­ти Ромео и собственного бессилия и нежелания помочь ему - возбуждением, вызванным предстоящим появлением посетительницы:, все еще не вышедшей из комнаты. Возбуждение, переходящее в нетерпение, подогрева­лось уверенностью, что если ее поклонник и доставил ей удовольствие, то, наверно, не более, чем от авто прогулки. На укол совести, по поводу бесчеловечности подобного отношения к человеку, попавшему в беду, у Подмастерья был готов ответ, правда, затасканный, но не утративший истинности, что в то время и в том месте, когда и где происходили события, от непосредственной при­плюснутости людей к работе страдали и люди, и работа, и в силу этого почти всякое отторжение человека от работы не могло не идти на общую, правда мифическую, но именно поэтому действительную вследствие своеобразия местного мироощущения, пользу.

Подмастерье выпроводил гостя, довольно сухо попросив его подождать своих спутников в машине. Безмолвное повиновение Ро­мео он приписал осознанию им того, что следовало бы оказать даме более вещественную, по сравнению с тем, что ей перепало от него, услугу. Ромео примерно знал, о чем собирается переговорить с ней Мохтерион, ибо не раз сам подталкивал его к таким беседам, одним махом желая превратиться из вредителя в благодетеля, а на этот раз, видимо, был рад, что его вмешательство не понадобилось.

IV

Подмастерье направился в смежную комнату, где его прогрессирующему ожесточению неожиданно суждено было пройти еще одно испытание в лице пустых пивных бутылок и остатков вареного мяса на тарелке, которой, по всей видимости, суждено было приумножить собой набравшиеся за день трофеи, ибо ее общепитовское происхождение не вызывало сомнений. Молодая женщина, а скорее девочка, с непонятной поспешностью и неизвестно зачем обзаведшаяся теперь уже трехгодовалым сыном, сидевшим тут же на стуле и заспанными глазами (что, быть может, только показалось Подмастерью) таращившимся на нее, приче­сывалась у зеркала, одновременно оправляя на себе брючный костюм ярко-желтого цвета, оттеняющий смуглый цвет ее кожи.

Посколь­ку в том пространстве, где происходило действие, настолько успешно решали проблему размножения, что ни при каких обстоятель­ствах не могло возникнуть вопроса о целесообразности порождения себе подобных, Подмастерье вынужден был умерить свой критический пафос, при узрении очередного успеха в деле заигрывания с бессмертием!Хотя то, что собирался сказать Мохтерион приглянувшейся ему молоденькой маме, ему приходилось говорить не впервые, это неизменно давалось ему с таким же трудом, как и в первый раз, чему способствовало и плохое знание языка, на котором он изъяснялся и который не был для него родным, и непод­дельное волнение, охватывавшее его, когда дело касалось его жизненных, так он считал, интересов, впрочем, зачастую оставлявшее слушательниц равнодушными.

« Извините за вторжение, - уверенно начал он, - но мне нужно кое-что вам сказать. То, что я собираюсь предложить вам, может показаться в какой-то мере необычным, а может и неприличным, но, думаю, вы оцените, что мое предложение служит не только и не столько моим интересам. У вас, по всей видимости, какие-то проблемы, которые надо решать, пока есть возможность. У меня есть приятели, молодые и постарше, приятные и не очень, разных национальностей, но их объединяет то, что они питают слабость ... как бы это сказать, к ..., но никогда не обидят девочку. Вы, надеюсь, понимаете меня? Понять это очень и очень нелегко и не слу­шательницы повинны в этом. Подумайте, по­старайтесь запомнить дорогу к моему дому, и, если надумаете, можете прийти хоть завтра. Меня не бывает только днем, и то не более трех-четырех часов; в остальное время я дома. »

Она слушала, не отходя от зеркала и ни разу не повернувшись к незваному благодетелю, кончила прихорашиваться. Потом посмотрела на ребенка:

« Пойдем, Гвальдрин! » 

Подмастерье подумал, что его предложение не стало для нее неожиданностью, и немного стушевался.

« Извините, - добавил он, пытаясь любой ценой выправить положение, - но я хочу сказать еще кое-что. Я не имею ничего против того, с кем вы пожаловали ко мне, и нисколько не недооценивая вашу молодость, считаю, что вас не хватит на благотвори­тельность, - и он показал рукой на стол, где остатки еды являли собой довольно непри­глядную картину. - Вы потворствуете не­справедливости, от которой и пострадаете, - победоносно закончил он. - Впрочем, вы можете попытаться кое-что изменить. »

То, как она реагировала на его тираду, сводило на нет всю ее язвительность, лишало все выступление пастыря и тени насмешли­вости, и это вновь по непонятной ему самому причине задело его.

« Хорошо, буду иметь в виду, » - наконец равнодушно бросила она и, взяв ребенка за руку, медленно направилась к выходу, оставив предприимчивого поневоле хозяина за собой.

Может, если бы она бросилась ему на шею в знак благодарности за спасение или как-то более взволнованно выразила свое отношение к его предложению, это больше со­ответствовало бы ее положению, однако Подмастерье не стал копаться в причинах охватившей его легкой досады и рассудительно прекратил бередить небольшое огорчение. Приведя лабораторию в готовность для очередного опыта, в частности бережно отобрав то из объедков, что могло еще быть пущено в ход для непредвиденного угощения, он вновь принялся за прерванную работу.

Пик напряжения приходился на первую половину дня, хотя подчас он был вынужден ненадолго отвлекаться, как случилось и в этот раз.

V

Следует подчеркнуть, что место и время работы были без всякого преувеличения тяжелейшими, и неопределенность, а точнее - опасность подобного действия подстерегала на каждом шагу. И уж, по меньшей мере, не следовало ожидать, что такая самоотвержен­ность будет расценена общественным мнением как подвиг во имя науки. Любая наука насаждалась и тер пелась здесь лишь в угоду жизни, конкретнее, решения бытовых проблем, которых становилось тем больше, чем больше требовалось от жизни.

Правда, на незамеченность и непризнанность в обществе грех было жаловаться, но интересы общества сводились исключительно к правовым, а посему - отрицательным подвидам подобной деятельности, не говоря уже о том, что последние были закреплены и растолкованы в таком малодоступном и еще менее почитаемом местным населением творении духа че­ловеческого, как уголовный кодекс. С одной стороны, существовавшая дисгармония придавала сил честному и пламенному борцу данного профиля за лучшее будущее, но с другой - переливающаяся через край беззащитность держала его в постоянном страхе перед вечно грозящим провалом, мысли о конкретных проявлениях которого терзали и так не испытывающую недостатка в напряженности душу начинающего мыслителя.

Страна, в которой приходилось развора­чивать свою отнюдь не псевдогероическую деятельность молодому ученому, насаждала, и не без оснований, довольно оригинальный взгляд на сущность проституции. В стране, провозглашаемой без всяких оговорок победившей и все еще побеждающей в чем-то, - правда, в чем - тут, если бы этот вопрос был поставлен ребром, мнения разошлись бы, более того, трудно было питать иллюзии по поводу того, что поставленный вопрос дей­ствительно понят, - в этой стране принималось за одно из бесчисленных проявлений победы то, что из всего подлунного мира единственно в ней проституция не имеет места и с ней покончено навсегда по той простой причине, что ликвидация проституции, бес­поворотная и окончательная, обусловлена полным уничтожением причин и корней, питающих ее.

И на каком-то довольно длительном отрезке времени это действительно почти со­ответствовало истине, поскольку победа в первую очередь была одержана над теми, кто что-то имел за душой, пусть только в смысле материального благосостояния, а значит, и что-то из себя представлял, и если среди остальных и были такие, кому было что пред­оставить, то днем с огнем нельзя было сыскать тех, кто смог бы за это расплатиться наличными.Но, как ни бедствовал народ и как ни за­печатлевались его страдания в поэзии, под­держиваемой, как и подобает в таких случаях, на поразительно высоком уровне, с первыми плодами упорядоченного и воспе­ваемого до одури рабского труда появились и люди, способные оценить преимущества платной любви, правда, наряду с которой, даже спустя многие десятилетия процветала и любовь, основанная на натуральном обмене, когда за скудный ужин и пару стаканов не самого дорогого алкоголя можно было равномерно распределить избыток своей жизненной энергии на добрую половину суток.

Получалось, что не так уж сильно ошибались те, кто утверждал, что в данном обществе произошел скачок через века, и уму не постижимое постоянство в приверженности к поддержанию всего естественного, к чему никак не могло относиться такое дьявольское изобретение, как деньги, не оставляло места для неверия в то, что в здешних краях люди действительно жили в другом мире, которого не было достойно все остальное человечество.

VI

Хотя число тех, кто составлял наиболее ценную, руководящую часть населения, и кто уверенно шел вперед в ведомом только ему направлении, кое-кому казавшемся понятным, не уменьшалось, само собой разумеется, что за ними не могли поспевать все, и тогда, пойманные с поличным из числа этого последнего множества наказывались за изне­женность .Проводимая Подмастерьем работа, конечно же, отвлекала от созидательного в обще­принятом смысле участия в воплощении высоких идеалов общества, к которому он принадлежал, к тому же, его страшило то, что, как предполагали многие, большую роль в борьбе с проституцией играли репрессии, объектами которых становились содержатели притонов, сводники, сутенеры и все другие, вольно или невольно пособляющие проституции и проституткам, и при небольшом усилии мысли получалось, что он, доброволь­ный крестоносец, подпадал под все названные категории, да еще кое-какие сверх того.

Ему было до боли обидно, что одно из ос­новополагающих положений духовного и по­литического вождя государства, в котором он жил, неверно истолковывалось и соответст­венно, преподносилось в искаженном виде. Девиз, выведенный на большом листе высо­кокачественной бумаги, украшавшей одну из стен галереи и призванный поддерживать в тяжелейшие минуты безысходности, гласил:

"Важно вернуть проститутку к продуктивной работе, включить ее в социальное хозяйство!"

Вождь, - указывая на продуктивность, - призывал к общедоступности, которая бы и обеспечила ее, а его слова были поняты как стремление искоренить проституцию, в результате чего в общественном хозяйстве про­изводились такие товары, за которыми числилось одно лишь достоинство, заключающе­еся в самом факте их производства, и которые доставляли удовольствие разве что их производителям, да и то в процессе их изго­товления, тогда как почти готовый товар многоразового использования, - для поддержания себя в товарном виде нуждающийся ровно в столько, сколько требовалось для обеспечения жизнедеятельности любого иного человеческого существа, - и постоянный спрос на него насильственно разъединялись и подавлялись. И вместо того, чтобы, правильно истолковав своего руководителя, вознести его на уровень Перикла, его верные лишь на словах ученики низводили его до уровня без­надежного неуча и провинциального выскочки, каким они и хотели видеть его, видимо, в силу того, что и сами в подавляющем числе отличались теми же качествами. Но в этом, конечно, повинен был и учитель, положивший все свои силы на такое дело, которое не требовало ни грана познаний от тех, кто спо­собствовал его продвижению.

VII

Горестные раздумья Подмастерья были прерваны уже не первым за день стуком в дверь. Накинув на голое тело красный плюшевый халат, служивший еще его прабабушке и сохранивший колорит навсегда исчезнувшего миропорядка, он направился к двери. Перед ним предстал состав, обслуженный несколько часов назад, с незначительным изменением в конфигурации: спящий ребенок был у матери на руках.

По смущенным лицам возвращенцев можно было догадаться, что ничего утешительно­го ждать от них не приходится. Ожидание длилось не более нескольких секунд; его сняли с работы, а она, не без поддержки своего неудачливого дружка, намеревалась перебраться к Подмастерью на жительство, не особенно интересуясь условиями и мнением хозяина на этот счет.

Легкая попытка сопротивления со стороны Подмастерья была незамедлительно пресечена молодой особой, в возгласе которой "« У вас же есть возможность! »" нетрудно было распознать отчаяние, сдобренное раздраже­нием. Нужно было быстро принимать решение. То, что он предложил ей при первой встрече, никак не подразумевало приглашения поселиться у него; правда, у него раньше живали, и даже ансамблями с теми же видами на жизнь, которые были ясны в настоящем случае, но, во-первых, с тех пор прошло довольно много времени, хотя неприят­ностей от этого не поубавилось, а во-вторых, ему никогда еще не приходилось пускать к себе в дом на постоянное жительство незнакомок с улицы, каковой, несмотря на ряд смягчающих обстоятельств, была не очень осчастливленная любовью Ромео молодая мама.

Конечно, Подмастерье и сам был бы рад предложить ей то, чего ей хотелось, но при этом желательно было предварительно поработать вместе, пройти школу, привыкнуть друг к другу, и уж тогда - к делу! Но, обеспечение творческих занятий требовало жертв, к чему Подмастерью было не привыкать; поэтому, несмотря на неприятное чувство от ощущаемого со стороны незваных гостей давления и совершенно неопределенное будущее с малюткой, которое не могло не беспокоить, он был готов поступить вопреки своим принципам. Он посмотрел на нее внимательнее; впрочем, быстро убедившись, что, несмотря на отсутствие каких-то особых привлекательных черт, можно было по праву считать множество тех, кто похуже нее, больше множества превосходящих ее, он сосредоточился на более важном вопросе.

Ромео, опираясь на локоть и подмяв под себя валик, полулежал на кровати, сооруженной наполовину из носилок скорой помощи и наполовину из полуразвалившегося дивана. На лбу у него был смоченный водой платок, может быть действительно облегчающий ему недомогание. Мохтерион разгова­ривал с ним, расхаживая в другом конце залы, всю обстановку которой составляли, кроме самодельной кровати, буфет, служащий книго- и бумагохранилищем, холодильник, также забитый бумагами, но оправдывающий свое пребывание здесь тем, что на нем стоял светильник, (другого источника освещения в зале не было), круглый деревянный стол с двумя стульями и несколько непонятное при­способление, умещающее на себе матрац, частично прикрытый скатертью, которое можно было выдать за кушетку.

Последним в этом перечне и главным предметом в комнате был немецкий рояль начала века, не только и не столько расстроенный, сколько запущенный, видимо, несколькими поколениями владельцев. Незадолго до того он служил площадкой для складирования аккуратно обернутой в газету по несколько штук черепицы, которую Подмастерье ежедневно спускал с чердака, понемногу выносил из дома и выбрасывал в урны для мусора, расставленные на центральной улице города. Это был самый легкий и удобный из доступных ему способ избавиться от нее, к тому же доставлявший нео­слабевающее заслуженное удовольствие на протяжении нескольких месяцев.

Ромео слушал Мохтериона через силу, но чувствовалось, что он не хочет ронять досто­инства перед партнершей, которая почти не участвовала в разговоре и молча сидела у стола, уложив ребенка в соседней, уже знакомой ей комнате.Подмастерье пытался говорить спокойно и уверенно, что удавалось не всегда.

Я попробую помочь ей и буду помогать в дальнейшем, если никто не побеспокоит ее здесь - разъяснял он незадачливому попечителю.

« Пойми меня правильно, но и твое проявление здесь крайне нежелательно. Конечно это не значит, что вы не сможете встречаться при обоюдном желании, но только не у меня. Можно встречаться около дома, но не здесь » - пояснял хозяин обоим, полагая, что помогает мужскому началу пары избавиться от могущего стать желанным для многих лакомого кусочка, но видимо, из-за присутствия женщины словам не хватило доброжела­тельности. 

« Как ты можешь такое говорить?! » - с несколько искусственным возмущением ответил гость - « Я ее привел, и я же должен ходить вокруг да около, чтобы увидеться с ней? »

« - Можно подумать, что то, с чем ты пожаловал ко мне, тебе приходилось делать, и не раз! Пойми, положение не из легких и потребует немалого напряжения, а тут еще и ты с неизвестно какими правами. Большое количество наставников в нашем случае погубит дело. Короче, если ты действительно хочешь ей добра, я прошу тебя не приходить сюда по меньшей мере несколько недель. К тому же, у тебя сейчас не будет времени; ты будешь устраиваться на работу, и вполне может случиться, что еще до того здесь все будет кончено. Ты ведь меня знаешь, я не люблю лишних слов. »

Ромео особенно не возражал, но, чтобы его выпроводить, требовалось время. Разговор перешел на служебные неприятности, изредка перемежаясь предупреждениями и пожеланиями - по всей вероятности, довольного исходом своей миссии попечителя - от­носительно участи молодой особы, которые с трудом могли быть сочтены заботой о ней, но терпеливо сносились ради быстрейшего завершения обсуждения. Когда наконец нежеланный гость ушел, было уже темно, хотя и не очень поздно. Заключительную часть беседы Подмастерье провел стоя, облокотившись на холодильник и немного даже мешая свету от лампы распространяться на все явно требующее большей мощности для своего освещения пространство.

VIII

Подмастерью предстояло ближе познако­миться со своей новой ассистенткой, и вскоре они сидели друг против друга за круглым столом в огромной по принятым в данной стране стандартам комнате. Он прикидывал­ся недалеким человеком и не считал, что это сколько-нибудь ущемляет его самолюбие; по крайней мере, это помогло ему сразу же предложить ей перейти в разговоре на ты, так как он полагал, что такая форма близости не будет помехой для поддержания дистанции между ними, а при недостаточном воспитании - гнет неполноценности от которого он призывал всех обнаружить в себе как можно быстрее - обращение на вы еще более усугубит впечатление от него.

Извинившись и не вставая со стула он сбросил с себя халат, рассчитывая на то, что она не сразу уронит что-то на пол и, непред­намеренно взглянув в его сторону, не вызовет чувство неловкости у обоих. Конечно, можно было соблюсти приличия и предстать в халате, но, так как им предстояло сотруд­ничать, Подмастерью не хотелось начинать с изменения своих привычек, - а летом на его теле для воздуха не было никаких запретных поверхностей - что было бы недоброй приметой, а в таком случае, чем раньше она привыкнет к его маленьким странностям, тем лучше, к тому же перекидывание халата через спинку стула предоставляло возможность поэтапно преподнести ей себя, осторожно ввести ее в мир, и в том, чтобы использовать такую возможность не было ничего предосу­дительного.

Она не последовала его примеру и не про­реагировала на его вольность, что нельзя было отнести к недостаткам и наряду с другими подмеченными им чертами, - включая и внешние, - не позволяло считать ее глупенькой и - беззаботной. Пока, по крайней мере, у нее не было возможности проявить свои слабости, что давало надежду на то, что ее привлечение к сотрудничеству обеспечит, даже при наличии множества недостатков, их проявление на терпимом уровне.

Имя ее - Аколазия - пришлось ему по душе, и он сразу понял, что оно скорее всего настоящее; большинство искусительниц пред­почитали скрывать свои подлинные имена, хотя по тому, какие псевдонимы они себе выбирали, можно было судить об одной не­маловажной особенности их вкуса, а это имело значение в самом начале знакомства.

Можно было полагать, что первая беседа с ней будет иметь большое значение для их дальнейшего взаимопонимания, и Подмастерье старался высказать ей все самое важное, без чего он не был бы вправе брать на себя ответственность и, пользуясь ее положением, заставлять порой делать то, к чему она вряд ли была предрасположена.

Она была явно переутомлена, и поэтому он не стал особенно злоупотреблять ее вниманием. Говорить ей пришлось в этот вечер мало; оказалось, что все ее вещи уместились в одну хозяйственную сумку, оставленную у знакомой. Он предложил сразу же перенести ее на новое место жительства. И все же, она должна была приложить старания и в роли слушательницы, не только потому, что слушать в данном случае было тяжелее, но и потому, что она не могла не понимать, что к словам у ее нового знакомого было совершенно особое отношение: не то, чтобы они являли собой дело как таковое, скорее, неспособ­ность к их усвоению могла быть расценена как неспособность к сотрудничеству, а более важной общей задачи у них не было, и ее отказ от нее лишил бы обоих удовольствия оказаться за столом переговоров, которому скоро предстояло превратиться в "стол внушений".

IX

« - Аколазия, надо настроиться на очень тяжелую, можно сказать, черную работу. Никаких иллюзий, милая! Девочки, занима­ющиеся любовью, часто предаются безудержным фантазиям. Если бы они хоть поддер­живали себя такими вымыслами и знали им меру! Но, к сожалению, они, как правило, только вредят себе. Меньше всего я хотел бы поучать тебя, хотя все то, чему я был свидетелем, дает мне на это право; так или иначе, мне надо поделиться с тобой кое-какими соображеньицами по поводу нашего дела, ведь коптеть-то нам придется вместе.»

Из соседней комнаты послышалось хныканье ребенка, видимо проснувшегося и ис­пугавшегося темноты. Аколазия удалилась на несколько минут, которых хватило, чтобы включить настольную лампу, успокоить ребенка и снова уложить его в уже разобранную постель, ибо по приходе она уложила его прямо на покрывало, а потом уже не хотела будить. По всей видимости, малыш по имени Гвальдрин был не прочь мирно почивать и дальше, если его маменька вскоре была готова вновь слушать входящего в роль ментора Подмастерья.

X

« - Хотя я не очень-то долго занимаюсь этим делом и отнюдь не преуспел в нем, впрочем как и в любом другом, мне хочется, несмотря на это, посоветовать тебе не делать никаких исключений ни для кого из клиентов. Все должны быть поставлены в одинаковые условия, и не столько тем, что будут платить одинаково за одну и ту же услугу, сколько и тем, что должны будут получать от тебя все, на что ты способна. Я не хуже тебя понимаю, что люди бывают разные, но помни, что каждый проходимец, противный до тошноты и не заслуживающий даже сотой доли полагающейся другим заботы, при недопо­лучении хоть капельки причитающегося ему при ангельской внешности, приблизит наш маленький союз к концу. Но если уж тебе так хочется, согласись,что можно обойтись без лишних жертв.

Раз уж тебе пришлось отдавать себя, не делай этого безвозмездно ни в коем случае. Я думаю, будет нетрудно. Ты молода и можешь пока не сомневаться, что будешь нравиться, или, как там принято говорить, - быть любимой. Кстати, меня всегда раздражало, что почти все девочки, которых я знал, постоянно содержали мужчин, хотя бы одного, утешая себя тем, что их отношения с избранниками не такие, как с другими. Слушая их, нельзя не проникнуть­ся жалостью к ним. А знаешь ли ты, как недешево обходились им эти чистые, неторга­шеские отношения, и даже не только в денежном измерении? Может, нам еще придется подробнее коснуться этой темы.

В нашем государстве у людей выработано редкое чувство цепляться изо всех сил за дармовое, и в этом повальном состязании самоутверждается уже не одно поколение, так что, если даже попытаешься противопоставить этому нечто вроде пословицы "дармовое - дерьмовое" будь уверена, что тебя поймут превратно. А тут еще восточная мудрость, впитанная с молоком матери: отдавай как можно меньше, получай как можно больше! Не знаю, может, и существуют места, где сколько отдаешь, столько и получаешь, но не будем предаваться пустым мечтам! В нашем положении, даже если нигде в мире нет подобного места, нам придется отдавать все, и учись быть довольной, если получишь хоть самую малость.

Знай, чтобы мы поладили, необходимо выполнять эти условия; всего-то-навсего: долой иллюзии и исключения! Они касаются нас обоих. Конечно, ты можешь что-то скрыть от меня, и, пойми, я не буду, да и не смогу быть тебе судьей, но знай, - прости, что повторяюсь, - может, и небольшой, но все же платой за это будет наше расставание, быть может, по совершенно другому поводу. Моей богобоязненности вполне хватает для того, чтобы быть в этом уверенным и не стыдиться собственных суеверий, да и тебя я прошу принять эту точку зрения, если потребуется - подняться на этот уровень, а может, снизойти до него, если ты верующая.

Веру же в Бога, мне кажется, нам не осилить, уж очень она обременительна и непосильна для нас, и чтобы дойти до нее, одной честности и справедливости мало - надо много и долго работать, а вот без богобоязненности нам не обойтись. Она постоянно напоминает нам о нашей конечности, тогда как вера в Бога в большинстве случаев призвана преодолевать ее, а это - отрыв от конечности - было бы для нас просто губительным.

То, что я хочу сказать тебе далее, огорчит тебя, если ты сможешь понять, для чего во­обще это требуется. А ведь если бы была возможность дать тебе только один-единственный совет, если бы меня спросили, каково то условие, на котором основывается любая надежда, каково то основное правило, произ­водными которого являются все остальные, каково, наконец, то, без чего немыслимо приступить к делу, то я повторил бы вслед за многими: не оставайся в долгу! Думаешь, это легко выполнимо? Ничуть! Знаешь, как часто расслабляются люди, почитаемые за добреньких, когда они позволяют себе расщед­риться и проявить свою доброту на ком попало!

Один услужит тем, что подвезет тебя, другой купит твоему сыну игрушку, третий подарит флакончик духов, конечно, не отече­ственного производства, а кто-то вообще постоянно будет оказывать столько услуг, что неудобно будет и думать об очередной встрече с ним. Остерегайся таких благородных рыцарей больше всего! Получая от жизни подачки, пусть и мизерные, ты будешь искушать судьбу и рано или поздно потеряешь если не во много раз, то все же больше того, что получила. Если тебе нечем отблагода­рить, не допускай никаких проявлений доб­рохотства по отношению к себе. Нам нет дела до испражнений добротой местных вороватых рыцарей. В противном случае мы не смогли бы понять, где же ошиблись, если придется что-то исправлять. Как бы тяжело тебе ни было, не опускайся до милостыни по отношению к себе. Если же тебе без нее не обойтись и ты надеешься на нее или не от­казываешься от нее при случае, то я тебе не советчик и не сотрудник. Лучше нам тогда и не начинать совместную борьбу.

Я еще надоем тебе восхвалениями твоего положения, когда буду восхищаться искусством борьбы с жизнью за жизнь доступными тебе средствами, а пока мы, ты и я, должны проникнуться мыслью, что мы наказаны. Именно наказаны, если нам приходится заниматься тем, чем мы собираемся заниматься. И дай Бог, чтобы мы смогли понять это и пожелать, чтобы Бог не лишил нас чувстви­тельности настолько, чтобы мы возомнили себя вовсе безнаказанными. Ибо самое большее, на что мы способны, так это уменьшить наше наказание, сделать его более переносимым; уверенность же в том, что его не последует вообще, свидетельствовала бы о том, что мы утратили нечто немаловажное; и не в смысле чего-то, от чего исходит наказание, а в смысле понимания вещей. Ведь нам, хоть бы черт нас крестил, нельзя выпрямляться, нельзя помышлять о чем-то более достойном нас; голубушка, ведь во вред себе же поступим, во вред перестараемся!

Сейчас я попрошу тебя быть вниматель­нее. Одно то, что я видел сегодня, позволяет мне упрекнуть тебя в том, что ты не умеешь брать, а значит, тебе нечего отдавать; это последнее имеет силу и в том случае, если ты не умеешь предлагать. Может, ты никогда не согласишься по своей воле с тем, что я скажу, если даже поймешь рано или поздно; но, опять-таки, если мне не удастся переубедить тебя, нам придется расстаться.

Прежде чем почувствовать вкус к заработкам, надо научиться работать. Правда, здешние места, где деньги имеют преимуществен­но те, кто имеет мало общего с трудом, не находка для приложения честного труда, но не будем спешить завидовать им. Тебе придется брать деньги, хоть поначалу и небольшие, потому что тебе еще нужно научиться брать, ведь тебе придется постоянно продавать себя, когда же ты уже не сможешь мыслить себя без того, чтобы не оценивать любую свою услугу, когда ты будешь, - если станешь более независимой, чем сейчас, тогда тебе никто не сможет запретить брать столько, сколько сможешь получить и отдавать столько, сколько захочешь отдать. Не надо думать, что до этого очень далеко, хотя, честно говоря, каким бы близким это ни представлялось, оно может остаться недости­жимым в силу многих не зависящих от нас причин. Но не будем загадывать так далеко!

Панический страх продешевить и не запросить предельно высокую цену - детская болезнь всех начинающих или просто глупышек. Позорит женщину не дешевизна; ее бесчестит только нежелание потрудиться, чтобы поднять себе цену, нежелание совершенство­ваться в своем мастерстве и получать соразмерно своему искусству. Скажи пожалуйста, можно ли с душой относиться к делу и обманывать себя на счет того, что тебе, начинающей, известны в нем все секреты? Только не думай, что, переспав с доброй дюжиной мужиков, можно считать себя многоопытной. Старая кляча с седой головой и обвисшими кошельками вместо грудей в твоем положении была бы такой же начинающей. Так что, смирись и наберись скромности: подавайся подешевле! ... »

По собственной усталости Подмастерье мог догадаться, что его слушательница также утомлена, и вернее, переутомлена. День для нее выдался нелегкий! Он встал, забыв о приличиях. О мелочах они договаривались уже стоя. Ощущая тягу в свои покои, примыкающие к зале, в которой они находились, он попросил, чтобы она выходила из дома пореже, и всегда днем. Для работы они наметили время с пяти до семи-восьми, так как возвратившийся после длительной прогулки Гвальдрин засыпал, по заверению матери, как убитый. Вечерами он советовал ей бывать дома и довольствоваться общением с сынишкой и книгами. Мохтерион пообещал ей дать для начала "Мадам Бовари" и, несмотря на ее возражение, - как оказалось, она читала ее не так давно, - настоял на своем и пригрозил проэкзаменовать ее после вторичного прочтения.

Поскольку в той местности не было мусоропроводов и мусор приходилось выносить, когда приезжал мусорщик. Решено было тщательно упакованный мусор выносить с собой при выходе из дома и бросать в урны, поставленные в городе, дабы лишний раз не показываться на людях. Этого правила придерживался и Подмастерье, и оно не было его изобретением, так как перешло к нему по "наследству". Быстро раз делались они и с проблемой ночной вазы; появление на сцене старой неиспользуемой кастрюли было встречено всеобщим ликованием. Все остальное находилось либо на виду, либо во встроенном в стену шкафчике отведенной ей комнаты. Он предупредил ее о необходимос­ти быть в боевой готовности, ибо ожидал, что уже следующий день будет таким, что ей не придется сидеть без дела.