Дочери Лота и бездарный Подмастерье ЧАСТЬ 1

Глава 5

I

Когда лежа в кровати Подмастерье от­крыл глаза и увидел заполненную светом комнату, он понял, что о соблюдении режима в ближайшее время лучше не думать, дабы избежать огорчений. Часть занятий придется перенести на вторую половину дня, когда его голова, методически приученная соображать лишь в первой, будет пригодна разве что на какую-нибудь пассивно выполняемую меха­ническую работу. Но, в конце концов, нельзя не поступиться чем-то кровным ради живого опыта, поставленного с Лколазией, умствен­ные способности которой отличались, явно в лучшую сторону, от способностей тех, с кем он до сих пор знался и кого они не очень об­ременяли.

Примирившись с тем, что непреду­смотренные траты времени будут разрывать и поглощать его рабочий день, Мохтерион решил поторопиться с туалетом и примерно через три четверти часа уже сидел за столом. В это утро он сумел вырвать у дня еще четверть часа, обычно уходящую на бритье, производимое через день. Он хотел было начать бриться по вечерам, но, после долгих размышлений, отказался от этой затеи из-за явного неудобства смены на ходу давно от­работанной и необременительной привычки.

Не прошло и получаса с момента начала занятий, как Мохтериону пришлось в пер­вый, но, увы, далеко не последний раз за день прервать их. Пожаловал Клеострат, давнишний товарищ Мохтериона, вместе с которым он когда-то учился в университете и конспектами которого нередко пользовался, благо Клеострат вел их с завидной добросо­вестностью. После учебы их дороги разош­лись, но забыть друг друга они еще не успе­ли. Среди поставленных в известность Клео­страт был одним из первых, и его появление ожидалось. Клеострат принадлежал к зажиточной прослойке, — его родители были торговыми работниками высшего ранга и поэтому имели дело не с людьми и продаваемым товаром (правда, избирательно — и с этим послед­ним), а с тем, что оставалось в осадке после их взбалтывания.

Клеострат с неподражае­мым и прочувствованным достоинством лю­бил говорить, что его отец на расстоянии, по­смотрев на женщину спереди, может опреде­лить размер ее бюста, но иногда невзыска­тельность слушателей позволяла ему утвер­ждать, что отец редко ошибается даже при взгляде на спину. Изредка, когда произве­денный эффект таял в неопределенности, Клеострат добавлял, что размер шеи его отец может определить по тембру голоса.

Правда, Мохтериону не доводилось слышать от Клео- страта, что по радиусу поперечного сечения ягодиц его отец может на ходу вычислить длину ширинки, но даже лифчиков для одно­го пола и сорочек для другого вполне было достаточно, чтобы обеспечить безбедное су­ществование Клеострата в положении науч­ного сотрудника ведущего научно-исследова­тельского института (в то время и в том месте неведущих институтов не было). На­ука, правда, от этого ничего не имела, но его званию ученого безмерно радовались другие научные сотрудники, в их числе и организа­торы и администраторы от науки, не знаю­щие, как благодарить судьбу за то, что они родились в век научно-технической револю­ции, и не упускающие при этом возможности приложить свои знания к решению продо­вольственных задач общегосударственного значения при изменившихся обстоятельствах. А место Клеострата в науке было зацемен­тировано в силу обеспечения им прямой свя­зи товаров, производимых легкой промыш­ленностью, с бытовыми проблемами ученых.

Подмастерье был готов к тому, что науч­но-торговый гибрид духа Клеострата потре­бует исключительно тонкого обращения с собой, но то, что уготовил ему Клеострат, превзошло все ожидания.

II

Мохтерион не обратил внимания на то, что Клеострат держит под мышкой матерча­тую сумку, наполненную, как выяснилось чуть позже, не более чем на треть.

Без лишних церемоний, как и подобает старому знакомому, сразу же после привет­ствия Клеострат спросил о цене. Мохтерион не колеблясь назвал ее.

 Цена, конечно, невысокая, но, может, она и этого не стоит?

 Я же тебе уже объяснял. К тому же, ты не первый сюда приходишь, а недовольных не было.

 А что ты скажешь другим, если первым окажусь я? — Клеострат рассмеялся, но Мох­терион не поддержал его. — Но ты не оби­жайся! У меня вот какое предложение. С на­личными у меня всегда туговато, тем более теперь, сейчас ведь лето. Я кое-что принес из дома. Может, ты устроишь нам обмен: я ей свое добро, она мне...

 А что ты принес?

 У меня импортный товар: вьетнамский ананасовый сок и чешское пиво.

 Ну ты, я вижу, расщедрился. И все?

 Нет, почему же все? Две бутылки чеш­ского пива; название я тебе не скажу, вряд ли ты оценишь, но, может, ты видел такие матовые бутылки. Их, братец, с бутылками местного производства не спутаешь!

 Но их же принимают за ту же цену!

 И очень плохо поступают.

 А сока сколько?

 Одна банка.

 Думаю, ничего не получится.

 Но ты хоть предложи! Что ты теряешь, может, она согласится.

 Предложить нетрудно, да только она окажется в проигрыше.

 Почему это?

 Я слышал, что в городе ходят слухи о недоброкачественности вьетнамских соков. В них химикаты, оставшиеся еще со времен американских бомбардировок.

 А о диверсиях на полях Чехословакии ты не слышал?

 Нет. Но от этого вьетнамские соки не станут чище.

 Вот тебе и образованность! Как ты не понимаешь, что этот слух пустили те, кому не по карману натуральный ананасовый сок. Да ты когда-нибудь видел в наших магазинах какой-нибудь другой сок, кроме подсла­щенной водицы, который летом называют яблочным соком, а зимой — виноградным?

 Нет, но...

 Не хотите, как хотите. Я и сам с удо­вольствием выпью. Но ты ей все же скажи.

 Клеострат, милый, но ведь твой сок вместе с пивом стоят меньше названной тебе суммы! Положим, сок, его еще можно пред­ложить. А на что ей пиво, она же еще совсем маленькая!

 Ну да, развратом заниматься ей уже можно, а лучшего в своем роде в мире напит­ка попробовать нельзя. Ты когда-нибудь чеш­ское пиво в наших магазинах видел?

 Нет.

 Значит, цены ему ты знать не можешь.

 Но хотя бы приблизительно...

 Нет, точную цену не знаю я и сам. При­носит папа.

 Может, он платит по десять рублей за бутылку? Тогда ты в накладе. Лучше распла­титься деньгами.

 Нет. Мой папа десять рублей не даст и за французский коньяк.

 Ладно, я ей скажу, но на согласие шан­сов мало.

 Ты только скажи.

III

Мохтерион хотел поступить честно и поэ­тому не решился скрыть от Аколазии свалив­шийся на их головы атавизм эпохи натураль­ного обмена. Было еще рано, и ему пришлось разбудить ее. Непродолжительные перегово­ры дали, к радости Мохтериона, отрицатель­ный результат еще до его вмешательства.

Мохтерион вернулся к сидящему в зале и изрядно потрудившемуся дружку, который не стал дожидаться озвучивания соответству­ющей кислой физиономии хозяина дома ин­формации, и закидал его вопросами.

 Ты сказал ей, что сок ананасовый?

 Да, - извиняющимся голосом произнес Подмастерье, но его ответ был заглушен сле­дующим вопросом и не пытающегося скрыть свое раздражение Клеострата.

 И про пиво? Не упустил, что оно чеш­ское?

 И про пиво сказал.

 Ну и что же?

 Она не любит пива.

 Ну и дура. Не только же о себе надо думать! Все проститутки примитивны до по­синения! Ей и в голову, наверно, не пришло, что пивом можно угостить какого-нибудь до­стойного клиента!

 Клеострат, дорогой, но о ком же еще нам мечтать, когда ты у нас принадлежишь к сливкам общества.

Клеострат не был расположен к тому, чтобы самокритично отнестись к неприкры­той лести, и не мог так быстро сдаться.

 Втолкуй ей на досуге, что пиво продле­вает удовольствие. Может, этому тебя не учили, но обучать ведь учили?!

Мохтерион понимал, что своими возраже­ниями или, что было бы еще хуже, реши­тельным отпором, может вызвать очевидную неудачу, если Клеострат выкажет характер и,

разобидевшись, и предпочтя воздержание, отправится восвояси со своим букетом напит­ков. Поэтому он решил защищаться как мож­но мягче.

 Может, оно и продлит удовольствие, но не ей! Пойми, она ведь этим зарабатывает и, если будет играть на продление удовольствия партнера, останется без куска хлеба!

 Ну и жуликоватую же команду ты ско­лотил. Да ведь ей заплатят больше в таком случае.

 Вот тут ты, возможно, ошибаешься. Мужчина, который не побрезгует угощением от женщины, скорее всего не даст ей и того, на что он смилостивился бы, будучи обойден­ным оным. Разве тебе это неясно?

 А я ведь и третью бутылку пива прихва­тил . Как будто не знал к кому иду. Ну что ж, пенять не на кого! Ты ей про третью-то бутылку не сказал? Мы могли бы распить ее вместе.

 Ты не говорил о ней. Верно, хотел продлить ей удовольствие?

Ответа не последовало. Наступила пауза. Мохтерион расхаживал у окна, выжидая удобного момента, чтобы покончить с затруд­нительным положением.

 А как на счет орального секса? - не­ожиданно подобревшим голосом спросил Клеострат.

 Оральный и анальный секс будет в про­грамме со следующей недели, - ответил Под­мастерье, удивившись быстроте и легкости, с какой он солгал, ибо с Аколазией он об этом не говорил, и, хотя эта мысль пару раз и мелькала у него в голове, он не торопился обсудить ее с ней.

- Ну, друзья мои, вы совсем уж обнаг­лели.

 Скорее, у нас нет еще соответствующего опыта, - спокойно уточнил Подмастерье.

 Убей меня Бог, если есть смысл подни­маться сюда еще раз даже за весь набор ус­луг.

 Решай сам.

 Куда денешься. Все равно полдня про­падает, так пусть уж без остатка.

Подмастерье, обычно не берущий денег вперед, не задумываясь взял их у Клеостра­та, успокоив его тем, что, если Аколазия ему не понравится, он получит их обратно. Пре­дупрежденная Аколазия вскоре вышла к ним, и, едва поздоровавшись с ней, Клео­страт бесцеремонно выпроводил из залы Мохтериона, который и без того чувствовал себя как на иголках из-за затянувшегося перерыва в работе, и которого последние слова Клеострата догнали у порога его комнаты.

IV

Нечего было и думать о быстром заверше­нии сеанса, поэтому Подмастерье мог полно­стью погрузиться в свои занятия. Проработав полтора часа, он уже заканчивал второй зав­трак, когда дверь залы наконец открылась и появился Клеострат со своей сумкой, не уба­вившей и не прибавившей в весе. Он тороп­ливо открыл сам дверь подъезда и крикнул Мохтериону:

- Ну, брат, долго с таким товаром вы не протянете. Вот наказание! Тащи теперь эти стекляшки домой. Если подвернется что-ни­будь получше, позвони. Я не подведу.

Клеострат договаривал последние слова, уже стоя на улице, а затем почти бегом рва­нул от негостеприимного дома к своей маши­не.

Мохтерион зашел к Лколазии.

 И спрашивать не хочу, каков этот субъ­ект.

 Да, неприятный тип.

 Сильно замучал?

 Лучше не спрашивай. Раз тридцать на­бирался сил и отдыхал, собака. А уж о позах и точках колебаний я и вспоминать не хочу. Хорошо еще, что не вышел ростом и отлично знает состояние ножек твоих стульев, а то пришлось бы мне лезть на холодильник.

 Как же быть? Не подпускать больше?

 Да нет, подпускать, но не за такую це­ну. С иной дюжиной намаешься меньше, чем с таким.

 Ты помнишь о сегодняшнем твоем свидании в городе?

 Да.

 Постарайся не опаздывать с возвраще­нием.

Подмастерье вспомнил, что на сегодня бы­ла назначена встреча Трифосы с ее верным песиком, Менестором, у него дома, и полу­чилось так, что высказанное пожелание при­дало больше смысла его возможному появле­нию.

До выхода из дома можно было еще поза­ниматься, и еще раз потревоженный уходом Лколазии и Гвальдрина, Мохтерион понаде­ялся, что, сдав утром нелегкий экзамен, за­служил, чтобы его уже ничто не отвлекло от завершения работы. Но он ошибся.

Не прошло и четверти часа после ухода Лколазии, как слишком хорошо знакомое постукивание в подъездную дверь вынудило его снова посмотреть на часы и засечь время.

V

Клеострат собственной персоной деловито вошел в дом. Он был без сумки, но зато не один. Рядом с ним вошел подросток могучего телосложения с кучерявыми волосами. По выражению его лица можно было заключить, что в школе отличные оценки по физкульту­ре он имел не только из-за примерного пове­дения на уроках, а может, даже и вопреки ему. Относясь к людям, которых оскорбляет одно упоминание о книгах, он тем не менее в век культа спорта и вместе с ним спортивных болельщиков, обладая самоуверенностью чемпиона, не нуждался ни в каком ином раз­витии, не говоря уже о том, что ни на йоту не чувствовал свою неполноценность, тем бо­лее умственную. Посмотрев на него, Мох­терион проникся, однако, симпатией к нему, ибо иначе никак не мог бы отблагодарить его в душе за свершившийся благодаря ему акт обобщения, позволивший отчеканить в мыс­лях, что голова человеку нужна все-таки для украшения, а не для ума - соображение, за­павшее ему в душу до сих пор лишь отно­сительно прекрасной половине человечества.

 В чем дело? - спросил как можно без­различнее Мохтерион.

 Ты что, не понял, что я привел клиента! Опсим - мой сосед. Ты не смотри, что он так молод. Он давно уже вполне самостоятель­ный человек.

 А чем он занимается? В его возрасте мы только учились и любили мороженое.

 Он активист по распространению лоте­рейных билетов. Но зачем мы зря теряем время? Позови свою лошадку!

 Лколазии нет дома. Она недавно выш­ла.

 Вот досада!

 Но она же тебе не понравилась?

 Что ты мелешь? Вот уж не в ту степь! Когда она придет?

 После четырех.

 Как поступим, Опсим? - обратился Клеострат к подростку.

 Я зайду вечерком, - не замедлил с ответом Опсим.

 А без меня дорогу найдешь?

 Найду. Я ее сейчас по выходе запомню, - уверенно произнес молодой человек, кото­рого при несколько иных обстоятельствах можно было бы назвать "снежным барсом".

Мохтерион молча смотрел на них. По не­большой заминке, не укрывшейся от него после слов Опсима, он понял, что новобра­нец собирается сказать что-то еще, но поче­му-то не решается.

Мохтерион решил помочь ему.

 Вы хотите узнать что-нибудь еще? Мо­жет, стоимость?

 Нет. Клеострат сказал мне.

 Говори, Опсим, говори, нам надо мно­гое еще успеть сегодня, — подхлестнул его Клеострат.

 Я хочу, чтобы к моему приходу она уже лежала в постели раздетой, — не с такой уве­ренностью, как раньше, высказался Опсим.

Мохтерион не сразу нашелся что сказать. Клеострат, прохаживающийся рядом, заме­тил замешательство старого знакомого и вступил в разговор.

 Думаю, исполнить это будет легко.

 Да, но... Извините, дорогой, я не к то­му, чтобы вас поучать, но не совсем пони­маю, почему вы хотите лишать себя удоволь­ствия. Никакое удовольствие не бывает лиш­ним, а тут... Я, например, раздевая женщи­ну, получаю больше удовольствия, чем от всего остального...

 А я нет, — перебил слегка взволнова­вшегося Мохтериона Опсим, вряд ли с целью успокоить его, но тем самым добившись именно этого.

 Что ты набрасываешься на Опсима, — снова вмешался Клеострат. — Не имеет права человек немножко пофантазировать? Ты что, не был в его возрасте?

 Я же просто беседую с ним. Кроме того, когда мне что-то непонятно, я привык спра­шивать.

 А я тебе посоветую нечто получше. Оту­чись спрашивать, и многое тебе станет понят­нее.

Клеострат был явно в ударе, но ради его овеществляющихся стараний Мохтерион готов был вытерпеть и большее.

 Когда вы придете? — спросил Подмасте­рье у Опсима.

Опсим переговорил с Клеостратом и наз­вал шесть часов. Мохтерион обещал, что все будет так, как он желает.

Клеострат велел Опсиму идти, сказав, что он его догонит, а сам задержался в прихо­жей.

 Ну как, администратор, доволен? — с дальним прицелом спросил он.

 Пока еще ничего не ясно, — не захотел прикидываться, что не догадывается к чему клонит Клеострат, Подмастерье.

 А сколько полагается в случае ясности?

 С Лколазии — ничего. Она нуждается. Ты мог и сам догадаться по цене.

 Нет, так не честно. Зря я потел, что ли?

 А ты пытался сторговаться с Опсимом?

 Это тебя не касается.

 Хочу надеяться, что ты получишь свое.

 Но и с тебя тоже! Если уж не сегодня и не в связи с Лколазией, то как-нибудь в бу- дуще м.

Нельзя было не оценить этот неожидан­ный прилив нежности, чтобы не пострадать в дальнейшем, и Мохтерион с облегчением произнес:

 Вот это слова, достойные мужчины. Не­пременно!

Клеострат исчез так стремительно, что можно было не сомневаться — уже через минуту он сдержит слово, данное соседу.

VI

Время на обед и послеобеденную прогулку было резко сокращено, и благодаря этому в начале пятого запоздавший с выходом из дома Подмастерье уже был в привычной обстановке. Лколазия пришла раньше него. Гвальдрин уже спал. Она сидела в кресле, перенесенном для нее из галереи, и читала. На столе Мохтерион заметил какой-то новый предмет, радующий глаз своим изяществом. Это были духи "Magie noire", которые свидетельствовали прежде всего о том, что встреча Лколазии с поклонником состоялась.

 Как идут дела? — спросил он.

 Хорошо, — не отрываясь от книги, отве­тила Лколазия.

 Гвальдрин не помешал?

 Нет, его удалось занять игрушками, часть которых он превратил в мусор.

 Ну, молодец! Вы еще встретитесь?

 Не знаю. Он ничего не говорил об этом. Мне не хотелось напрашиваться.

 Ладно, не буду тебе мешать.

Прерывание занятий во второй половине дня переносилось несравненно легче, чем в первой, но то новое и малоприятное, что прочно заняло место в сознании Подмас­терья, заключалось в постоянном раздвоении внимания и его ускользании к напряженному ожиданию клиентов. Хотя все шло пока бо­лее чем удовлетворительно, неопределенность будущего не позволяла ему безмятежно до­вольствоваться каждодневным достатком. Не­смотря на это, радость, испытываемая при постукивании в дверь подъезда, все росла и полностью подавляла, быть может, соразмер­но ей уменьшающееся сожаление по поводу вынужденного отвлечения от занятий.

Вторую половину дня открыли Гикет, по­жилой мужчина лет сорока пяти, не име­ющий профессии и предпочитающий рабо­тать шофером, что ему давалось без всякого труда, и то ли его сослуживец, то ли сосед, а может, и то и другое вместе, Амикл, по воз­расту годившийся Гикету в сыновья. Оба бы­ли подвыпивши, но только начали поступа­тельное движение, ибо не успел Гикет ока­заться у стола, как тут же вывалил на него заботливо обернутую в бумагу бутылку не са­мого дешевого коньяка и бутылку минераль­ной.

Гикет не был из числа предупрежденных и зашел по случаю, оказавшись у дома, с которым его связывали, видимо, не самые безрадостные воспоминания. Амикла Мохте­рион припомнить не мог. Возможно, он и бывал у него, ибо иногда Подмастерье остав­лял для доверенных лиц дверь со двора от­крытой, если они собирались прийти днем, когда его не было дома. Гикет числился сре­ди таких лиц, и исключить его визит вместе с Амиклом было нельзя. Так или иначе, первое впечатление от Амикла не содержало ничего настораживающего и предвещающего непри­ятности, а это уже обнадеживало.

Гикет попросил пару стаканов и, после то­го, как Мохтерион выполнил его просьбу, спросил, стараясь не выдавать свою заинте­ресованность:

 Мохтерион, не мог бы ли ты нам удру­жить? Видишь ли, сегодня мы с Амиклом гу­ляем.

 Рад это слышать, - подготавливая к приятной вести и похлопывая Гикет а по плечу, сказал Подмастерье.

 Значит, можно надеяться на...

 Да, на новенькую - не дал досказать Гикету Подмастерье.

 За хозяина дома! - произнес Гикет и с нескрываемым удовольствием осушил пол­ный стакан. Амикл также не отстал от старшего товарища.

 Где она? Кто она? - занялся размноже­нием вопросов Гикет. - Она молодая? Хоро­шенькая? Умеет доставлять удовольствие из­балованным мужчинам?

Предвосхищая удовольствие от знаком­ства, Гикет задел рукой стакан, наполовину наполненный водой; вода пролилась.

 Ах, что я наделал! - еще не успев изме­нить тон, почти весело воскликнул Гикет.

Не желая оставлять гостей одних, а мо­жет, склоняясь к другой, промелькнувшей в голове, возможности выправить положение, Подмастерье достал носовой платок и нало­жил его на то место, где ему показалось, что вязкость жидкости одолела другие силы, дей­ствующие на воду, с целью ее растекания, и держала большую ее часть на наименьшей поверхности.

Посмотрев на платок, и умильно улы­баясь, Гикет не смог отказать себе в удоволь­ствии сострить.

 Мы, дорогой Мохтерион, пришли сюда не сморкаться, а е... - и не дожидаясь, когда его острота возымеет свое действие на слуша­телей, Гикет предрешил ее успех гоготом.

VII

Не слишком злоупотребляя душевными силами Гикета, на глазах уходящими на то, чтобы допечь его в его добрых надеждах, Мохтерион решил действовать энергичнее.

 Она сейчас у меня дома. Но, господа, мы немножко торопимся, и я прошу перейти вас в мою комнату. Один может остаться здесь.

Амикл сразу же встал, и по его взгляду было ясно, что он не позволит Гикету усту­пить первенство ему. Гикет не стал терять время, налил еще по стакану ему и себе, и, произнеся скороговоркой: "За гуцулочек!" - поставил опорожненный стакан на стол.

 Мохтерион, принеси, пожалуйста, еще один стаканчик, - попросил Гикет.

 Принести не трудно, но она не пьет, - идя за стаканом и увлекая с собой Амикла, ответил Мохтерион.

Усадив Амикла в своей комнате и при­хватив первый попавшийся под руку стакан, Мохтерион, не теряя времени, постучался к Аколазии.

Даже если бы она стояла у двери, то и тогда вряд ли отворила бы ее быстрее. Не­сомненно, она слышала доносящиеся из со­седней комнаты незнакомые ей мужские го­лоса и не хотела терять зря время.

Не дожидаясь вызова, она вышла к гостю и, улыбаясь, поздоровалась. Мохтерион сто­ял в полушаге от нее.

 Гикет, прошу любить и жаловать! - представил их друг другу Мохтерион. - А это Аколазия.

 Ну и красотку же ты отхватил, - похот­ливо подольстился Гикет к Мохтериону, ко­торый не оглядываясь, прикрыл дверь залы.

Амикла Мохтерион нашел на том же мес­те.

 Вы любите музыку? - спросил у него Мохтерион.

 Да, очень, - несколько смущенно отве­тил Амикл.

 Какую? - без тени праздного любо­пытства допрашивал Мохтерион.

 Всякую, но хорошую. Хотя, пожалуй, больше всего траурную.

Мохтерион был почти в восторге, ибо и сам питал к ней слабость.

 Может вам поиграть?

 Пожалуйста, я с удовольствием послу­шаю.

 Что до удовольствия - то я его не га­рантирую. Я любитель и играю только для себя и, в основном, по слуху.

Подмастерье пододвинул стул к пианино, открыл крышку и начал играть, держа ногу на левой педали, так как приходилось учиты­вать и то, что у всех соседей окна открыты, и то, что чувства, расплескиваемые в соседней комнате, могут быть заторможены посторон­ними, тем более раздражающими слух, пося­гательствами.

Когда-то в репертуаре Подмастерья была h-moll-ная соната Шопена с траурным мар­шем, но все последние годы он перебивался популярными ариями из опер, и поэтому не рискнул на ходу вспоминать, чтобы не фаль­шивить. Обращаться к нотам хотелось еще меньше, и он посчитал, что, подсластив чисто траурную музыку чем-то вроде лирико-дра­матической, не вызовет протеста у слуша­теля.

Маленький концерт был открыт темой арии Филиппа из "Дон-Карлоса". Последо­вавшие плач Федерико и концовка "Дидоны и Энея" тематически соответствовали заказу, но начиная с финала "Лючии" и арии Ромео из "Монтекки и Капулетти" расшатывание тематических границ приняло системати­ческий характер. В подборке нашлось место и для глюковского Орфея в подземелье, и для каватины Фауста в вечернем саду, и для вопрошаний Вертера. После ариозо Канио Подмастерье повернулся к Амиклу.

 Может, вы не любите оперу? Я могу сыграть и мелодии из кинофильмов.

 Нет, почему же! Я очень люблю увертюру к "Закату".

Конечно, было непростительным прома­хом со стороны Мохтериона не вспомнить о ней, жемчужине отечественной оперной клас­сики. К счастью, он мог извлечь из инстру­мента нечто, достаточно напоминающее несколько связных тем из названной оперы.

Но доиграть ему не пришлось. В комнату, немного помучавшись с ручкой двери, вошел Гикет. Мохтерион без раздумий встал, за­крыл крышку пианино и отодвинул стул. Амикл тоже встал. Он не скрывал полу­ченного удовольствия.

 Было здорово! Мне казалось, что я могу слушать без конца.

 Амикл, не теряй время! И смотри, не

утоми ее, после тебя мне надобно зайти к ней еще раз, - сказал Гикет.

 Значит, концерт будет продолжен! - позволил себе задержаться в недавнем, но уже минувшем прошлом Амикл.

Секунд через десять Амикл заглянул в комнату, где только что был слушателем.

 Ее нет в зале! - скорее с удивлением, чем с огорчением доложил он.

 Подождите ее там. Она скоро появится, - проинформировал его Мохтерион, не успев как следует вознегодовать из-за несмышле- ности молодняка.

VIII

 Ну, какова наша Лколазия? - обратился Мохтерион к Гикету, второй раз прикрыв дверь за Амиклом.

 Сказать честно?

 Желательно.

 Ничего особенного! - отмерил Гикет и потянулся к бутылке.

 Что ж поделаешь! Многих ты пере- ласкал, но не все запомнятся.

 Лколазия запомнится на всю жизнь...

 Как же это, если она тебе...

 Если ты не откажешь в небольшой ми­лости .

 Чем могу помочь?

 Когда мы... ну, занимались тем самым, мы оба слушали твою игру. Я спросил у нее, занималась ли она любовью под музыку. Она ответила: "Часто". Глупенькая, она не поняла вопроса. Я ей говорю: "Не о том спра­шиваю. Сходилась ли ты под музыку живого аккомпаниатора?" Она мне, как и следовало ожидать: "Нет". Поверишь ли, у меня слезы выступили на глазах. Мычу: "И я нет. А ведь это так возможно, так близко", - и крепко впиваюсь в ее ягодицы.

 И как, вы договорились?

 Она не посмела бы огорчить старика.

 Гикет, может, как-нибудь в другой раз?

 В другой раз нас не будет, - отмел предложение Гикет.

 Я еще не закончил свои занятия...

 Твоя комната нам не подойдет.

 Почему же?

 Ты окажешься спиной к нам!

 Разве это плохо?

 Это не плохо; это невозможно. А вот зала с роялем вполне подойдет.

 Как это?

 Ты застал немое кино? Нет? И я нет. Но это не беда. Представь себе, могло ли прийти кому-то в голову усадить тапера спиной к экрану?

 Ты видишь какую-то аналогию между немым кино и совокуплением?

 И даже очень большую.

 А чему мы уподобим сотни пар глаз зрителей?

 Твоей одной.

 А может, попросить Амикла примкнуть к зрителям?

 Амикла не надо.

 Рояль расстроен...

 Ты что, отказываешься?

 Я не против, но...

 Но что?

 Какую музыку играть?

 Как какую? В век победоносного шест­вия коммунизма по всему миру — только ком­мунистическую. И посмей только сказать, что ты ее не играешь; Оккел мне донес, что ты ее играешь так часто и так здорово, что с наступлением послекоммунистической разру­хи пойдешь на детское мыло.

 Но мы живем в эпоху развитого социализма!

 Ну и пусть дети растут грязнулями, — и Гикет пропустил очередную порцию, уже не вспоминая о минеральной.

 Умеешь играть на скрипке? — неожи­данно спросил Мохтерион.

 Нет.

 Жаль. Обучи хотя бы внуков. В случае успеха у них не будет нужды в аккомпаниа­торах: они смогут одновременно крутить ки­но, смотреть и аккомпанировать.

 Отличная мысль!

 Должен предупредить тебя, что играть на скрипке адски трудно. И может статься, что и при приличной игре, и при плохой, не додергаешься до стереоэкрана, правда, в пер­вом случае из-за отвлечения способности, а во втором — подавления. Так что, я тут буду уже ни при чем.

 Как я понимаю, мы договорились.

 Давай обсудим вопрос, что и в какой последовательности играть.

 Одна часть вопроса решена, другая еще проще: от "Интернационала" до гимна Совет­ского Союза в историческом...

 Ретроозвучивании, — подсказал Подмас­терье .

 Пусть так.

 Включить ли песни времен революции и гражданской войны?

 Непременно. "Варшавянку" я очень люблю.

 А времен отечественной войны?

 Без "Вставай, страна народная..." нам не обойтись.

 Может, песню белорусских партизан включить?

 Н-нет. Она очень грустная. Для актив­ного процесса не подойдет. Ах да, мы ведь можем кое-что взять напрокат у итальянских собратьев. Песню итальянских партизан знаешь?

 Постараюсь вспомнить.

 Постой, постой. Мы чуть не совершили преступление. — Глаза Гикета засверкали. — Догадайся, что мы пропустили.

 Не могу. Как будто аккуратно прочесы­ваем разрушения... Нет, не могу; может, не играю, потому и не вспоминается.

 Поможем, начальник, поможем.

Гикет, продлевая удовольствие, испыту­юще взглянул на Мохтериона. Мохтерион покачал головой и, подыгрывая Гикету, раз­вел руками.

 Бандьерочку, бандьероч-ку красную, мой милый, — с почти неуправляемым восторгом выдохнул Гикет. — Вперед, вперед! — расшумелся он, но еще один стакан напит­ка вдруг преобразил его; он опустился на диван и затих.

После прихода Гикета и Амикла Мохте­рион все время думал об Опсиме, но теперь, когда Амикл запаздывал с выходом, когда впереди был музыкальный номер, за кото­рым Амикл мог захотеть повторить пример, поданный Гикетом, и, наконец, когда на все оставшиеся пункты оставалось не более полу­часа времени, он начал нервничать. Основ­ная причина беспокойства была ясна: и пьяный Гикет с его музыкальным сопровож­дением, и молокосос Опсим с заказанной причудой несли в себе что-то непредска­зуемое, и уже потому — неприятное.

IX

Амикл освободил место Гикету минут через пять, прождать которые последнему было несравненно легче и, может, даже приятнее, чем Мохтериону.

Гикет привстал и с подчеркнутой, но ни к чему не обязывающей вежливостью обратил­ся к Мохтериону.

 Только после вас, господин концерт­мейстер.

Времени на объяснение происходящего Амиклу не было. Мохтерион успел только спросить его, собирается ли он еще вос­пользоваться услугами Аколазии, и, получив отрицательный ответ, прошел вперед. Остальные указания давал ему Гикет.

Прежде чем выйти из залы, Лколазия поправила подушку и простыню на тахте, что восхитило Мохтериона.

Не теряя времени, он занял место у рояля и проиграл в одиночестве первые такты "Ин­тернационала". Дребезжащий звук веко вого "Bechstein''-а сильно отличался по тембру от не более чем двадцатипятилетнего "Zimmer- mann"-a, стоящего в соседней комнате. Гикет подоспел к припеву, а Аколазия появилась уже после того, как отзучала эпоха граж­данской войны.

Мохтерион, изредка поднимая голову, старался не смотреть на них. Близорукость спасала его от искушения подольше задер­жать взгляд на происходящем. Чаще он ви­дел спину Аколазии. Начав в четвертый раз проигрывать номера, он решил, что пятый круг будет последним. Он играл все тише, чтобы поменьше отвлекать Гикета и не упустить приход Опсима. Доиграв гимн, спросил: "Может, хватит?" - и, не получив ответа, сам взял на себя инициативу: "Играю в последний раз." Ему показалось, что Гикет пропел: "Играй, играй!"

Гикет и Аколазия перебрасывались слова­ми, но Мохтерион не мог их расслышать. После того, как звуковые символы социаль­ных и индивидуальных потрясений, как уличных, так и домашних, отзвучали в пя­тый раз, Подмастерье закрыл рояль и, не взглянув на парочку, предоставил им воз­можность завершить дело без аккомпане­мента.

Амикла Мохтерион застал у окна. По­смотрев на часы, он убедился в том, что Опсим запаздывает. Разговор с Амиклом не клеился. Амикл напомнил ему об обещании продолжать концерт, но Мохтерион извинил­ся и под предлогом, что может не услышать прихода ожидаемого посетителя, пообещал поиграть как-нибудь в другой раз. Истинным же поводом была досада на Амикла. Когда Мохтерион спросил его, желая как-то завя­зать разговор, "Как вам понравилась наша маленькая мама?" - Амикл неторопливо про­тянул, будто бы поклялся на Библии гово­рить одну только правду: "Маленькая то она маленькая, да только кисанька у нее не такая уж маленькая", и сделал, видимо для боль­шей наглядности, жест руками. Мохтерион попытался улыбнуться, но это, видно, полу­чилось не очень удачно, если Амикл, чтобы рассеять его недоумение, потрудился уточ­нить: "Знаете, я молод, но не новичок. И девственниц попробовал, и очень молодень­ких девочек, и добреньких тетушек... В этом я кое-что смыслю."

Гикет запаздывал с выходом. Ждать его устал и Амикл. Это можно было заключить из того, что он уже не пытался подшучивать над старшим товарищем. Подмастерье не мог себе простить, что не воспротивился вторич­ному заходу Гикета; это было сумасбродство, убыточное для всех без исключения.

Наконец соседняя дверь отворилась. При­шлось выждать еще несколько мучительных минут, пока Гикет, мурлыкая, эксперимен­тировал с мочеиспусканием.

Когда ручка двери зашевелилась, Мохте­рион обрадовался тому, что Гикет, по всей видимости, уже одет.

Вытирая платком руки, Гикет вошел в комнату. Чувствовалось, что он порядком из­мочален .

X

 Да, я немного перегорел... Но было хорошо.

 Все в порядке, Гикет? - спросил Мох­терион, который начал уже приходить в себя от ожидаемого прощания с уважаемыми гос­тями.

 Да как тебе сказать! Во второй раз мне так и не удалось забить козленка. Жарко уж очень.

 Эх, ты! - помягче сказал Мохтерион, сделав вид, что лишь слегка расстроен и скрывая самую настоящую боль. Ведь комму­нистические напевы предназначены для не­скончаемых вещей, вот тебя и тянули бес­конечно, - неуверенно добавил он, еще не полностью разобравшись в том, огорчен Гикет или нет.

Гикет повел себя очень хорошо, что выражалось в незамедлительном уходе вместе с Амиклом. Уходя, Гикет бросил:

 Деньги я оставил на столе...

 Спасибо, я заметил, - открывая дверь подъезда, поблагодарил Подмастерье, уже не сожалея о том, что забыл предупредить их, сколько денег следовало оставить. По край­ней мере, сумма не должна была быть мень­ше и без того сниженной ставки Аколазии.

Едва успев прикрыть дверь и не дойдя еще до стола, чтобы взять деньги, Подмас­терье услышал негромкий стук. Оказавшись между деньгами и необходимостью открыть дверь, а значит - "деньгами в возможности", Мохтерион без лишних раздумий избежал и затруднения буриданова осла, которое ста­вило его перед выбором - либо взять уже заработанные деньги, либо поспешить на­встречу тем, что еще предстояло заработать, и положения настоящего осла, который сперва прикарманил бы лежащие на столе деньги, а затем потянулся бы к другим. Оставалось поступить так, как поступил бы метафизический осел, то есть отдать преиму­щество идеальной возможности заполучить их, и поэтому Мохтерион, так и не дойдя до стола, повернул обратно к подъезду.

Предчувствие не обмануло его; перед ним стоял Опсим.

 Вы опоздали? — нехотя спросил Мох­терион.

 Нет. Я услышал игру на рояле и решил подождать на улице.

 И долго ждали?

 Минут сорок.

 Извините. Невозможно все рассчитать. Подождите здесь, я должен предупредить ее.

 Вы не забыли о моей просьбе?

 Нет. Не беспокойтесь.

Мохтерион зашел к Аколазии. Она стояла в узком коридоре, примыкающем к ее ком­нате, и разбавляла горячую воду, чтобы осве­житься после единоборства с Гикетом.

 Тебе досталось, да?

 Лучше не спрашивай. Пока не выдохся, не отстал.

 Помочь?

 Не надо. Сама управлюсь.

Мохтерион снял из ниши бак для белья, служащий чем-то вроде сидячей ванны, подо­двинул его к Аколазии и решил не задер­живаться с передачей команды.

 Лколазия! Поторопись, ждут.

 Кто?

 Один мальчуган. Я ж тебе говорил. Се­годня уже во второй раз пожаловал.

 Может, отложим до завтра?

 Лучше не надо, — грубовато пресек по­пытку Лколазии Мохтерион. — Быстрее, Лко­лазия! — теперь уже умоляющим тоном доба­вил он.

 Ты занесешь новую простыню?

 Нет. Обойдется. Не на простыне же он пришел полежать!

 Хоть покрывало какое-нибудь дай.

 Зачем?

 Не буду же я красоваться голой на по­стели, когда он зайдет.

 Ты права.

Мохтерион направился в залу и, увидев застланную постель, снова подивился расто­ропности Аколазии. Через минуту он поло­жил на край кровати покрывало, взятое из шкафа в комнате Аколазии. Он поспешил к Опсиму.

 Можно войти? — спросил тот.

 Нет. Скоро. Я позову.

Мохтерион вернулся к Аколазии. Она уже вытиралась. За отсутствием еще одного полотенца пришлось исполнять роль зрителя.

 Ну как, готова? — поторопил ее Мох­терион.

 Веди! — с нехорошей усмешкой велела Аколазия и скользнула на кровать еще до то­го, как Мохтерион вышел из залы.

Опсим встретил его стоя.

 Проходите, — сказал Подмастерье и по­чувствовал радость от возможности уеди­ниться, которой он был лишен вот уже тре­тий час.

Опсим быстро вышел из комнаты. Куда идти, он знал. Мохтерион наконец добрался до денег. Сумма не намного превышала ту, которую он собирался назвать. Он взял свою долю и положил отдельно заработок Лкола­зии. Можно было продолжать занятия, но какое-то неопределенное беспокойство меша­ло ему сесть за стол. Мохтерион вспомнил, что должны прийти Трифоса с Менестором, и в случае их прихода, возникала необходи­мость уступить им свою комнату, а уж если Опсим застрянет с Аколазией, чего и следо­вало ожидать, то место у стола придется за­менить местом у умывальника в прихожей, ибо пробраться к Гвальдрину через залу не представлялось возможным, а входить через отдельный вход с улицы было чревато не­удобствами: следовало переодеться, что было еще сравнительно легко выполнить, но, кроме того, он не смог бы узнать о моменте выхода Трифосы с напарником из дома.

Мохтерион думал о том, чем заняться ве­чером, учитывая варианты как перехода в залу, где был стол, так и в прихожую, где не было не только стола, но и достаточного для чтения освещения.

Внезапно скрип, щелканье задвижки и звон снимаемой цепочки, и дверь залы резко растворилась и тут же захлопнулась.

Опсим пробыл у Аколазии минут пять, а может, и меньше. В его возрасте этого време­ни вполне должно было хватить на то, чтобы покрыть не одну самку, но поспешность его ухода, а вернее бегства, заставляла предпо­ложить что-то неладное.

Недолго думая Мохтерион направился к Аколазии. Она складывала белье, и ее нето­ропливые движения и спокойное лицо явля­ли собой резкий контраст с состоянием Мох­териона, тем не менее он не поддался иску­шению подделаться под ее лад до выяснения подробностей.

 Что случилось? — встревоженно спросил

он.

 Ничего особенного! — ответила Аколазия без всякой задней мысли.

 Как ничего особенного? А с чего он вы­летел отсюда?

 Откуда мне знать? Правда, петушок он еще тот.

 Как это петушок? Ты можешь изъяс­няться понятнее?

 Петух и есть. Импотент в расцвете сил и на пороге зрелости.

 Вот черт. А деньги он оставил?

 Здесь ничего нет.

 Подонок. Может, он еще напал бы на ме ня с вопросом "За что?"

Мохтерион подумал об излишке, оста­вшемся после Гикета и Амикла, как послан­ном судьбой в возмещение убытка от Опсима даре, но устыдился своей изворотливости и решил выплатить Лколазии причитающуюся ей сумму, составившую, кстати, весь его дневной заработок.

Он выложил деньги вместе со "страховкой" на стол.

 За всех, - не без гордости за пущенный впервые в ход механизм возмещения произ­нес Мохтерион и пошел открывать дверь оче­редным гостям.

XI

Мохтерион препроводил Трифосу с Ме- нестором в свою комнату, а сам перебрался в освободившуюся и прибранную залу. Он на­деялся, что сегодня Лколазию не придется больше вызывать на принудительные работы. Она ушла к себе.

Полтора часа за столом пролетели как од­но мгновение. План на день был выполнен. Мохтерион расхаживал по зале в ожидании завершения любовного свидания Трифосы. Вскоре он услышал шаги в соседней комнате, оповещающие о последних приготовлениях к уходу.

Менестор на несколько секунд улизнул от Трифосы.

 Трифоса сказала, что у тебя новенькая, - возбужденно полюбопытствовал он.

 Не может быть. Трифоса ни за что не сказала бы этого, тем более если это правда.

Менестор помялся.

 Ты прав. Не сказала бы. И знал бы ты, как долго она не хотела говорить! Но я ее уломал. Ведь ты всегда пускал нас в край­нюю комнату, а сегодня почему-то в свою. Вот я ее и донял расспросами и выпытал с большим трудом. Не поверишь, целый час сопротивлялась. Стерва!

 Я сопротивляться не буду. Заходи когда хочешь, да уж лучше скажи Трифосе, чтоб не беспокоилась. Ей конкуренцию не соста­вят.

 Я в этом уверен. Но отведать новенькую не прочь.

 Милости просим.

 Так я зайду на днях, и скорее всего не один. Можно?

 Не "можно", а даже "должно".

Соблюдая меры предосторожности, от ко­торых воображение соседей воспалялось не меньше, если не больше, чем в случае их не­соблюдения, и разумно повинуясь инстинкту, Мохтерион выпустил Трифосу через дверь, ведущую во двор, а затем на параллельную улицу, Менестора же - через подъезд.

Включив свет у себя в комнате, Мохтери­он увидел на пианино купюру, цвет и размер которой еще издали возвещали, что день бли­зится к концу с малым, но тем не менее, не­заменимым успехом для хозяина заведения.

XII

Аколазия потеряла за день немало сил, но зато едва не дотянула до полумесячной зар­платы квалифицированного инженера, и если не всякий инженер позавидовал бы ей, то вряд ли можно было усомниться в реакции тех, кому нечего было воровать, хоть таких насчитывалось и немного, или кому не дово­дилось что-либо строить, как ни много их развелось.

Когда Мохтерион зашел вечером к Аколазии, она резала арбуз и отделяла от кусков семечки. Гвальдрин расправлялся с фрукта­ми, лежащими на большой, почти закрыва­ющей сиденье придвинутого к кровати стула тарелке.

Лколазия предложила принять участие в поглощении южных яств, от чего Мохтерион деликатно отказался. Ему было приятно смо­треть на изобилие, столь не свойственное его дому, но и только.

До сих пор Аколазия никогда не упоми­нала отца Гвальдрина, хотя один раз оброни­ла, что была замужем дважды и ребенок но­сит фамилию второго мужа. Мохтерион не придал ее словам значения и не пытался вы­звать ее на более откровенный и подробный разговор. Он не ощущал в себе большого же­лания узнать о ее прошлом или расспросить о том, как она собирается жить в будущем. Ее прошлое и ее будущее блекли перед на­стоящим, частью которого он оказался наме­ренно, со всею сознательностью, на которую способен человек.

Более того, ее прошлое и ее будущее сомкнулись в ее, да и не только ее, настоящем и питались им. От этого насто­ящего зависело не столько будущее, которое в любом случае оказалось бы замаранным надеждами и потому ложно отражающим на­стоящее, но и прошлое, обрекавшееся им на постоянное переоформление, в процессе кото­рого из только своего забывающегося прош­лого оно могло превратиться в надежное и единственное убежище, способное функцио­нировать всю оставшуюся жизнь.

Несмотря на то, что интерес к прошлому Аколазии не имел болезненного, задевающего за живое характера, Подмастерье полагал, что неплохо было бы избавиться от него, не откладывая дела в долгий ящик.

XIII

Он переждал, видимо, ужин неукомплек­тованной семьи и занял свое лекторское мес­то у спинки железной кровати. Аколазия не стала дожидаться, пока Гвальдрин кончит есть, и легла на кровать. Вначале Мохтерион пытался ненавязчиво подвести ее к рассказу о себе, но вскоре убедился, что в этом нет не­обходимости. Быть может, она сама уже ожидала удобного случая, чтобы сделать по­сильную попытку иного сближения с ним, которое могло состояться лишь по ее доброй воле и не слишком много выигрывало от то­го, что уже произошло между ними. Акола­зия рассказывала медленно, будто не хотела упустить ни одну деталь.

Мохтерион не жа­ловался на свое умение слушать, но более важное для него событие произошло раньше, чем это умение заработало в полную силу. А случилось всего-навсего то, что ему показа­лось, будто Аколазия своим расположением к нему хочет выразить на доступном ей языке то, ради чего они копошатся, ради чего ста­раются, ради чего блуждают, и это, и многое, многое другое, - ради чего они вместе. А ведь в жизни приходилось принимать во вни­мание все, кроме этого. То, - ради чего, - как будто и не существовало в ней.

- С будущим отцом Гвальдрина я ходила в один детский сад и в одну школу, - нето­ропливо рассказывала Аколазия. - Мы знали друг друга с детства, так как жили по сосед­ству. Он старше меня на два года. Как толь­ко я окончила школу, мы поженились; к это­му все шло примерно с восьмого класса. Мы прожили с полгода и его забрали в армию. Когда он служил, мы переписывались; деть­ми были, и так хотелось радовать друг друга, дожидаться писем, и понимали мы все так, как могут понимать только дети, пока однаж­ды не проснутся взрослыми.

Когда он прие­хал, Гвальдрин был самостоятельным полу­торагодовалым мужчиной. Мы очень быстро договорились обо всем. То, что и его, и мои родители были против нашего брака, убе­регало нас от лишних ссор. Их недобрый сговор и близорукость обостряли нужду друг в друге и усиливали тягу друг к другу. Пла­ны на продолжение образования были сорва­ны, а он после службы не очень-то и стре­мился, да и вряд ли бы потянул учебу. Мы собирались работать, но я так и не собра­лась.

В первые месяцы нашей жизни, когда я еще училась в школе, о работе не думалось. Потом, когда я забеременела, я как-то пыта­лась найти какую-нибудь легкую работу, но не смогла; с животом никто не хотел брать. А муж начал работать на заводе, но с каж­дым днем жить нам становилось все тяжелее. Мы снимали квартиру, ребенок рос. Родите­ли мало чем могли помочь, еще меньше - хо­тели этого, но мы держались крепко. Серьез­ных разногласий между нами не возникало.

Сейчас он в тюрьме и вряд ли когда-ни­будь мы снова сойдемся. А ведь совсем не­давно нам казалось, что наше будущее будет таким же, как и прошлое - мы также будем думать друг о друге, ожидать друг друга, всегда будем вместе. Теперь вот может прой­ти неделя, а то и месяц, а я о нем и не вспомню. Сейчас мне кажется, что мы никог­да и не любили друг друга. Мы привыкли видеть друг друга, вместе нам было хорошо, мы считались друг с другом, к чему же еще любовь? Мы обходились и без нее. Когда все рухнуло, ее отсутствие помогло нам разде­лить бремя тягот.

Попался он, вернее, мы с ним, на заготов­ке наркотиков. Я не интересовалась, что у него за друзья, вместе с которыми он исчезал из дома на два, иногда на три дня, почти всегда в выходные. Возвращался поздно ночью с мешками мака, из которого мы вари­ли зелье. Ох, и противная же это работенка! А каково было мириться с тем, что перекуп­щики еще и зарабатывали на нас, и сколько! Это продолжалось недолго, около двух меся­цев. Наши дела несколько поправились, но разве стоило это тех бед, которые вскоре об­рушились на мою голову?

Дружки что-то не поделили, и кто-то из них выдал остальных. Когда его взяли, мне все казалось, что до суда еще очень далеко. Сама не знаю, откуда возникло такое ощуще­ние. Его осудили вместе с другими очень ско­ро, и, как ни странно, я вздохнула с облегче­нием, ведь со дня его ареста угроза нависла и надо мной - я же была их соучастницей. Всю вину мой муж взял на себя, выгоражи­вал меня как мог. По совету адвоката мы придерживались одной придуманной им вер­сии.

Как-то моя мать, во время ссоры выпа­лила, что моего сопляка (так она называла моего мужа) надоумили поступить так в ми­лиции. Может, это и действительно было так, но в то время страх за Гвальдрина остав­лял мне не много сил и времени, чтобы рас­каиваться в вынужденной лжи и непривлече­ния к ответственности. Единственное, о чем я сейчас сожалею, так это то, что я в то время получала какое-то неописуемое удовольствие, во всем слушаясь взрослых, которые часто невозмутимо и рассудительно объясняли мне необходимость именно такого, а не иного поведения.

Много ли понадобилось мне для того, чтобы переиначить себя? Еще до суда я — сначала с испугом, а дальше даже с любо­пытством — видела, что случившееся и проис­ходящее меня почти не касается. Нам помог­ли развестись. Я не могу объяснить, почему я покорно согласилась. Неужели вся недол­гая жизнь с мужем успела настолько обесцве­титься? Нет, я относилась к нему по-преж­нему, хотя и понимала, что времена для ожи­дания чего-то неизведанного, чего-то недости­жимо сладостного уже прошли.

XIV

Так я снова оказалась дома, и отношения с родителями, и прежде не отличающиеся особой привязанностью и нежностью, посте­пенно превратили мою жизнь в ад. Мать хва­тило очень ненадолго. Ее можно понять; пер­спектива разделять в течение нескольких лет мои заботы никак ее не прельщала, и очень скоро наступило время, когда каждому часу, проведенному без криков и взаимных оскор­блений, я радовалась как празднику, кото­рый отравляла лишь мысль, что наступление следующего будет подготовлено опустоши­тельным взрывом всего добытого им спокой­ствия. Отец во время наших скандалов запи­рался у себя в кабинете и включал на всю мощь радио.

Настало время, когда все мои мысли со­средоточивались на одном — уйти из дома. Не будь я такой беспомощной, с малолетним ребенком на руках, я бы ни секунды там не осталась, пока же мне не из чего было выбирать — только терпеть. И я терпела.

Месяца через три, неожиданно для себя, я почувствовала, что отношение матери ко мне изменилось, но это длилось очень недол­го, а дальше все пошло как и прежде, разве что уносило меньше сил — мы как-то свык­лись с жившим в нас и выплескиваемым друг на друга горем.

Раз я случайно подслушала, как отец упрашивал маму быть со мной помягче. Ока­зывается его сотрудник растолковал ему мои права на жилую площадь. А ведь мать за­просто могла довести меня до требования разделить квартиру, но я об этом и думать не смела. Нетрудно представить реакцию роди­телей на такое требование! Вот ведь как все просто. Квартира была их единственным до­стоянием, ради которого они всю жизнь тру­дились, и в том, что мы с сестрой рано или поздно выйдем замуж, была их единственная надежда хоть в старости пожить по-чело­вечески, как они это понимали. Я не имела ничего против и ждала только своего часа, чтобы уйти из дома. Такая возможность под­вернулась через несколько месяцев.

Одна моя подружка несколько месяцев промышляла в здешних краях, и все мы, знавшие ее, только рты разевали, когда она рассказывала о своих приключениях. Не знаю, много ли было правды в ее историях, но все мы видели, что одета она лучше нас, угощает в барах она нас, а не мы ее, и никто не поверил бы, что она тут у вас голодала, а французские духи, которыми она облива­лась, для большинства из нас были сказочно­неизвестными. А видя это не хотелось уже сомневаться и в остальном.

Она меня по­стоянно упрашивала поехать вместе с ней, но я все не решалась; да и Гвальдрин был слиш­ком мал. Но раз одним летним днем я собра­лась, взяла с собой Гвальдрина и оказалась вместе с Хоглой здесь. Она днем отсыпалась, а вечером выхо­дила на "варианты", чаще всего заканчива­ющиеся под утро. Ко времени моего приезда она прошла уже большую школу, и о ее местонахождении, кроме ее двоих-троих уже перешагнувших за сорок "мужиков", как она их называла, никто не знал.

Когда я ехала, то думала, что с первого же часа начну работать, но по приезде оказа­лось, что это не так-то просто. Я поняла, что мои планы и надежды были плодом скорее ребячества, чем настоящей нужды. Не менее ясно я почувствовала и то, что мне не так легко будет переломить себя. Но разве я мог­ла забыть, что возвращаться домой мне нель­зя? Ужас, охватывавший меня при этой мыс­ли, пересиливал плаксивость. Хогла устро­ила мне несколько встреч, во время которых присматривала за Гвальдрином.

На еду хва­тало, но дальше дело не шло. Хогла как-то шутя сказала, что подкидывать мужичков легче, чем занимать Гвальдрина. После этого я все боялась, что наступит момент, когда она то же самое скажет всерьез. Ведь это была правда. Вскоре я поймала себя на мыс­ли, что неплохо бы съездить домой и как- нибудь уговорить маму оставить ребенка у себя, хотя бы на месяц, чтобы за это время я смогла освоиться, а затем забрать его к себе, чтобы больше уже не беспокоить родителей.

XV

Все получилось проще. В один прекрас­ный день, когда Хогла завалилась спать, я вышла из дома с Гвальдрином, чтобы погу­лять в центре города. С заходами в магазины и закусочные это занимало чуть ли не пол­дня, и занимало бы еще больше, если бы я не была с ребенком. Когда мы вышли из какого-то магазина, передо мной вырос моло­дой парень. На лице его играла стесни­тельная улыбка. Не знаю почему, но взгля­нув на него я подумала: "Все ясно. Будет набиваться в мужья." И вскоре так оно и случилось. Манаил пригласил нас на моро­женое, а через пару дней я уже перезнако­милась со всей его родней.

Манаил был единственным сыном, и не прошло еще года, как он похоронил отца. Он был младше меня на год. Жил с матерью в собственном доме, но после смерти кормиль­ца сын с матерью вынуждены были умерить свои потребности. Его мать была уже старой женщиной, а после смерти мужа совсем сда­ла. Она не знала, что у меня ребенок и узна­ла о его существовании даже не сразу после того, как мы расписались, а много позже. До сих пор я слышу ее глухой и злой голос, каким он становился во время перебранок с сыном: "Чей это ребенок? Чей?! Чей??"

Этот новый ад еще не накалился до пре­дела, как мы поехали к моим родителям, удивлению которых не было предела. После того, как они узнали, что в жилплощади мой муж не только не нуждается, но и свою не знает куда девать, для их полного разору­жения оказалось достаточно постирушки, устроенной моим "лягушонком" чуть ли не в первый же день нашего приезда. Он, может и намеренно, из соображений нового едине­ния и практичности, постирал и нижнее белье моих родителей. Когда мама укориз­ненно сказала ему: "Что же это ты наделал?" - он смутился, но быстро нашелся: "Я ду­мал, что это трусы Лколазии." И хоть бы он шутил!

На третий или четвертый день, несмотря на то, что до конца медового месяца было еще далеко, стало ясно, что нам не хватит и всей жизни, чтобы почувствовать себя свои­ми в доме родителей. Несмотря на безнадеж­ность вырисовывающейся картины нашего будущего, ужас, от которого мурашки долж­ны были бы бегать по спине, я переживала ровно столько, сколько требовалось, чтобы обдумать свой следующий шаг.

Мы вернулись в дом мужа, и я не тешила себя надеждой, что мы обрели спасение. Ма­наил неплохой парень, но не способен, отчас­ти из-за травмы, полученной на военной службе, работать. Раньше меня удивляло, что можно не работать и быть хорошим чело­веком, но жизнь меня быстро научила, и с тех пор я удивляюсь, что можно работать и при этом еще быть хорошим человеком. У нас же все шиворот-навыворот.

Короче, о том, чтобы муж содержал семью, не могло быть и речи. Он не смог бы даже снять для нас квартиру. Жить у него дома было выше моих сил. Кроме того, я начала чувствовать себя виноватой перед его матерью. Перед собственной я еще могла отстаивать свои права, но - перед ней?.. Кроме совершенно трогательной картины нашей беспомощности, я получила его доброту, полнейшую кро­тость, штамп в паспорте о замужестве и, на­конец, единственный выход самой оказаться в "первых рядах борцов" за существование.

XVI

Хогла хотела отпраздновать новый пово­рот в моей жизни. "Быстро же ты образу - милась!" - сказала она мне. "И прописка не помешает, и бородатый страж (это она про Манаила) при случае". Я прямо сказала Хогле, что не собираюсь висеть у нее на шее. Она обещала помочь.

Мы переехали в пригород. Денег мой со­житель мне не давал, но кое-какие расходы оплачивал, и я не голодала. Вспоминать осо­бенно нечего. Потом он передал меня одному вдовцу со взрослой дочерью. Вдовец меня жалел, и когда застал раз меня за подме­танием, в то время, как дочь смотрела теле­визор, наорал на нее. В тот же день я от него ушла. Меня позвала к себе Апфия, с которой я познакомилась в кафе. Несколько раз мы с ней встречались в садиках, куда водили гу­лять наших ребятишек; ее сыну столько же лет, сколько моему, и это как-то сблизило нас.

Она живет с матерью. Раз или два в не­делю к ней приходит отец ребенка; он хоро­шо зарабатывает, и, в общем, Апфия живет безбедно, нередко даже позволяя себе рос­кошь поскучать. Может, ее скука и послужи­ла поводом для моего переселения к ней, ко­нечно на время, а уж от нее к тебе. Она жи­вет неподалеку отсюда, и я еще не перенесла все свои вещи. На следующий день после то­го, как я попала к тебе, я сказала ей, что на­шла себе квартиру, и попросила присмотреть за моими вещами. На этом мы и расстались.

 Она знает твой адрес? - спросил Мох­терион.

 Нет, она знает лишь место, да и то при­близительно.

 Да, невеселая история у тебя полу­чается. А о будущем ты думаешь?

 Нет. Мне хватает настоящего.

 Связи с родителями поддерживаешь?

 Изредка я даю им знать о себе, да и ма­ма иногда балует меня письмами.

 Это совсем неплохо. Ты единственная дочь?

 Нет. Я же говорила, у меня сестра. Она младше меня, но замуж вышла раньше.

 И как сложилась ее жизнь?

 Лучше, чем у меня, хотя я ей и не зави­дую.

 Дети у нее есть?

 Да, один мальчик, как и у меня.

 А муж молодой?

 Да.

 Она знает о твоих заботах?

 В общих чертах. Ей своих хватает.

 Как же быть? - скорее себе, чем Акола­зии задал вопрос Мохтерион.

Аколазия поняла это и промолчала. Мохтерион почувствовал, что больше всего ему сейчас нужно остаться одному.

 Ты обжилась в своей комнате? - по инерции спросил он.

- Я здесь с самого начала не чувствовала себя плохо. Да и пока, к счастью, все идет хорошо.

 Пока! И к счастью ли? Пора нам начать подготовку к завтрашнему дню, - и, попрощавшись, Подмастерье медленно, и с поник­шей головой направился в свою комнату.