Дочери Лота и бездарный Подмастерье ЧАСТЬ 1

I

Неделя обещала быть перенасыщенной. Подмастерье вынужден был прервать уже утреннюю молитву, чтобы открыть дверь Элие, по семейным обстоятельствам решившему предпослать рабочему дню утреннюю разминку. Он сообщил, что следом за ним придет Демокед, его двоюродный брат.

Основной проблемой было состояние Аколазии и ее способность принимать людей. Пер­вое, о чем спросил Мохтерион, когда увидел ее заспанное лицо, состояло именно в выяснении этого вопроса. Получив удовлетворительный ответ относительно ее готовности, Мохтерион поспешил к гостю, который рылся в его книжном шкафу. Начавшийся разговор вскоре перешел на ставшую традиционной для собеседников тему. Элия и не думал изменять Томасу Манну, а Мохте рион, ради разнообразия и чтобы поддержать накал спора, "держал сторону" Фолкнера.

Что ни говори, - твердил Элия, - по интеллектуальному уровню больших романов с ним не может сравниться ни один писатель не только нынешнего, но и прошлых веков. При всем том, что его интеллектуализм преобладает и будто бы хочет подавить своей мощью и глубиной, этого не происходит потому, что мысль читателя не перенапрягается, а упражняется и крепнет по мере развертывания содержания. После первого прочтения она уже не та, что была до него. Удо вольствие, которое я получал, когда читал "Доктора Фаустуса" с третьего по пятый раз, все нарастало, и я могу сравнить его лишь с удовольствием, полученным при перечиты вании "Волшебной горы" со второго по чет вертый раз. Но ведь оно будет повторяться! Оно не может не повториться! Я очень люблю Пруста, но его художественная изысканность не соблазняет меня перечитать его еще раз. Зрение утомляется, чувства притупляются, и образ красоты, способный воскресить их, сводится к обращению к памяти и оживлению полученных когда-то и пережитых тогда же впечатлений.

Дорогой Элия, - поддерживал "разгон" своего приятеля перед любовным свиданием Подмастерье, напоминающий себе время от времени о том, что сразу же после того, как тот окунется в прохладные земные глубины любви следует завершить молитву, то есть доиграть каватину, - я не могу с тобой полностью согласиться. Твоя ценностная ориентация мне понятна, но без некоторых уточнений я не могу ее принять. Я не любитель смешения разных уровней познания и изображения, пусть даже подобное смешение источает самое гармонию в ее высшем смысле. Писатель является писателем прежде всего потому, что свои познавательные и изобразительные, или, проще говоря, художественные задачи он решает на уровне мышления образами, причем мне ближе те писатели, которые подчиняют мышление повествованию, а не рассуждению. Философия же зиждется на мышлении понятиями, которые добываются отвлечением от художественных образов, но не только, да и не столько от них одних. Все смешалось в этом веке. Философы писательствуют, писатели философству­ют, но это не от хорошей жизни. Я думаю, основная причина этого заключается в том, что взгляд на полноценное образование под гнетом знаний, накопленных в гуманитарных и естественнонаучных дисциплинах, а также жизненных обстоятельств и ускорения жизни сильно упростился, и в той же мере исказился, добавил бы я. Теперь как никогда ясно, что подлинное образование - роскошь и не может идти ни на какой компромисс с жизненными целями и естественными потребностями. Надо удвоить время на получение образования и учетверить напряжение при учебе. Гуманитарные и естественнонаучные дисциплины должны составлять одно целое.

Возьми того же "Доктора Фаустуса". О качестве гуманитарного образования автора, про - явленном в нем, мне неудобно говорить из-за недостаточности собственного, аналитичность не может не быть обязанной хорошей выучке у естествознания, а познания в музыке вместе со всем остальным заставляют вспомнить древнегреческий канон образования. Но все же хорошо было бы, если бы философской всегда была лишь философия.

II

Не мог бы ты порассуждать о том, что сближает философию и литературу?

По существу, я уже высказался на этот счет, когда говорил об их различии. Проще всего сопоставить их по тем главным вопросам, на которые они отвечают. Основной вопрос главной философской дисциплины, метафизики, единственно которую можно отождествлять с самой философией, состоит в том, что из себя представляет действительность. Жизнь также подразумевается в этой действительности, но она лишь ее часть, которая, кстати, больше своего целого для подавляющего большинства людей. Если сконструировать основной вопрос литературы, и вообще допустить его наличие аналогично основному вопросу философии, получим следующее: что есть жизнь как таковая, жизнь как жизнь?

Но для чего ставить эти вопросы? Вернее, для чего отвечать на них, заведомо имея собственный ответ и зная о возможности множества других?

Ты бы просто поставил вопрос: для чего нужна философия или литература?

Я не совсем это имел в виду.

Это неважно. Суть твоих вопросов затрагивает именно эту сторону. Скажем, на ин­дивидуальном уровне созидания все решается довольно бесхитростно: плоды философии или литературы нужны прежде всего их создателям, как наиболее соответствующее выражение их духовного или жизненного опыта. "Дон Кихот" или "Этика" были бы на писаны и в том случае, если бы в мире не нашлось ни одного читателя. Что касается стороны, так сказать, общественного потребления, то тут найти удовлетворительный во всех отношениях ответ сложнее. Ясно, что ознакомление с лучшими образцами национальной литературы и их изучение в принципе должны служить приобретению и освоению того опыта, который помогает лучше ориентироваться в действительности и преодолевать ее при неизбежных падениях и потрясениях.

Разве произведения других литератур не могут играть ту же роль?

Могут. И часто делают это лучше отечественных, если отражают более развитые челове­ческие отношения либо более разносторонние познания или переживания.

Но существует еще и всякого рода развлекательная литература...

Лучше не перегружать ею нашу беседу. Хватит с нее того, что она имеет многочислен­ных потребителей.

Так все-таки, к чему литература? Давай-ка я сам отвечу на этот вопрос. Она доставляет мне удовольствие, и этого, думаю, вполне хватает для ее самодостаточности.

Ничего не имею против. Но все сводить к этому нелепо. Хотя я мог бы раскрутить твое мнение по-своему. То, что доставляет удовольствие, не может не запоминаться; то, что запоминается, не может не влиять; и наконец, то, что способно влиять, не может в подходящем случае не помогать, или же, если тебе угодно, не порождать новое удовольствие. Большего требовать от литературы было бы неразумно.

Как же быть с философией? Пустим ее по тому же кругу, что и литературу?

И да, и нет. Но "нет" - существеннее. Философия питается неудовлетворенностью и извергает ее, хотя то, как это удается некоторым, не может не доставлять удовольствия.

III

Почему у большинства народов, населяющих землю, нет того, что называется собственно философией, тогда как свою литературу и своих национальных героев имеют даже самые примитивные из них? А вот еще факт: при неимении своей сколько-нибудь развитой философии, - ибо от религиозно-нравственных исканий, и то засверкавших после подвигов беллетристов, до подлинной философии во всем ее разнообразии - очень длинный путь, - русские имеют первоклассную литературу.

Да, но и Гоголь, и Толстой, и Достоевский немало философствуют на страницах своих произведений.

Верно. Но, мягко говоря, эти страницы не самые впечатляющие в них, и я не хочу углубляться в эту тему.

Потребность запечатления опыта на более общем, по сравнению с уровнем общности ли­тературы, уровне, то есть потребность в философии проявляется у представителей тех народов, опыт которых имеет не только национальное, но и наднациональное, общемировое значение. Тут невозможно себя обманывать. Отдельные философствующие представители народов — спутников цивилизации, но не ее носителей — обречены на примыкание к той или иной чужой традиции. Именно это отрицательное условие плодотворно влияло на великих русских писателей.

Своеобразие национального духа тут поистине ослепительно. То, что русские в середине девятнадцатого века плелись в хвосте цивилизации, может отрицать только самодур. Частично это компенсировалось верой в особый путь России и в ее особое предназначение, что отчасти оказалось верным, но не без самокровопускания и огромных жертв. При таком положении дел русский писатель был вынужден замахиваться на неизмеримо большее, чем могла вместить в себя литература, и даже жизнь, и это отчаянное преодоление границ принесло свои неожиданные, хотя и страстно желаемые, плоды.

Не все цивилизованные народы имеют философию, но среди имеющих ее нецивилизо­ванных нет. С сожалением приходится констатировать, что русская философия вряд ли появится очень скоро. Пока не уйдут друг за другом хотя бы три поколения, представители которых не смогут припомнить под конец жизни хотя бы один случай, когда им недоставало картошечки, водочки и селедочки, если при этом русские хоть ненамного увеличат время на то, чтобы думать, хотя бы за счет времени, уходящего на чтение, то есть, — тут я позволю себе пропустить промежуточные звенья в суждении, которые без труда при желании можно будет восстановить, — пока проституция в России не освободится от своих уродливых и первобытных форм, основанных на натуральном обмене, и не займет подобающего ей места в обществе, пока профессия проститутки не будет всеми уважаемой и поощряемой, хотя бы как труд уборщицы, а значит, пока не будет создана разветвленная сеть профсоюзов проституток, объединившихся в них для сохранения и сбережения их индивидуальных качеств и способностей, пока социалистические соревнования среди тружениц других профессий не будут устраиваться по образцу соревнований среди проституток, русской философии не быть, и вместо нее будут торжествовать либо ублюдочные перепевы, либо слащаво-патриотические напевы с ложно христианскими припевами, либо импортированные немузыкальные шумы, оглушающие и ослепляющие всех без разбора.

IV

Но, чем дальше, тем больше Россия цепляется за свою самобытность и утверждается в ней. Да если она и в лучшие для себя времена обходилась без философии — ибо Достоевский каждые три года выдавал по роману, создание даже одного из которых не под силу иной из литератур за все ее существование, — вряд ли она заметит ее отсутствие в будущем.

Достоевского на все и на всех не хватит. Впрочем, кажется, я ответил на поставленные вопросы не очень убедительно. Мне мешала мысль, что Аколазия вот-вот зайдет и прервет меня. Пойду-ка посмотрю почему она запаздывает.

Мохтерион был раздосадован тем, что не услышал ее шагов, когда она подошла к двери в его комнату. Услышав разговор, она передумала входить и вернулась к себе. Не теряя ни секунды, Мохтерион втолкнул Элию в залу и бросился к своему рабочему столу, на ходу извинив себя за то, что не доиграл молитву.

Элия вышел из залы очень скоро. Ясно было, что болтовня сократила время любви. Но внешне это никак на нем не отразилось. Он зашел к Мохтериону и перед уходом попросил разрешения выкурить в его комнате одну сигарету.

Да, с ознакомлением со всем Фолкнером мы запаздываем, — заметил Элия, потянув за уже отброшенную ниточку разговора.

Садись за оригиналы, — улыбаясь, но всерьез заметил Мохтерион.

Поздно, — огорчился Элия и привстал. — На днях я зайду с Мойрой.

Смирившись с тем, что запах табака не выветрится до вечера, и поэтому даже не проветрив основательно комнаты, Мохтерион еще раз изменил своим обычаям и не поспешил к Аколазии за деньгами немедля.

Отсиживать долго не пришлось и в этот раз. Пришел Демокед, двоюродный брат Элии, и почти вслед за ним приятель Мохтериона Керкоп, которого он успел познакомить с Демокедом.

Подмастерье злился на себя за то, что не был психологически готов к такому столпо­творению, хотя его можно было ожидать. Он уже счел бы везением, если бы на вечер при­шлось перенести не больше половины отведенного на занятия времени.

Хотя Керкоп был не из тех людей, кто не понял бы проблем Мохтериона, ему очень не хотелось оставлять его одного. Керкоп переживал необычное время в своей жизни. Будучи химиком по образованию, он перепробовал множество профессий и, существуя на средства от репетиторства, оставляющего много свободного времени, увлекся топологией и, отдавая ей много сил, подавал пример заинтересованности и увлеченности позевывающим студентам математического факультета, годившимся ему в сыновья либо в дочери.

Эти занятия не сулили Керкопу никаких практических выгод и проводились ради них самих, ради радости, доставляемой ими. Мохтерион и не пытался скрыть свой восторг в связи с этим фактом, совершенно не вписывающимся в разделяемую им с Керкопом действительность, и как мог поддерживал его. Пусть и ценой очень большой жертвы, но он не мог отказать ему в том, чтобы прослушать некоторые его выкладки, касающиеся механизма возникновения новых топологических проблем.

Они разместились в зале, и Керкоп с воодушевлением заговорил о главном увлечении свой жизни. Мохтерион изредка переспрашивал его, не желая скрывать пробелы своего изучения в университете курса топологии. Незаметно прошел почти час. Вышедший от Аколазии Демокед, послушав несколько секунд Керкопа, поостерегся вступать в разговор, чтобы не помешать.

Но Керкоп в своем воодушевлении не забыл и о цели визита. Прервавшись буквально на полуслове, он мгновенно переориентировался, сообразуясь с изменившимся положением.

Мохтерион, - заявил он, - если я и дольше буду сидеть здесь, это будет мешать мне, - и он посмотрел в сторону двери, ведущей в комнату Аколазии.

Аколазия просила передать, что будет готова через минуту, - обрадовался возможности присоединиться к разговору Демокед.

Не дожидаясь Аколазии, Мохтерион и Демокед оставили Керкопа в зале и перешли в рабочую комнату Мохтериона.

V

Демокед был младше Мохтериона лет на пять. Их познакомил Элия, когда Демокеду понадобилась недели на три квартира в связи с приездом к нему властительницы его дум, обворожительной и недосягаемо-женственной Оливемы. Она была уже сформировавшейся женщиной, старше Демокеда, тогда как он только вступал в жизнь. Они проводили в его доме незабываемые и безвозвратные дни и понимали это. Демокед с самого раннего утра уходил, чтобы раздобыть деньги, и возвращался вечером полностью измотанный, и так всю неделю, без выходных. Накопившаяся за целый день ярость Оливемы каким-то образом передавалась ему и преобразовывалась в силу, которой должно было хватить и хватало на совместное времяпрепровождение, причем такое, какого они ожидали целый день, и так, будто этого ожидания и не было.

Мохтерион никогда раньше не наблюдал столь неудержимого стремления друг к другу и даже не предполагал, что это достоинство. И Оливема и Демокед понимали, что обсто­ятельства жизни, которые были сильнее их и против которых они даже не пытались бороться, не позволят им не то что продлить, но, быть может, и повторить в неопределенном будущем ни с чем не сравнимую радость быть вместе и поэтому, как бы мстя судьбе за ее мертвящую справедливость, отдавали друг другу столько тепла и страсти, которых без каких-либо скидок хватило бы на всю жизнь. Но праздник кончился, Оливема уехала к себе, они же помнили о нем и много лет спустя напоминали друг другу как о чуде, за которое без устали благодарили Бога.

За Демокедом должны были заехать, и действительно не успел он договориться с Мохте- рионом о времени, когда ему можно прийти со своей девушкой, за чем, собственно, и пришел, как послышался сигнал машины. Демокед поблагодарил Мохтериона и распрощался.

Керкоп пробыл с Аколазией не долго. Он торопился, но начатую беседу приятели все же завершили. Вскоре за ним вышла из дома и Аколазия с Гвальдрином, задержавшаяся из-за наплыва с утра клиентов. У Мохтериона не было повода для недовольства, но для "полного счастья" понадобилось отка заться от дневной прогулки, чтобы наверстать упущенное утром время. Когда он к трем часам дня выполнил чуть меньше половины своей нормы, ему полегчало; стало ясно, что засиживаться допоздна не придется.

В четвертом часу, когда его почти никогда не бывало дома, в дверь постучали. Пожаловал Ромео, навязавший ему Аколазию неделю назад; Мохтерион ни разу не вспомнил о нем за все это время. Ромео и на этот раз был не особенно в веселом расположении духа, но безнадежности, написанной на его лице в прошлый раз, уже не было.

Мохтерион сразу решил про себя, что, если выгнать его не удастся, он заставит Аколазию лечь с ним и расплатиться за него, в надежде, что увидит его еще раз не раньше, чем через неделю. Затягивать с ним объяснения и пытаться воспрепятствовать ему значило потратиться во всех отношениях значительно больше.

Как поживаешь, Мохтерион? - попытался улыбнуться и изобразить благорасположение к хозяину Ромео.

Мохтериону показалось, что волновавший его вопрос уже решен, и не в его пользу.

Спасибо, дорогой. Как твои дела? Как с работой?

Мои - плохо. С работой покончено. Собираюсь вот уехать на заработки, ты ведь знаешь меня, без денег мне жизни нет.

И далеко ты собрался?

Далеко. Перед отъездом решил вот заглянуть к тебе.

Мохтерион постарался не выдать свою радость.

Ты не один?

Нет, один...

Главная тема не замедлила последовать.

Как поживает та девушка? Как ее там зовут... Не могу вспомнить.

Которая?

Ну как же! Та, которая была с маленьким мальчиком.

А, Аколазия. Я сразу и не сообразил, ты стольких сюда приводил, - улыбнулся Мохте­рион, похлопывая Ромео по плечу.

Она здесь?

Нет.

Как, ты ее выгнал?

Вовсе нет. Она заходит и иногда остается на ночь.

Раз вступив на путь правды, Подмастерье старался не сворачивать с него, так как не лю­бил лгать, независимо от обстоятельств.

А когда она будет?

Не знаю. Может быть, и сегодня, может, - на днях.

Жаль.

Расскажи-ка мне лучше о твоих планах. Надолго собираешься уезжать?

Как придется. А обо мне она не спрашивала?

Надо бы пожелать тебе удачи. Нет, не припомню. А разве вы не договаривались встре - титься?

Нет.

Что так?

Не до того было.

Не беда, скажи мне, что тебе надо, если я ее увижу, обязательно передам.

Ромео задумался. Мохтерион имел основание рассчитывать, что никакого определенного ответа не последует, так как Ромео, по его представлениям, не принадлежал к тем людям, которых внутренняя целеустремленность побуждала задумывать что-либо наперед. Может, по этой, а может, и по любой другой причине, ответ Ромео оправдал ожидания Мохтериона. Немного поколебавшись, Ромео вынес себе оправдательный приговор.

Нет. Обойдусь. Я постараюсь встретиться с ней в городе.

Мохтерион облегченно вздохнул, с трудом подавляя переполнявшую его радость, почти восторг.

До прихода Аколазии оставалось еще порядочно времени, и Мохтерион не опасался, что она может столкнуться с Ромео. Но если бы такая несправедливость все же произошла, ему оставалось бы только подыграть ей, не противясь и не беспокоясь о последствиях.

Ромео скоро ушел, даже не попытавшись дождаться Аколазии, и выглядел при этом, как показалось Мохтериону, чуточку бодрее, как и подобало передохнувшему человеку, одарив­шему отдыхом и не расположенного к себе собеседника, так и не сказавшего ему о своем сокровенном желании получить причитающееся ему за прошлый визит.

VII

Окрыленный тем, что удалось спровадить Ромео столь безболезненно, Мохтерион с удво­енной энергией продолжил занятия. К приходу Аколазии ему оставалось позаниматься примерно еще час, то есть жертва, принесенная им, оказалась не напрасной. Он сообщил ей о визите Ромео и полушутя предупредил, что, если она питает к нему нежные чувства, лучше проявлять их вне дома, — хотя бы в его машине. Аколазия обещала последовать совету своего опекуна и, уложив спать Гвальдрина, принялась за чтение.

Приближалось время визитов. Мохтерион, уже наказанный сегодня пустой тратой времени на общение с клиентами, после небольшого перерыва принялся штурмовать последний отрезок работы.

Примерно через полчаса появилась первая вечерняя ласточка, оказавшаяся и последней. Заявился Пармиск, один из ближайших друзей Мохтериона.

Пармиск увлекался астрологией, и не успел еще сказать Аколазии и двух слов, как и ее увлек идеей научно, вернее даже сверхнаучно, предсказать ей будущее. Из требовавшейся ему четверки данных год, месяц и число рождения были сообщены незамедлительно, и некоторая заминка произошла лишь с часом рождения. Мохтерион посоветовал мучительно пытавшейся вспомнить этот знаменательный час Аколазии довольствоваться для начала приблизительной цифрой, а в случае, если в полученном предсказании что-либо не будет сходиться, уточнить у матери, как выяснилось к великому сожалению, так редко вспоминавшийся час. Вряд ли совет Мохтериона устроил Аколазию полностью, но желание побыстрее утолить любопытство пересилило, и требуемая четверка данных, то есть прошлое Аколазии, была запечатлена в сознании Пармиска раньше, чем настоящее той же Аколазии попало в его объятия.

Несмотря на свою интеллигентность, Пармиск был не у дел. Он перепробовал и про­должал пробовать множество профессий. Свободное от проб время он посвящал изучению восточных культур, проявляя равный интерес к китайским гадательным книгам, индийским религиозно-мистическим текстам и японскому классическому театру. Не нанося никому никакого вреда и одновременно не принося себе никакой пользы, он, однако, принадлежал к тем немногим людям, на которых можно было положиться в трудную минуту, и поэтому Мохтерион дорожил им, стараясь не замечать его недостатки, вполне кстати терпимые.

Но Аколазии предстояло выдержать трудный экзамен, поскольку все другие, познавшие его в деле, жаловались на слишком затяжной характер его любовных схваток. Мохтерион предупредил об этом Аколазию и с чистой — насколько позволяла десятилетняя дружба с Пармиском и недельная идейная близость с Аколазией, — совестью удалился к себе.

VIII

Волнение в связи с тем, что Пармиск задерживается у Аколазии, было вызвано един­ственно опасением, что может прийти еще кто-нибудь. Но чем больше проходило времени, тем больше отсутствие дожидающихся своей очереди посетителей делало его присутствие переносимым, и когда стало ясно, что вряд ли кто-нибудь придет, Мохтерион удержался от желания поворчать на Пармиска, счастливая звезда которого позволила ему не торопясь и со вкусом насладиться оплачиваемым им удовольствием.

Но он надолго застрял у Аколазии; не оставалось сомнений — он соблазнил ее астрологическими изысканиями и увлек в неизведанные высоты. Можно было надеяться, что подобная перегрузка информацией, особенно при совпадающей с ее помыслами, не переутомит ее умственно и соответственно, не повлияет на степень ее восприятия несколько отличающегося от астрологии учения. Наконец время, пытаемое Пармиском, истощило его умственные и телесные возможности и возвестило о расторжении навязанного ему союза.

Мохтерион обрадовался, что Аколазия улыбается и выглядит вовсе не утомленной. О переносе очередной лекции можно было не думать. Без спешки доведя уборку до конца, Подмастерье примерно через час явился к Аколазии в самом приподнятом настроении, вызванном удачно прошедшим днем. Посчитавшись и с ее настроением, он ради приличия спросил, чем ее занимал Пармиск.

Да он просто волшебник! Гадает и по руке, и по картам, и по чертам лица, и по черепу, и на кофе, правда, без этого последнего мы обошлись.

И как? Он не повторялся?

Кое в чем повторялся, но все же было интересно.

Я уж думал, что он с тебя три шкуры содрал.

Больше одной не понадобилось, а после твоих буйств он показался барахтающимся на поверхности воды утенком.

А утренние не замучали?

Нет. Сегодня подобралась хорошая команда.

Стараюсь, дорогая. Но расслабляться не будем. У меня такое ощущение, что мы еще и не начинали всерьез нашу борьбу, все только пристреливаемся.

Я об этом не думаю .

И хорошо делаешь. Ты настроена на занятия?

С тобой не очень-то попробуешь отказаться.

Я мог бы перенести их на завтра.

Не надо. Я готова.

IX

Все те философы, учения которых мы рассмотрели, в той или иной мере хотели объяснить и упорядочить платные любовные отношения, и ради этого немало потрудились вместе со своими учениками. Но наступило время, когда становилось все яснее, что неимоверным усилиям мудрецов по поддержанию культа искусства любви все чаще противостоит нищета населения и своеволие, вызванное, в основном, нежеланием людей ценой своего пота получать то, использование чего с их лишениями - а они неизбежны при всяком подлинном труде - непосредственно не связано. Отчаяние мыслящих людей нарас­тало.

И вот, взрыв гнева, вызванный бессилием изменить слепой натиск природы, прорвался у тех, кто начали называть себя софистами, то есть попросту мудрецами, без какого-либо намека на любовь. Отчаяние может иметь разнородные последствия, и среди софистов про­изошел раскол. В любом движении раскол всегда происходит из-за существа дела, но чаще всего маскируется несогласием по какому-то незначительному вопросу. Страсти накалились до такого предела, что ни о какой маскировке никто уже и не помышлял. Одно крыло, составляющее большинство, твердо придерживалось правила взимать плату хо тя бы за учение о зле бесплатных сношений. Другие с горя солидаризировались с бесчинствующими, ратовали за последовательность в безумии, охватившем общество, и не только отказывались от введе­ния платы, но начали борьбу с другим крылом.

Мы не можем отдать предпочтение одному или другому течению, ибо оба стали жертвами изменившихся обстоятельств, и ни одному из них, по существу, не было никакого дела до поддержания подлинного духа проституции.

Сейчас я подробнее расскажу о наиболее известных представителях обоих лагерей софистов. Перед идейным вдохновителем первого из них, Протагором, стояла очень трудная задача - сдержать натиск голодранцев, и не помышляющих о том, чтобы расплачиваться за любовь, и одновременно не унизить, и даже возвысить достоинство тех, кто будучи в меньшинстве, все же стоял за преданность традиции и предпочитал смерть смешению с народившимися наглыми неимущими. Он нашел остроумный выход из положения, в самую тяжелую минуту обратив все свои надежды на очень неустойчивое, но все же подающее признаки жизни свойство человека - совесть. Протагор провозгласил, что человек есть мера всех вещей, а естественно, и двух родов любви, платной, поскольку она платная и бес­платной, поскольку она бесплатная. Причем, он прибег к уловке, способной удовлетворить обе стороны, а именно он выражал свою мысль о вещах как существующих, так и несуществующих. Платежеспособные граждане по идее не должны были признавать существование бесплатной любви, а неплатежеспособные - платной. Такой компромисс способен был поддержать мир, хотя и ненадолго.

Я уже говорил о том, что только из-за того, что Протагор брал деньги за свое учение, его нельзя безоговорочно причислить к платежеспособным потребителям профессиональной любви. Но он слишком хорошо понимал и выразил интересы голытьбы, чтобы считать его просто наблюдателем и выразителем их духа.

X

То, что в позиции Протагора кроется неравновесие и что в ней звучат нотки неис­кренности, вызванные оправданием существования обоих видов любви, почувствовал другой софист, также ратующий за платное обучение, Горгий, который с редкой прямотой вскрыл вытекающие из положения Протагора выводы.

Когда начинаются разговоры о равноправии разных видов любви и к ним прислуши­ваются, можно уже собирать пожитки и искать для себя новое жилье. В покидаемом месте влачат жалкое существование не разные виды любви, но тени никчемных заигрываний, проистекающих от безделья. Горгий не захотел обманываться и вынес приговор всем умножившимся разновидностям любви: ни одна из них не была объявлена существующей. Это несколько странное следствие было выведено из учения Протагора. Если для платежеспособных не существует бесплатная любовь, а для неплатежеспособных - платная, если они правы независимо друг от друга и вместе составляют все множество людей, подда­ющихся соблазнам любви, то ясно, что нет ни платной, ни бесплатной любви в некотором безусловном, или даже только преимущественном смысле.

Можно было бы воспроизвести ход мыслей Горгия прямым качественным противопостав­лением положению Протагора, высказанному в виде следующего утверждения: существует как платная, так и бесплатная любовь. После того как тебе стала известна подоплека этого утверждения, ты, надеюсь, не спутаешь его с беззубым утверждением этого факта здравым рассудком. Горгий же прямо пресек радужные мечты о не причиняющей вреда их совмес­тимости. Нет, сказал он, в таком случае нет ни той, ни другой, а значит, в конце концов вообще никакой.

Мохтерион вопрошающе взглянул на Аколазию. Она промолчала.

Когда я раньше думал о софистах, мне казалось, что они изъяснялись проще других, но после того, как я только что познакомил тебя с ними, мне так уже не кажется. Тебе все понятно?

Думаю, да.

Ты могла бы своими словами повторить то, над чем бились Протагор и Горгий и почему имеет смысл рассматривать их вместе?

Постараюсь. И Протагора и Горгия раздражало и беспокоило распространение бесплатной любви. Протагор решил признать ее ради сохранения наряду с ней платной; Горгий же не признал ее ценой отказа от платной на равных правах с ней.

Отлично, Аколазия! Уж не подкинуть ли тебе какой-нибудь учебник по древнегреческой философии? Впрочем, не будем торопиться. Придет и его время, если тебе не под силу будет одолеть первоисточники.

XI

Среди софистов, не признающих правомерность оплаты, самым значительным был Сократ, один из самых знаменитых философов за все время существования философии. Сразу же замечу, что его авторитет основывается на популярности, а популярность философа отличается, скажем, от популярности кинозвезды в худшую сторону, потому что она без­ошибочно указывает на поверхностность учения мыслителя или те черты его личности, которые вызывают умиление у масс. Как мыслителю, Сократу особенно нечего было сказать, поэтому лучшую и большую часть своей жизни он провел в разговорах, но при этом был честен настолько, что ничего не писал.

Последовательно он вел себя и в том, что, будучи неплатежеспособным и, естественно, лишенным источника приобретения наиболее возвышающего дух опыта с проститутками, он признавал, что не обладает никакими познаниями и не обманывается на этот счет. Поскольку на подобную самокритичность вряд ли были способны другие голоштанники, он для общего блага всю жизнь приставал к имущим и упрекал их в отсутствии знания того, знание чего им и в голову не пришло бы приобретать, ибо они в реальной жизни получали, стоило только высказать пожелание, то, о чем смутно догадывался Сократ в мыслях и чего никогда не вкушал в жизни.

Сократ не был настолько глуп, чтобы не понимать истинного положения вещей, но, прекрасно осознавая пользу, приносимую им обществу сдерживанием в меру сил агрессии похотливых голоштанников, он ни на шаг не отступал от своих безнадежных по существу приставаний к согражданам и явно не самым легким способом оправдывал свое назначение быть полноценным гражданином.

Те, кого он высмеивал в назидание другим, а для более смышленых даже ставил в тупик, жалели его, но ничуть не меньше, чем он, сознавая, что подобные меры пред осторожности не излишни, подыгрывали ему до тех пор, пока он не состарился. Обе стороны — и Сократ и его имущие сограждане — очень хорошо понимали свои роли в разыгрываемом для всех желающих в самых многолюдных местах Афин представлений — и строго придерживались правил игры. Платной любви в таких условиях еще не угрожала серьезная опасность.

XII

Игра была начата в определенных условиях и определенными сторонами, и внутреннее течение должно было привести к ее завершению. Если обе стороны согласились на нее и создавали ее своим соучастием, соблюдая все писаные и неписаные законы, то, конечно, они прекрасно сознавали и неизбежность ее конца и хорошо представляли его в частностях.

Предложенная Сократу роль дала ему самое большее, что может дать общество одному из своих членов, — возможность занять себя. В возрасте, когда он был близок к завершению своего земного пути, его обвинили в безбожии и развращении моло дежи и приговорили к смертной казни. Смерть Сократа, в частности его нежелание как-то избежать ее, — а такая возможность у него была, — породили бесчисленные толки, основанные на самых

разнообразных соображениях, и окидывая их взглядом, не остается ничего иного, как подытожить: Сократ родился и жил ради того, чтобы про славиться своей смертью.

Я далек не только от преувеличения зна чения его поведения после вынесения приговора, но и от преувеличения его роли в игре, в которой он участвовал; чтобы разобраться в том, что же произошло на самом деле, мы, как и при анализе учений других философов, должны обратиться к подробностям и своеобразию феномена оплачиваемой любви. Вообще следует сказать, что значение Сократа сильно преувеличено, в основном по причине непомерных стараний лучшего из его учеников, который под обаянием непосредственного общения с Сократом переоценил его в ущерб тем, кому был обязан не в меньшей, если не в большей сте­пени. Нисколько не умаляя значение Сократа, я считаю, что выделять его в более выгодном и высоком свете по сравнению хотя бы с софистами, не говоря уже о других философах, по- ребячески безрассудно.

Это привело меня к необходимости четко указать место Сократа среди софистов, а то все помешались на том, что он сильно отличался от них, — и о, невинность, в лучшую сторону, — так как бранился с ними из-за того, что они перенесли правило расплачиваться за предоставленные услуги из области проституции на свою деятельность. После этого можно приступить к прояснению прославивших его более всего мотивов наказания Сократа и его непротивления.

XIII

Представим один из возможных вариантов основоположения Протагора: человек, как платящее за любовь существо (само собой разумеется, что он способен любить) и как только любящее существо (подразумевается, что платежеспособность ничего не добавляет к нему), есть мера всех вещей. Следовательно, будучи платежеспо собным, человек является мерой платной любви, а именно что она существует, и не проституируе мой любви, а именно что она не существует. А будучи неплатежеспособным, он предстает в качестве меры любви без денег, а именно что она существует и проституируемой, небесплатной любви, а именно что она не существует.

Теперь восстановим в схожей форме учение Сократа. Получим: человек, только как любящее существо, есть мера всех вещей. Очевидно, что это частный случай прота горовского положения, и, оставляя в стороне некоторые выгоды от подобного сужения вопроса, отметим его главный недостаток: проблему, выражаясь более современно, любви и денег Сократ обошел и, упрощенно восприняв протагоровское учение как равносильное отстаивание либо проституируемой любви, либо непроституируемой, объявил одну из возможностей действи­тельностью в целом.

Все последствия, вытекающие из утверждения прав как только любви, так и только денег, а также все возможные их сочетания были непревзойденным образом рассмотрены учеником Сократа Платоном, о котором я уже упоминал, и который, как тебе станет ясно из следующей нашей беседы, и по содержанию полученных результатов стоит ближе к Протагору, чем к Сократу, хотя и он, и большинство других старались всячески преуменьшить свою связь с первым и в такой же мере преувеличить - с последним.

Несомненно, что положение Сократа, полностью пренебрегающего значением платной любви в обществе, было более уязвимым и отдавало правдой не только босяка, но и вконец отчаявшегося нищего. Благородство ученика было неподдельно и понятно, но оно не поднялось до бесстрастной и холодной справедливости, которую он всячески превозносил на словах.

XIV

Перейдем теперь к смерти Сократа. Исходными данными для нас являются приговор и его приведение в исполнение. И приговор и его исполнение могут расцениваться по-разному. Если применить к приговору пару оценок "по справедливости и несправедливости" (схожей с ней применительно к исполнению была бы пара добровольного принятия смерти и согласие с приговором против своей воли), то нам придется рассмотреть всего четыре случая, из которых не все равноценны, но по различным причинам.

Чтобы не испытывать зря твое любопытство, сразу же выскажу свое мнение, самое простое из всех; оно наиболее бросается в глаза, дальше всех отстоит от всплесков негодования и возмущения и наверно поэтому почти никем не разделяется. Приговор был справедливым, принятие его и добровольное повиновение - разумным, то есть за справедливость было уплачено справедливостью. Но прежде чем обосновать его, коснемся других случаев.

Два из них не представляют большого интереса. Если бы приговор был справедливым, а Сократ принял смерть против своей воли, то он поступил бы так, как по ступает большинство в подобных случаях и ничем особенным не отличался. Если же приговор был несправедливым, а Сократ подчинился ему опять-таки против своей воли, он оказался бы рядовой жертвой несправедливости.

Больше всего шума было поднято по поводу следующего варианта: приговор был несправедливым, но добровольное подчинение ему было со стороны Сократа проявлением какой-то высшей справедливости. Так ли это на самом деле ? Думаю, что нет.

Обрати внимание на то, что в обоих выделенных мной случаях Сократ добровольно принимает смерть, то есть поступает справедливо. Прояснение причин добровольности его поступка поможет достоверно разрешить спор о том, согрешили ли его сограждане, обрекшие его на смерть.

Никакое исследование невозможно без предпосылок, и расхождение во мнениях чаще происходит в результате столкновения не результатов, но начальных посылок, которые, взятые сами по себе, не могут не быть предрассудками и в прямом и в переносном смысле, что, кстати, вовсе не недостаток.

Итак, чем же занимался Сократ и каковы наши предрассудки? Начнем с последних. Любой труд, требующий затраты сил и средств, умения, специфической определенности, включающей в себя способность человека заниматься им лишь сравнительно короткое время, и главное - труд, на который есть спрос, должен оплачиваться и иначе существовать не может. В разные эпохи и разными народами применялись любопытные, хотя и неестествен­ные методы для снижения спроса на труд проституток, которые, к сожалению, не получили распространения из-за избытка прислужников в гаремах и певчих в церквах.

Сократ гнул свою линию, стараясь сбить спрос на платную любовь. Он отвращал взоры трудящихся от их повседневного труда, то есть, в конце концов, от честного добывания денег своим трудом и тащил их в дали, где ничто не продавалось и не покупалось, а значит, и не создавалось в смысле, полагаемом им низменным, но познавалось. Сократ был честным человеком, и это проявлялось не только в том, что он не брал деньги за ничто, не создаваемое им, но и в том, что он признавался - ему не удалось сделать в жизни что-либо достойное.

То, что он расписывал прелести фиктивной, бесплатной любви, могло бы быть его частным делом. Но попытка противопоставить ей платную фактическую, и более того полностью заме­нить ее вымышленной, при этом ничего не потребляя, а значит и не тяготясь созиданием, не могла быть расценена иначе, как разврат. Кого и что развращал Сократ?

Сократ был честным тунеядцем в том смысле, что довольствовался малым, и даже на законное, сравнительно дешево обходящееся сожительство решился на седьмом десятке лет, но беседы он вел в основном для любопытствующей и не нашедшей своего места в жизни молодежи. Имеющие свое занятие граждане, занятые общественно полезным трудом, могли преспокойно внимать Сократу, лишний раз убеждаясь в полной несостоятельности его потуг и незаменимости ими их дела, но еще не оперившаяся молодежь подталкивалась к парению во всеобщих широтах в ущерб неблагодарному труду добиваться конкретной близости.

Собственно говоря, Сократ призывал молодых не быть похожими на старших, и это тогда, когда все лучшее, чем эти сопляки были обязаны, было создано именно старшим поколением. Что это, если не разврат, подталкивание и без того катящейся в пропасть повозки? Переоценка традиции, даже с целью ее нового оправдания, не терпит непочтительного отно­шения к себе, тогда как именно непочтительность была исходной точкой Сократа, когда он под гарниром облагораживания звал в свои выси неприспособленных к ним людей.

Очевидная безбожность Сократа имеет, кроме своего прямого смысла, более важный, переносный смысл. Он был безбожен прежде всего в отношении к самому себе. Не будучи в состоянии покорно переносить свою конечность, он всю свою жизнь паразитировал на конеч­ности других. Вынося свою мудрость на рыночные площади и улицы, он превращал ее в товар, хотя и не просил за него платы. Все имеет свою цену, и некто, великодушно предлага - ющий свой товар даром, скорее всего опасается возможности вовсе лишиться его, если назовет подлинную стоимость.

О невиновности Сократа или, что то же самое, о несправедливости приговора, выне сенного ему, не может быть и речи. С его смертью не убыло бы ни одного произво дителя и ни одного клиента. Так кто же мог оплакивать его?

Как умный и честный человек, он с радостью принял вынесенный приговор, ибо добровольное подчинение ему единственно и давало Сократу возможность понести заслу­женное наказание за то, что не сумел смириться со своей конечностью. Лишь будучи насильственно умерщвленным мог он умереть со спокойной совестью, и правила его игры предусматривали возможность разом, правда ценою жизни, отыграться.

Теперь, дорогая моя Аколазия, ты сама можешь судить о справедливости приговора и понять подоплеку добровольного поступка Сократа, поспособствовавшего смертному при­говору.

XV

На сегодня, пожалуй, достаточно. Признаюсь, лекция получилась тяжеловесной, но, к сожалению, я не мастер изящно подавать материал.

Я слушала, но мне постоянно мешала одна мысль, может и не имеющая ничего общего с древнегреческой философией. Неужели ты сомневаешься в том, что любая самка всем радостям проституции предпочитает безвылазное сидение дома с одним потеющим мужичком- кормильцем и таяние от удовольствий серой, однообразной семейной жизни?

Да, это так. Но я не вижу в этом ничего тревожного для нашего дела. Можно быть сред­ней женой, но средней проституткой быть нельзя, если, конечно, не принимать за проституток случайно примазавшихся к древнейшему искусству. Тем, которые тяготятся своим положением, заставляющим их проституировать, можно только пожелать, чтобы они поскорее достигли желанного избавления. Но женщина, хоть раз в жизни испытавшая радость от того, что ее услуга была незаменимой и незабываемой, не будет считать, что она много выиграет от смены рода занятия.

Среди людей всех профессий неизбежно есть такие, кто по воле случая и временно за­нимается проституцией. Они мечтают о другом, они рвутся к другому, но все это в порядке вещей.

Я имела в виду другое. Мне кажется, у проституции нет будущего. Если бы я не нуж­далась, если бы я была устроена в жизни, я не расплачивалась бы телом за свое существование.

Не спеши. Настанет время, когда тебе будет настолько хорошо, насколько ты заслу­живаешь этого, но если тебе придется сравнивать разные периоды своей жизни, я не уверен, что ты разберешься легко и быстро. Это только кажется, что, если бы не нужда и неустроенность, никакой проституции не было бы. Нужда, бесспорно, способствует прости­туции и увеличивает число проституток. Но что это за проституция и какие это проститутки?! Подлинная форма проституции только страдает от перенасыщения рынка проститутками- поневоле; она возможна не только в отсутствие неустроенности, бытовых и иных насущных проблем, но и при избытке благосостояния. Истинная проституция такая же роскошь, как и бесценное произведение искусства, которое не создается голыми руками, на голодный желудок и с распухшей от житейских забот головой. У проституции нет не столько будущего, я не торопился бы с таким выводом, несмотря на неизбывность нужды и лишений, сколько настоящего. Но у нее было прошлое! И если бы мне пришлось выбирать между обладанием чем-то только в одно определенное время — либо в прошлом, либо в настоящем, либо в буду­щем, — то я предпочел бы иметь все лучшее позади, в прошлом.

Почему же?

Отложим ответ на этот вопрос. Сегодня мы наговорились более чем достаточно.

Какое-то мгновение Мохтериону показалось, что он не ответил не потому, что не хотел

отвечать, но потому, что не смог бы. Но он быстро успокоил себя тем, что очень устал за день, и, пожелав Аколазии спокойной ночи, удалился.