Дочери Лота и бездарный Подмастерье ЧАСТЬ 1

I

Было далеко за полночь, но Подмастерье не мог заснуть. Что могло его будоражить? Больших проблем с клиентами, по крайней мере на ближайшие дни, не предвиделось. Правда, никто еще не удостоил их чести вторичного посещения, но пять прошедших дней показали, что замахиваться на это еще рановато. Нарушение режима и ритма занятий огорчало, но если качество пострадало безвозвратно, то количество часов удалось сохранить в прежнем объеме. В ответ на легкую хандру по этому поводу не в первый раз всплыло успокоительное "Ведь живой опытец с Аколазией что -то значит!" Но в конце этого дня, вернее в начале нового, поскольку день начинал свой отсчет с полуночи, ему пришла в голову и долго не отпускала другая мысль.

Его воображение загружено было другими образами и высвечиванием присущих только им черточек и полутеней. Мохтериона потянуло к полной замене исходных условий опытов. Собственно, разве не лучше было бы лишь представлять то, чем он занял Аколазию, а в действительности иметь то, что ему почему-то захотелось представить: никакой борьбы нет, никаких клиентов нет, и не будет никакой доверительной беседы между ними о том, как безопаснее, безболезненнее и менее противно заниматься оральными и анальными сношениями. А вместо этого - совместная жизнь, основанная на взаимоуважении и дружбе, подогреваемая любовью, отжимаемой природой.

Конечно, при его заработках Аколазии пришлось бы сверхзаботливо относиться к своей одежде, но с голоду он ее не уморил бы. Каша на постном масле по утрам, переедание в обед из-за малока- лорийности пищи и философские беседы под вечер, перед сном на святой горе, где они оби­тают - можно ли мечтать о чем-то большем? Да, но тут вставал вопрос о Гвальдрине. Вопрос о том, что могут появиться свои дети, не возникал; очень уж это было далеко. Гвальдрин же находился близко, а детям, как известно, нужно полноценное питание. Так легко, как с питанием взрослых, увильнуть от этого вопроса было уже невозможно. Но, под конец, обессиленный перенапряжением ума при эффективном мысленном решении этой больной проблемы, Подмастерье переходил в наступление.

В конце-то концов, для чего детей с малолетства приучать к полноценному питанию, если в нашей стране порядочные люди и честные труженики всю жизнь недоедают? Вот если кто-то валится со стула от хохота, услышав такие слова, как "порядочный человек" и "честный труженик", давно уже сино ни- мичные понятиям "голодранец" и "босяк", тогда ясное дело - быть детству сытым и счастливым! Но Мохтериону не было дела до "справед ливости", благодаря которой сча стливое детство не было такой уж редкостью. В любом случае, ему хватало мужества признать, что Гвальдрин мешает самим своим существованием, хотя трудно было понять, как допускает природа, чтобы небольшому отростку плоти на теле одного человека мешало все существо другого.

К счастью, назавтра его и Аколазию ожидала борьба, новый клиент, а если повезет, и клиенты. Назавтра неплохо было бы провести доверительную беседу о внутренних, часто не используемых возможностях гениталий и таких органов человека, которые можно было бы "переквалифицировать" в них. А это означало, что все сомнения и нерешенные вопросы можно было перенести на следующую ночь, на начало следующего дня.

II

Утреннего посетителя ожидали в напряжении. Им оказался старый знакомый Мохтериона

Элия, большой любитель изящной словесности, изящных вещей и всех, включая неизящные, способов добывания денег, постоянное обладание которыми отражалось на его систематизированном скопидомстве, имеющем то достоинство, что выколачивание из него каждой копейки оборачивалось длительной и часто так и не угасающей радостью, тогда как несравненно большие суммы, отклеиваемые от других, не переживали даже процесса перехода из одних рук в другие.

Они познакомились еще совсем юными у букинистического магазина, и первое же имя, из- за которого они сошлись, склонялось на все лады на протяжении всех лет их знакомства. Тогда Элия искал "Иосифа и его братьев", а Мохтерион, несмотря на искушен ность в деле добывания книг, затягивающий выполнение его заказа, с течением времени, все настойчивее советовал Элие урвать время на чтение в какой-нибудь большой библиотеке двух разделов, - двух "ям", - завершающих третий роман цикла. Ему казалось, что тем самым Элия довольствуется снятием сливок с произведения и более терпеливо будет дожидаться заполучения собственного экземпляра тетралогии. Элия не внял совету неудачливого читателя и предпочел продолжать поиски, которые увенчались успехом уже тогда, когда темой их окололитературных бесед стал "Доктор Фаустус".

Хотя и предмет, и уровень обсуждения изменились, позиция Элии по-прежнему характеризовалась широтой, а позиция Мохтериона - узостью и твердолобостью. Элия не переставал восхвалять и не уставал воодушевляться главной героиней романа, а Мохтерион упорно гнул свою линию, основной смысл которой со­стоял в том, что более или менее терпимое и адекватное понимание этого романа требует та­кого образования, о котором те, кто якобы знал толк в Томасе Манне, имели весьма смутное представление. В последние годы фоном их встреч по любому поводу служила просьба Элии заменить зачитанное до дыр собрание сочинений Томаса Манна на новое, что было нетрудно исполнить, ибо читанные комплекты почти не попадались, но судя по тому, что эта просьба оставалась неисполненной, можно было заключить, что Элия жалеет деньжат на осуществление своей прихоти. И Мохтерион, и Элия были еще молоды, и как повернутся их споры вокруг "Волшебной горы", загадывать было прежде временно.

Элия очень любил Томаса Манна, несколько недолюбливал жену и поэтому бывал частым гостем у Мохтериона.

III

 Привет, лесбиянствующий гомосексуалист, - демонстрируя бодрость духа, поздоровался Элия и вошел в залу.

Мохтерион последовал за ним. Элия не был в числе приглашенных к Аколазии. Его жена ненавидела Мохтериона за то, что он предоставлял Элие свою комнату для любовных свиданий и тем самым, как она вполне справедливо считала, подрывал самые основы благополучия семьи. Она узнавала Мохтериона по голосу, в силу чего он без крайней не­обходимости старался не звонить. Мохтерион надеялся, что Элия зайдет к нему за то время, пока Аколазия живет у него, и был рад тому, что его надежда исполнилась так быстро.

 Что нового? Что хорошего? - громко спрашивал Элия, устраиваясь на стуле.

 Тише, пожалуйста. В соседней комнате могут спать.

 Очень подходящее время. Небось, впустил с утра парочку отрабатывать часы любви в выходной день!

 Да нет же. Там одна молодая женщина с ребенком.

 Приезжих девиц начал содержать? С ребенком? Да она знает, кому в лапки-то попала? В любом случае, прими мои поздравления. Ты явно делаешь успехи.

 Она берет очень мало. По моему совету, - с гордостью уточнил хозяин дома.

 А что она умеет делать?

 Поднимать вверх ноги, - попытался пресечь малопритный разговор Мохтерион, единственной целью которого для Элии было сбить цену.

 Я еще не слышал, чтобы это относили к умениям.

 Дорогой мой! Дирижер поднимает всего лишь руки, но ты когда-нибудь слышал, чтобы это не относили к умению, а иногда даже к искусству?

 Аналогии не имеют силы доказательства. Впрочем, не в этом суть дела. На что она еще способна?

 Не изменяя духу внутренней политики нашего микрогосударства, мы практикуем только один вид услуг для всех - совокупление посредством половых органов.

 А как же французская любовь?

 Буржуазные извращения нам чужды.

 Ты думаешь, что в Древнем Египте или в Древней Греции, не говоря уже о вечно юной Индии, беднота могла бы терпеть убогость секса?

 Я слаб в истории сексуальности. Но, честно говоря, тебе, как своему человеку, могу признаться: пока мы просто не разобрались с тарифом на другие виды услуг.

 А что мешает установить его сейчас?

 К настоящему времени еще не полностью исчерпан традиционный вид любви, и необхо­димость для перехода на другие виды еще не созрела. А вместе с ней не созрели еще и мы.

 Ах вы тунеядцы! Бордель, а порезвиться не с кем!

 Можно подумать, что где бассейны — всюду можно поплавать.

 В начальную пору цивилизации явно дышалось легче, чем на исходе пятого тыся­челетия .

 Не надо слишком драматизировать события. Во всяком случае, мы отдаем больше, чем получаем.

 Это в данном случае не утешает. Лучше больше платить за то, что получаешь, но полу­чать именно то, что хочешь.

 У нас контора средней руки.

 Тем хуже для вас. Где это слыхано?! Жить в бедной стране, и мириться с бедностью в любви. Я не намерен это терпеть.

 Желаю тебе удачи.

Элия на самом деле не собирался сдаваться.

 Где она? Можно с ней поговорить?

 В этом я еще никому не отказывал, правда, до тебя этого никто и не желал.

Мохтерион постучался к Аколазии. Она кончала завтракать. Он объяснил ей нестандар­тность положения, и совместно было принято решение препроводить Элию в ее комнату, которая была тут же наспех прибрана.

Мохтерион возобновил занятия. Минут через десять к нему постучался Элия.

 Очаровательная пташка! Я зайду послезавтра утром. Она чистая?

 Презервативы я уступаю по доступным ценам. Но на расстоянии и без соприкосновений зря будем беспокоиться, — не удалось скрыть досаду из-за "холостого захода" дружка идееносителю.

 Я поцеловал ее в губы!

 Ай-яй-яй! Срочно прополощи рот марганцовкой, чтобы из маленькой ошибки не высечь роковую.

Элия повиновался с кислой физиономией, и в его руках блеснул бокал для шампанского с фиолетово-красной жидкостью. Мохтерион рукой показал на туалет.

 Гадость! — выходя из туалета с более чем наполовину полным бокалом, промямлил Элия.

 Ты что! Одного раза недостаточно.

 Хватит, — уже своим голосом сказал Элия, заметив улыбку Мохтериона, слил остаток в унитаз и поставил бокал на тумбочку. Он вытер рот носовым платком и через минуту уже собрался уходить.

Старые знакомые расстались, договорившись о скорой встрече на прежнем месте. Вдруг, не пройдя и двух шагов, Элия повернулся к уже прикрывающему дверь Мохтериону и спросил:

 А он будет?

Элия спрашивал о Гвальдрине.

 Да, но проблем нет.

 Ладно, — махнул рукой Элия и быстрым шагом удалился.

IV

 Как тебе понравился Элия? — зайдя к Аколазии, спросил Мохтерион.

 Хвалил меня за то, что читаю. Будь от него больше толку, я перенесла бы, что он мне не понравился. А в целом не скажешь ничего плохого.

 Ну, и на том спасибо. Аколазия, нам надо решить вопрос о внесении разнообразия в виды обслуживания и договориться о прейскуранте.

 Попку подставлять я боюсь. А облизывать нижние головки, когда я часто закрываю глаза, чтобы не видеть верхние, сам понимаешь, не очень прельщает.

Мохтерион минуты две молча смотрел во двор через открытое окно.

 Аколазия, извини, что я так напираю на этот вопрос. Нет, прежде всего спасибо тебе за то, что ты так понимаешь меня. Ты ведь чувствуешь, что мне нелегко говорить об этом. Можно обойтись, конечно, без всего этого, но можно и пожалеть обо всем, если беречь себя. Вот сейчас бы мне проявить педагогические навыки и человечность, чтобы получше растолковать тебе все...

 Не надо, я и так все понимаю. Кое-что я уже пробовала делать.

 Нет. Прошу, не перебивай меня. Я не об этом. Хорошо, когда говоришь или делаешь то, что хочется говорить и делать. Сейчас я не о том. Поэтому у меня получится еще более нескладно, чем обычно. Не знаю даже, как с тобой говорить об этом. Я как-то подумал, что лучше всего было бы вообразить тебя моей дочерью, или сестрой на худой конец, и посоветовать тебе то, что посоветовал бы отец или старший брат. Эта мысль поначалу воодушевила меня. Но скоро я почувствовал, что обманываю себя. Дочери или сестре подсказывать было бы несравненно легче, чем тебе. Почему? Черт знает, почему. Может, потому, что когда отец или брат ошибаются, они всего лишь ошибаются. Родственные узы накладывают на них такую ответственность, что их ошибки не могут расцениваться как грех. Их ответственность, их заинтересованность являются ответственностью и заинтересованностью другого рода, нежели мои. В моем положении нет преимущества, называемого правом ошибаться; я могу только грешить — почище или погаже. И мне не до приличий, возникающих лишь при озвучивании немой действительности. Да, у меня никто тебя не заставит делать что-либо такое, чего ты не пожелаешь. Но всегда ли я смогу помочь тебе? Долго ли мы будем вместе? Грязью держится мир. А то, что жизнь не требует от тебя ни чистоты, ни невинности, ты знаешь лучше меня. Я не буду тебя долго истязать болтовней. Утренние часы у нас предназначены для иных целей. Давай подсчитаем только убытки. Во- первых, каждый месяц ты будешь терять несколько дней, когда физически неспособна раздвигать ноги. Добавь сюда и недомогания разного рода. Во-вторых, в твоей профессии нельзя ничего делать меньше других; более того, там, где просто бессмысленно говорить о том, что что-то вообще можно делать лучше или хуже, то есть там, где бывает только больно, только противно и больше ничего, там, где единственно и естественно можно лишь стонать и непроизвольно строить гримасы, ты, не знаю откуда и не знаю как, должна брать силы, чтобы быть лучше, быть выносливее и податливее. Я хочу посоветовать тебе вот что. Не экономь время на обтирание детородных членов, даже вычищенных до блеска. Чем дольше ты будешь поглаживать их рукой, тем меньше времени придется разряжать их во рту. И еще. Смазывай до акта кремом не только мужской член, но и свой задний проход. Конечно, поскольку ты еще молода и тебе, быть может, еще придется рожать, лучше не практиковать сношения через анус, но если тебе придется умирать от голода, ты вынуждена будешь спасать в первую очередь свою жизнь, а уж потом возможность ее умножения в себе. Ничего страшного! Дискомфорт будет ощущаться лишь в первое время. Привыкнешь! Брать будем в два раза больше. Согласна?

 Лучше не надо. Если будут насиловать, обойдусь без крема.

 Настаивать не буду. Извини, но мне важно было выяснить твое отношение ко всему этому.

 Я думаю, мы все уладим.

 Ты молодец! И откуда у тебя такая выдержка?

 Нужда гнет железо. Запомнилось из одного фильма. Помню только, что он был зару­бежный .

 Да, у нас нужда только уничтожает. Уж очень нетерпеливая, а может, слишком боль­шая. Вы собираетесь выходить?

 Да, скоро.

V

До обеда занятиям Мохтериона больше никто не помешал. Выходя днем из дома, он почувствовал, что его нисколько не тяготит необходимость обегать все запланированные на сегодня места и желательность скорейшего возвращения домой. Значит, заключил он, не­полной недели оказалось более чем достаточно, чтобы привыкнуть к новому, ущербному для занятий режиму.

Да, какое-то везение можно было усмотреть в том, что его занятия совпали по времени с сотрудничеством с Аколазией. Для выработки культуры мышления было выбрано решение подряд всех задач и примеров по сборнику дифференциальных уравнений - преимущественно механическая работа, заменяющая отдых в летнее время. С отсутствием у себя таланта математика Подмастерье смирился после того, как мысленно измерил свою неспособность не только ставить и решать математические проблемы, но и чувствовать их.

Повышению же общего уровня образова ния служило чтение "Всеобщей истории" Иеге ра, в которой Подмастерье застрял где-то на середине средневековья, вплотную приблизившись к эпохе крестовых походов. Подмастерье очень стыдился своего невежества в области истории, и предпринятое чтение мыслил как тухлое яйцо, без которого в будущем нельзя было бы мечтать о свежих. Выбор книг был обусловлен временем, уделяемым чтению, и предпочтени­ем, отдаваемым промахам и узости взглядов старонемецких профессоров перед попаданиями и широтой современных отечественных. Написанная одним человеком всеобщая история име­ла и более ощутимые недостатки, но при первом ознакомлении с предметом они часто обо­рачивались преимуществами и их методичность прямо толкала на домысливание иного, свободного от них, но имеющего свои собственные погрешности вида повествования.

Наконец, изучение французского языка, - Подмастерье знал лишь английский и немецкий и после изучения итальянского и латыни мечтал овладеть древнегреческим и древнееврейским - несмотря на все трудности самостоятельных стараний, весьма далеких от красот и изящества самого изучаемого языка, осуществлялось им с таким упорством, какое было возможно лишь при мертвой хватке бездушного волевого напора.

Взятые вместе, эти интересы служили фоном для главного дела его жизни - всестороннего изучения феномена проституции, ее сути и внешних проявлений, и хотя нравственная щепетильность не позволяла Мохтериону, да и вряд ли позволила бы когда-нибудь в будущем, быть довольным достигнутым, он не слишком предавался самобичеванию, ибо делал все, что мог, и даже несколько больше. И в этом не было ни малейшего преувеличения.

Несмотря на то, что он спешил вернуться домой, в его душе царили редкое спокойствие и умиротворенность. Он был готов принять всех желающих; он был готов довести до конца все занятия, начатые в этот день, и бросить их лишь затем, чтобы на следующий день с новыми силами просуществовать в них все положенные триста минут. Именно они оправдывали его существование на протяжении всего дня, и так изо дня в день до конца жизни.

VI

В этот раз Аколазия вернулась домой раньше Мохтериона. Он застал ее за чтением. Все шло к тому, что вечером возникнет надобность в очередном романе. Гвальдрин спал. Он не стал мешать ей и пошел к себе.

С минуты на минуту Мохтерион ждал Фантона, недавнего знакомого, успевшего за короткое время сменить должность на более высокую, то есть более прибыльную и несколько недель уже ходившего в заместителях директора хозяйственного магазина, находящегося в центре города, в очень оживленном месте. Мохтерион заходил к нему в магазин днем, чтобы проафишировать представление, которое могло состояться при его желании и только с его участием. Фантон отнесся к предложению со вниманием, достойным его положения, и не долго думая обещал заехать в тот же день. К сожалению, Мохтерион не застал в магазине второго своего знакомого, самого директора, Экфанта, в котором, после того как он заполучил магазин, проснулись дремавшие и неведомые ему самому жизненные силы, в результате чего уже к концу второй недели директорства, как он доверительно сообщил Мохтериону, в его складах, не говоря уже о кабинете, не осталось ни одного уголка с ко­робками разной величины, которые не служили бы ему и его заботящимся о хозяйстве партнершам опора ми в "предхозяйственных" трениях. Складов было много и на любой вкус, в кабинете было прохладно, но среди тех, кто понимал, что за нужным товаром следует обращаться прямо к директору, водились и такие, которые считали ниже своего достоинства хотя бы временно замещать предметы обладания на отведенных им местах, и тогда, служба Мохтериона, сдобренная музыкальными прелюдиями вкупе с любовными за спиной артиста поневоле, впрягалась в колесницу жизни с полной мощностью. Да, Экфант был на то время лидером по количеству посещений, но его лидерство делалось совершенно недосягаемым из-за качества "хозяйственниц". Глядя на них, Мохтерион понимал, что сме лость не врожденное, но приобретенное качество и проступает наружу с осознанием своего превосходства. Фантон пообещал Мохтериону передать его просьбу Экфанту, и даже поделиться с ним впечатлениями от встречи с Аколазией. О большем Мохтерион и не мечтал.

На сегодня ожидался визит Иефера, и поэтому Мохтерион попросил Фантона подъехать к пяти часам, то есть к самому началу приема. Фантон проявил редкую для здешних мест пунктуальность и без лишних слов был введен к Аколазии, которая, увидав вошедших, как-то скованно и не без усилия над собой отложила книгу в сторону.

Аколазия сказала Мохтериону, что белье, выданное ей раньше, уже использовано, и по­просила новое. Через несколько минут он вторично прикрыл за собой дверь комнаты Акола­зии, где кроме нее и Фантона находился и спящий Гвальдрин.

Зайдя к себе, Мохтерион первым долгом выбрал очередную книгу для Аколазии. На этот раз он собрался порадовать ее "Опас ными связями". Затем он приступил к заняти ям.

Фантон вышел от Аколазии минут через сорок. По его походке Мохтерион догадался, что он спешит. Уже открывая ему дверь подъезда, Мохтерион спросил:

 Ну как?

 Неопытная совсем. Таких и дома хватает.

Мохтериону было неприятно услышать, что Фантон недоволен, ибо он возлагал на него большие надежды. И то, что он своей оперативностью не дал им расцвести пышным цветом, вряд ли могло служить утешением. Возникшую неловкость немножко ослабило сообщение, что до Экфанта дошла его информация и он обещал зайти на днях.

Идя к Аколазии, Подмастерье рассчитывал на то, что, если ее заключение окажется положительным, неприятный осадок от слов Фантона полностью исчезнет, но его ожидало совсем другое.

 Такие, раз платят, совсем забываются. Лишь бы им было хорошо; а больно мне или нет - наплевать.

Мохтерион промолчал и поспешил к своему рабочему столу.

VII

Иефер не подвел и, радость от этого еще усиливалась тем, что внушительная часть населе­ния города перебиралась в выходные дни на дачи и в деревню, в силу чего следовало ожидать резкого сокращения визитов. Появление Иефера Подмастерье воспринял как подачку судьбы на случай безработицы в выходные дни. Иефер смотрелся женихом, соби­рающимся, быть может в последний раз, поделиться холостяцкой энергией, дабы убедиться в своей полной готовности тянуть лямку супружества еще по меньшей мере два десятка лет, а это был важный момент, поскольку ему было под сорок, и он не выглядел моложе своих лет.

Для любовных утех с Аколазией Иефер отдал предпочтение зале, и, прежде чем за Мохтерионом закрылась дверь, заметил, что ни на какие шумы из соседних комнат в ущерб своему законному часу уединения с Аколазией реагировать не будет. Мохтерион поспешил заверить его, что он зря беспокоится.

В этот день неторопливость могла сойти с рук Иеферу по двум причинам. Во-первых, так больше никто и не пришел и некому было стоять над головой хозяина дома в ожидании. Во- вторых, Подмастерье, хоть и смирился с частыми вторжениями к себе в дом, но не настолько к ним привык, чтобы не ощутить удовольствие от удачи, отождествляемой в данном случае с возможностью поработать без помех.

Иефер еще находился в доме, когда занятия были закончены. Мохтерион прохаживался по комнате в ожидании того момента, когда можно будет выпроводить не в меру разгулявшегося посетителя. По скрипу дверей он догадывался, что Аколазия заходила к себе, быть может, из-за Гвальдрина. В нем усиливалось чувство протеста против распустившегося гостя, но, когда гнев на минутку отступал, он, не лукавя перед собой, чувствовал, что един­ственным доступным ему способом противостоит неблагоприятно складывающимся для него обстоятельствам.

И все же он не владел собой полностью. Новой неприятной неожиданностью явилось желание утомить себя физически. Неужели это был единственный способ подавить и при­ручить свою волю, можно сказать, беспричинно разбушевавшуюся и лишь опустошающую? Мало того, что он добровольно обрекал себя на присутствие этих достойных мужей, выжимал из себя все соки, чтобы они оставались довольными, он не мог даже повлиять на их весьма расплывчатое ощущение времени и как-то упорядочить его. Вместо этого он дурачил себя жи­тейскими наставлениями о всесильности терпения и смирения.

На мажорный лад он перешел столь же неожиданно для себя, сколь неожиданно позволил втянуть себя в эту невидимую и неслышимую бурю. В дальнейшем на него могли обрушиться более серьезные и более тяжкие по последствиям испытания, и постоянная готовность к тревоге, непрекращающаяся способность находиться в ней как в наиестественнейшей и обычнейшей среде, могли и должны были намного усилить способность переносить что бы то ни было, — еще не ясное по проявлению и очертаниям, но тем не менее совершенно очевидное по сути — нежеланное и ущемляющее.

VIII

Мохтерион перестал дожидаться ухода Иефера и принялся за уборку той части квартиры, где он обитал. После всех оставшихся позади треволнений он не мог считать, что сплоховал, затянув паузу после занятий. Эмоциональный перегрев превратил уход Иефера в незаме­ченное событие. Не оставалось сил даже на то, чтобы запомнить его обещание зайти через несколько дней. Мохтерион увлекся уборкой и был несколько раздосадован открытием, что неизвестно когда убранная Аколазией зала выглядит чище, чем только что пережившие влажное скольжение по поверхности комнаты, в которых он размещался.

После кое-что потерявшей от сравнения уборки лишь ужин задерживал начало очередной, третьей лекции, и Мохтерион не нашел ничего удивительного в том, что мысленно готовится к ней.

Во время ужина зашла Аколазия с книгой. Она заметила отложенную для нее новую книгу и вслух прочла название.

 Читала? — не удержался, чтобы не спросить, Подмастерье.

 Нет.

Можно было продолжать ужин.

 Я скоро зайду к вам.

Мохтерион укорял себя за то, что в подборе книг для Аколазии допускал вопиющую непоследовательность. Испытавшему на себе благотворное влияние систематического подхода к изучению многих областей созидательной деятельности человеческого духа, в случае литературы заключающего в себе историческую обусловленность каждого произведения не только эпохой, в которую оно создавалось, но и другими произведениями, предшествовавшими ему или сосуществующими с ним, Мохтериону было нелегко пренебречь этим школьным правилом, из-за чего от Аколазии могли ускользнуть многие поучительные и не высвечиваемые ни в каком ином разрезе частности. Но тут он волей-неволей приходил к тому, чтобы заново открыть для себя необходимость какой-то минимальной устроенности и устойчивости для осуществления своих просветительских задач на более академическом уровне, чего именно на деле и не было и обеспечение чего явно превосходило его силы. После этого его мысли переключились на обнаружение какого-нибудь положительного признака чтения наугад, но очень скоро он признал свою несостоятельность в решении этой внезапной прихоти. Думая об отсутствии соответствующих условий для полной отдачи занятиям, он прежде всего имел в виду то, что срок его сосуществования с Аколазией был очень уж неопределенным; вот если бы вдобавок к иным благам она располагала еще и временем! Тогда можно было бы замахиваться на чудеса.

Еще одно несоответствие обратило на себя его внимание. Можно ли, или, вернее, на­сколько целесообразно предаваться философии по ночам, раз уж он всячески цепляется за утренние часы для занятий, за первую половину дня? Первый пришедший в голову ответ, что для его интерпретации философии лучшего времени нельзя было бы и сыскать, оказался обескураживающе плоским. Если его объяснения и толкования облегчают и, тем самым, искажают проблески мысли древних греков, то вообще о каких философских проникновениях может идти речь? Если они справляются с задачей ее передачи и перетолковывают ее, то как может влиять на них ночная тишина и отрешенность?

Признав несвоевременность подобных размышлений, Подмастерье поспешил к своей подопечной.

IX

Аколазия курила, сидя у стола. Гвальдрин кромсал глянцевые журнальные листы, и было видно, что он преуспевает в своих действиях. Мохтерион пристроился у кровати и стал ждать, когда Аколазия займет привычное место.

 Я буду слушать сидя, - заявила Аколазия, гася в пепельнице окурок.

Рефлексия на причину нежелания похвалить ее за очевидное стремление более серьезно отнестись к процессу учебы опередила осознание самого нежелания. На предыдущих беседах Аколазия лежала перед ним голая, и единственный источник света в комнате, - настенный ночник, - освещал ее тело. Лампочка была слабой, и во всей комнате стоял полумрак. Что касается места, которое сейчас занимала Аколазия, оно почти совсем не освещалось из-за выступа стола и спинки второго стула, и Подмастерье, мигом оценивший сладостную чувствительность своих подслеповатых глаз, понял чего он лишился по причине более серьезного отношения к делу его растущей на глазах слушательницы.

Выхода не было; пришлось проглотить это новшество и заставить себя не придавать ему значения.

 Первым в ряду сегодня мы рассмотрим мыслителя, который, быть может единственный, нарушил негласный договор между порядочными людьми, увековечивающий осново­положения проституции, переходящий из поколения  в поколение, и состоящий в засекречивании добываемых результатов, и начал называть вещи своими именами. Никакой учитель никогда не может быть доволен уровнем восприятия материала учащимися, тем более, что имеющие склонность к учебе вряд ли нуждаются в обучении; оно скорее мешает им. В таком положении легко можно впасть в отчаяние, что и случилось с Эмпедоклом, который начал откровенно проповедовать преимущества измеримой, то есть оплачиваемой любви, и несмотря на грубость, сухость и бездушность его воззрений, ты легко сможешь при­кинуть, чего бы мы лишились, не прислушавшись к ним.

Я думаю, основным в его учении является мысль о многомерности любви с подчеркива­нием того, что совершенной она может быть только при соразмерности всех ее составляющих. Образно, но, согласись, очень метко, он учит о длине, ширине и глубине любви и о возможности их соразмерности в ней. Правда, стихотворная форма изложения вынудила его умолчать о глубине, но его мысль нетрудно восстановить, да кроме того, опираясь на другие части его прозрений, еще и поразмыслить о возможной иной причине умолчания, если таковая имеется.

Нам уже досталось от того, что  не у  всех жеребцов развито чувство,  не говоря уже о неврожденности, той меры любви, которая выражает ее длительность. Именно ее имеет в виду Эмпедокл под длиной любви. Небольшим утешением может послужить то, что и в его времена находились люди, злоупотреблявшие длиной любви.

Ширина любви - понятие, которое я считаю высшим его достижением в деле служения идеалу проституции. В этом понятии он переосмысливает основы благополучия общества; в нем скрыт удар по псевдопуританскому, обывательскому взгляду на чистоту и замкнутость в себе семьи. В одном месте он прямо пишет, что наиболее враждебны обществу те существа, которые не приспособлены к соитию. Дело в том, что природа не допускает возможность сои­тия у довольно большой группы населения. Ее составляют и немощные дети и старики, и близкие родственники, и больные.

Мысль Эмпедокла очень проста: враждебность снимается приноровлением к половым связям. Если бы он хотел говорить о любви между супругами, то, конечно, ни о каком приноровлении речи не было бы. Это указание находит свое выражение в понятии ширины любви, требующем участия в любви людей определенного общественного положения, отрицательным условием которого является непринадлежность к одной семье, то, что любовные партнеры не состоят в "законной" связи.

Что же остается добавить к этим измерениям, чтобы состоявшийся любовный акт приобрел желательную высоту и объемность? Конечно, плату за нее, придающую ей свойственную не только ей глубину. Может, Эмпедокл, говоря о самом пространственном из всех проявлений человека, намеренно умолчал о третьем измерении? Исходя из своей мысли он отчаянно предостерегал от плоскостности, поверхностности любви, не увенчиваемой платой, предупре­ждал о возможности лишиться самого труднодостижимого, но и самого желанного - глубины.

Думаю, советом Эмпедокла не сидеть с вылупленными глазами, но созерцать воспеваемую им любовь умом я успешно воспользуюсь в трудную минуту. Ознакомление с ним, пожалуй, можно завершить размышлением над его положением, что любовь в рожден а половым членам, и только. Согласись, это смелое заявление, ибо мы в течение всей жизни привыкаем к мысли, что любовь - это высший признак одухотворенности человека, скрашивающий его душевные порывы. Соображение Эмпедокла не противоречит этому представлению, но лишает его всякой романтичности и тем более сентиментальности. Любовь в исполнении половых членов нема, но достижение вожделенных рощ и оставление за собой истерзанных лугов не обходятся без своей, характерной только для них музыки, своеобразной песни без слов, которую ни с чем не спутаешь.

 Все-таки и Эмпедокл кое-что скрывал, - заметила Аколазия, - и держал что-то в уме.

 Согласен, но в основном он изъяснялся в открытую, не надеясь на остроту ума своих слушателей, которых он называл несмышленышами. Думаю, мы не остались перед ним в долгу, хотя, скорее всего, и к нам он обратился бы как к несмышленышам. Не будем возражать. Если бы самобичевание не имело по меньшей мере физиологического оправдания, оно не практиковалось бы столь широко в светлые средние века и не было бы истреблено столь безжалостно в наше темное время.

X

Мохтерион на секунду умолк, а затем не глядя на Аколазию спросил:

 Ты не хочешь сменить место лекции?

 Нет. Я не ошиблась в решении слушать сидя. Так мне интереснее, - ответила она.

 Мы на пороге этапа, когда потребуются бумага и карандаш, чтобы конспектировать

курс.

Аколазия улыбнулась. Мохтерион продолжал прерванную по его вине беседу

 Мы как-то уже касались времени правления в Афинах Перикла и говорили об исклю­чительном положении, которое занимали при нем проститутки в этом первом и так и оставшемся единственным городе мира. К тому времени философы развелись уже повсе­местно, немало их было и в Афинах. Но был среди них первый, и не только своими знаниями превосходил он всех остальных. Анаксагор был первым и в том, что начал проституировать отвлеченным знанием, то есть преподавать за плату. Он первый довел сущность разрабатываемого учения до уровня существования. Но эти лестные факты не говорят, конечно, ничего о том, в чем состояла суть его учения. А она очень проста, и все ее трудности также просматриваются очень легко.

В наиболее краткой форме эта суть состоит в следующем: все во всем. Более пространно: во всем содержится доля всего, или же - все части равны целому. Анаксагор закрепил в памяти человечества то недосягаемое уже ни для каких времен и народов общественное положение проституток, которое столь выгодно отличало общество афинян в ту эпоху. Та часть, которую тогда составляли проститутки, просилась быть приравненной целому, то есть обществу. Все лучшее в обществе подносилось проституткам, будь то вещественные ценности либо духовная энергия, слитая с естественным влечением, и не могло не отражаться в них. С другой стороны, все лучшее, чем они обладали и что приобретали, с благодарностью возвращалось чуткому и одухотворенному обществу через его отдельных, наиболее достойных и состоятельных членов.

Здесь нельзя упустить один нюанс, который еще более возвышает Анаксагора и который при его жизни давно уже был усвоен греческим сознанием, так что Анаксагор не мог не знать об его усиливающем собственное положение эффекте. Я имею в виду одну поэтическую строку из поэмы жившего за целый век до него поэта, в моем вольном изложении звучащую так: только дурни не понимают, что больше, чем целое, бывает его часть. В обществе, поста - вившем искусство проститутки на такую высоту, могут без всякого ущерба для себя считать, что выделяемая им часть становится больше, - здесь имеется в виду качественная сторона сравнения, - него.

Да, это было лишь однажды, но зато тогда, когда и все другие части общества, люди, занятые хозяйственными проблемами, или искусством, с таким же правом могли радоваться этому неущербному превосходству над целым. Проигрывало ли что-нибудь это целое от того, что его отодвигали назад, от устойчивого отступления под напором расцвет­ших своих частей? Чтобы ответить на этот вопрос, надо погрузиться в тогдашние Афины и посмотреть, что люди построили, послушать и понять, что для них написали, почувствовать, чем они наслаждались. Да что там говорить, если при наших огрубевших чувствах нам все же кое-что перепадает от древних афинян, что же должны были испытывать они с их чув ствами, с их душой, с их умом?

Анаксагор очень хорошо сознавал роль Перикла в устройстве этого цветущего и благоухающего сада, и не мог не отвести ему надлежащего места в нем. Но вся присущая жизни несправедливость такова, что раз битый и возделанный сад в период своего цветения не нуждается в садовнике и смотрится без него лучше, чем с ним. Анаксагор понимал это не хуже других, но не мог оставить Перикла среди рядовых наблюдателей за плодами его трудов. Он добавил к своему учению, в виде неотъемлемой его части, положение об Уме, символическом воплощении гения Перикла, ко торый все предрешает и упорядочивает. Не исключено, что могли найтись люди, которые волею судьбы не были бы причастны тем Афинам и тому времени и попытались бы возместить свои ничем не компенси­руемые потери, подняв шум из-за механического соединения Ума со всем тем, что управляется им. И действительно, их время пришло, но я не думаю, чтобы сами они не захотели променять свою проницательность на невинное и простодушное сочувствие всему происходившему в то время, находись они тогда среди афинян.

К сожалению, в моем курсе я вынужден быть излишне строгим к выбору материала и при всем желании не могу остановиться подробнее на учении Анаксагора о спаривании через рот, как ни актуальна эта тема для нас. Равным образом я опустил интереснейшую проблему, чреватую очень серьезными последствиями для любого цивилизованного общества, которую тщательно исследовал и решил Эмпедокл; эту проблему можно сформулировать так: "Имеют ли существа божественного происхождения — Боги и Богини — волосатые органы и почему?" Скажу только, что предложенное Эмпедоклом решение — "у Бога нет волосатого члена" — вызывает серьезнейшие возражения по целому ряду пунктов, несмотря на его заверение, что Божество — "только Дух, святой и несказанный, обегающий весь космос быстрыми мыслями" и несмотря на то, что в древнем языке одного народа, живущего по соседству с греками, самый возвышенный эпитет божества буквально означает "бесчленный".

XI

Я перехожу к мыслителю, которому, несмотря на его замечательные достижения, не повезло в истории мысли. Не повезло не потому, что у него не было восторженных почитателей среди знающих толк в философии или же среди его хулителей все были искушены в отвлеченной мудрости. Ему не посчастливилось прежде всего потому, что он остался непонятым, ибо его хвалили и ругали вовсе не за то, за что следовало. Правда, часто мнения расходились по одному и тому же его соображению, что не удивительно. О его величии легко составить себе мнение по величию тех, кто о нем умалчивал или сквернословил по его адресу. Мне же остается попытать счастья в восстановлении как можно в более неиска­женном виде сути его учения, кото рая на все лады извращалась на протяжении тыся челетий.

О чем же он учил и в чем его основная заслуга? По-моему, Демокрит, о котором я веду речь, был первым в истории среди теоретиков проституции приступившим к извлечению отвлеченной мудрости из непосредственного описания полового акта.

Первый его шаг состоял в том, что он все существующее, вернее сущность всего существу - ющего, свел к двум первоначалам. После того, как я упомянул то, что привлекало его, ты, может, уже догадалась, что речь идет о мужском половом органе, с одной стороны, и женском сокровище, с другой. Тут можно возразить, что помимо них на свете существует очень много замечательных вещей. Демокрит предвидел это возражение и отводил его тем, что все существующее — в виде сладкого, кислого, соленого, тепленького, холодненького, цветного, черно-белого, задранного, стянутого, вскакивающего, сползающего, вдетого, высу­нутого, прижатого, отжатого и так далее и тому подобное — существует лишь в общем, умственно отсталом мнении.

В действительности же, по его мнению, существуют только атомы — так он терминологически именовал мужские члены — и пустота; как ты, наверно, догадалась, под ней подразумевалась женская звездочка. Обрати внимание на то, как мастерски он обходит трудность соотнесения многих атомов со многими пустотами, которые он мыслит как одну. Те, кто неспособен поддержать платную любовь, могут утешать себя тем, что, проваливаясь в одну из пустот, они без потерь для себя проваливаются в нее целиком, ведь Демокрит не раздробляет ее на составляющие части. А те, кто в состоянии лакомиться погружением в разные пустоты, для поддержания в себе возможности двигаться, — ведь атомы, по Демокриту, извечно беспорядочно мечутся во все стороны, трясутся, используя его образное сравнение, во всех направлениях в пустоте, — будут постоянно оплачивать желаемое в силу естественной необходимости, и опять-таки находиться в полном согласии с Демо­критом.

В некотором смысле Демокрит своим учением о мужских и женских гениталиях поды­тожил все предыдущие старания своих земляков.

Продолжим ознакомление с некоторыми сторонами его учения. Для непонятливых он разъяснял, что очертание - основное свойство атомов. О его демократичности и подлинном гуманизме свидетельствует та часть разработок, где он недвусмысленно объявляет несуще - ственным свойством атомов их размер. До сих пор многие так и не причащенные к философии мужики страдают от чувства неполноценности из-за малых размеров своих надувных шишек. Демокрит не останавливается на этом и к ничтожным свойствам атомов причисляет и их вес; объявив малосущественным их размер он, конечно, поступил последовательно.

От его проницательного ума не могли ускользнуть и отличия в ведении любви, происте­кающие из разнообразных способов соприкосновения и поворотов атомов в пустоте.

Кое-кто упрекал Демокрита за то, что он якобы не обосновал значение само удов­летворения, хотя и признавал его наличие. Остается предположить, что во времена Демокрита не очень остро ощущалась потребность в подобном обосновании, и современники могли ему простить это упущение, но следует тут же добавить, что тот, кто потребовал этого обоснования, при выполнении его им самим, вряд ли возместил бы согражданам то, отсутствие чего сделало его особенно чувствительным к вопросам самоудовлетворения.

Наконец, можно отметить представление Демокрита об основном достоинстве - он называл его даже украшением - женщины, которое он усматривал в молчаливости. Конечно, трудно оспаривать это мнение, но было бы наивно полагать, что муж чинам приходится открывать рот от хорошей жизни и молчаливость не годится как украшение для всего рода человеческого. Но на счет тебя у меня иное мнение. Пусть молчат подолгу другие. Ты молчишь только до поры до времени. Я надеюсь, что ты еще заставишь меня помучаться, превратив в слушателя.

На сегодня тема исчерпана. Ты еще не ложишься спать?

 Нет, мне еще надо кое-что сделать.

 Это самый лучший способ отдыха после философии.

 А как будет с семинарами?

 Твой вопрос своевременен. Сперва я предполагал проводить их сразу после лекций, но сейчас мне кажется лучше повременить с ними до окончания всего курса. Кое-чего мы в таком случае лишимся, но кое-что сверх возможного нам обязательно прибудет при их проведении сейчас. А что, что-нибудь осталось тебе непонятным?

 Да нет же. Но у тебя получается так, что все философы древних греков были по­мешаны на половых органах и на том, что с их помощью делается.

 Это верно лишь отчасти. Они были помешаны на жизни.

Выдержав паузу, Мохтерион медленно пошел к двери.

 Я прощаюсь с тобой на сегодня, - и не дожидаясь ответа, вернее, всем своим видом, как-бы показывая, что ответа не надо, он вышел из комнаты Аколазии.

Впереди их ждал нелюбимый им воскресный день, когда принято было, чтобы боль­шинство трудящихся отдыхало от той работы, после которой и в сравнении с которой было бы выигрышнее работать. Что касается его самого, он избавил себя от выходных много лет тому назад.