Дочери Лота и бездарный Подмастерье ЧАСТЬ 1

I

Редко когда залеживающемуся утром в постели Мохтериону в этот день вставать не хотелось. В последнюю неделю недосыпание стало для него обычным, и тяжесть в голове не особенно располагала к тому, чтобы вскакивать и начинать готовиться к рабочему дню. Но кроме этой естественной причины была и другая, усугублявшая первую. Мохтерион думал о том, что Аколазия никогда не потянет на проститутку его мечты, проститутку образца перикловских Афин. Ее стремление к обзаведению семьей, несмотря на два неудачных замужества, было неистребимым. Мог ли он что-нибудь предпринять для того, чтобы избавить ее от мешающих ей теперь надежд, и дать понять, что положение, в котором она находится у него, ничуть не хуже любого другого, и даже лучше всех тех, которые виделись ей в мечтах как счастье и состояли в том, чтобы отсиживаться в укромном местечке и щелкать лесные орешки. Все размышления сводились к одному вопросу, на глазах вырастающему в главный: какой опыт должен иметь человек, чтобы отказаться от легких путей достижения своих целей? Конечно, уже выбор целей или, вернее, отсутствие целей сами предполагали подобные пути и толкали на них. Но тогда, отчего зависит сам их выбор, отчего иное растение проявляет больше внутреннего целенаправленного действия, чем целые сонмы людей?

Был осознан один момент, который не очень радовал, несмотря на явно заключающийся в нем облегчающий эффект. При стремлении Аколазии изменить свой образ жизни, то есть при ее признании случайности положения, в котором она оказалась, ответственность Подмастерья за ее судьбу заметно снижалась, если не сходила на нет.

То, что у многих знакомых ему проституток с годами тяга к иному укладу жизни и к семье увеличивалась, было ему хорошо известно. Но Аколазии было далеко до их стажа, да и ее возраст и жизненный опыт мало способствовали этому.

Можно было не придавать ее словам большого значения. Ведь и ему приходилось думать о том, что было бы неплохо жить вместе с ней иначе, без всех взятых на себя забот. Разве то, воображаемое сосуществование не мыслилось им в форме семьи? Да, его ничуть не увлекала мысль об обзаведении с ней потомством; он пытался отгонять также образы повзрослевшего Гвальдрина, стоящего между ними. Видимо, всей его расположенности к ней хватало лишь на желание совокупляться с ней в более спокойной обстановке, но он нисколько не обманывался на счет того, что последует, и притом незамедлительно, после осуществления такого желания. Последует конец всех их отношений, и вовсе не по вине Аколазии.

Желание иметь семью, прорывавшееся у Аколазии, каким бы неуместным оно ни было в переживаемое ими время, одним своим наличием еще не вело к разрыву их союза, а потому было, в конце концов, сочтено вполне терпимым проявлением минутной слабости.

II

Менестор сдержал обещание прийти пораньше и явился в этот день первым. То ли он не дотерпел до вечера, то ли благоразумно припас его на случай, если набредет на кого-нибудь днем, но его появление утром, несмотря ни на какие побочные обстоятельства, было высоко оценено хозяином дома. На то были свои причины. Две вещи на свете Менестор ставил превыше всего: чревоугодие и женщин, и если во всем остальном он уступал дорогу и соответственно первенство другим, то в сознательно избранных им главных областях приложения усилий болезненно переживал если и не существование рядом кого-то опередившего его в жизни, то, по меньшей мере, всякую упущенную возможность насладиться дарами земли. Правда, лишь отчасти, но все же его основные потребности удовлетворялись в семье.

В свободное же от любви, еды и всех необходимо связанных с ними отправлений, время он строил, так как был по профессии инженером. Самым великим из его духовных деяний было то, что он, обнаружив неистребимую тягу к разрушению, как изначальное творческое волеизъявление своих соплеменников, видимо, заменяющее им способность созидания, старался строить так, чтобы на разрушение построенного уходило как можно меньше сил. И это ему удавалось, судя по тому, как обильно он питался и с какой частотой употреблял женщин. Не к его чести было и утаивание очевидного порыва гуман­ности в его умеренно-строительной позиции.

 Ну как, Мохтерион, когда же ты наконец отремонтируешь с моей помощью квартиру? - меньше всего думая о плачевном состоянии квартиры, куда он пожаловал, спросил Менестор.

 После того, как ты завершишь строительство очередного объекта, - ответил Под­мастерье, еще меньше думая о степени реальности предложения строителя.

 Шутишь, дружок! Объекты я не завершаю, я их сдаю. Не такой уж я варвар, чтобы лишать будущих владельцев удовольствия завершить строительство по своему вкусу.

 Тогда можешь не беспокоиться! Незавершенность - в моем вкусе. А разрушение, особенно если оно медленное, - вернейший признак жизни.

 Веди же меня поскорее к объекту разрушения. До боли захотелось почувствовать жизнь.

 Одну минуту, - и Подмастерье принялся за узаконенное им для себя налаживание контакта.

Менестору не был дан повод для жалобы. Нацелившись пузом на залу, очень скоро он оказался в ней и не один, разумеется.

III

Менестор был единственным, кто зашел утром. Мохтерион был рад возможности поза­ниматься без помех. По его расчетам, денежных проблем у Аколазии не должно было быть и, кроме того, наконец должны были объявиться "второразрядники".

И Аколазия с Гвальдрином, и он вышли из дома без опоздания, собираясь вернуться по­раньше, чтобы во всеоружии и без суеты встретить и обслужить почтенных граждан города.

Подмастерье вернулся даже раньше предположенного часа, но, к его удивлению, Аколазия была уже дома. Когда он вошел к ней, она стояла у зеркала и что-то примеряла, как будто собираясь снова выходить. Не испытывая любопытство Мохтериона, она сказала, что час тому назад познакомилась с двумя мужчинами, очень солидными, в самой дорогой и пре­стижной для этих мест машине. Она назначила им свидание неподалеку и попросила Мох­териона о разрешении привести их в дом, если возникнет необходимость в квартире.

 Ну, я вижу, ты уже без меня все решила, - без тени упрека заметил Мохтерион и неожиданно для себя предложил: - Может, оставишь Гвальдрина дома?

 Тогда лучше никуда с ними не ехать, а прямо прийти сюда.

 Можно и так. Но если они настоят на чем-то другом, постарайся не опаздывать.

Через минуту Аколазия вышла из дома, оставив спящего Гвальдрина с Мохтерионом дожидаться ее.

Но не прошло и десяти минут, как дверь подъезда открылась и Аколазия быстрым шагом направилась в свою комнату. Мохтерион оставался там, где она его оставила; он держал одолженную им Аколазии книгу и читал наугад раскрытую страницу.

 Я им показала вход со двора. Они идут. И белья у меня больше нет, - быстро прого­ворила она.

 Не беспокойся. Все будет сделано в считанные секунды, - успев положить книгу на свое место, ответил Мохтерион и исчез.

Действительно, по скрипу деревянных ступенек лестницы и голосам, доносящимся оттуда же, было ясно, что гости уже на подступах к двери. Уже готовясь отпереть дверь, Мохтерион услышал и постукивание по стеклу. Осторожно приоткрыв дверь, ибо она открывалась вовне и могла оттеснить слишком близко стоящего посетителя, он пригласил пожаловавших гостей войти и проводил их в залу. Аколазия уже ждала их. Белье он передал ей раньше.

Первым и приятным впечатлением от гостей для Мохтериона была их деловитость. Они сразу же выяснили, кто зайдет к Аколазии первым. Из их разговора Мохтерион узнал их имена: остававшегося с ним в зале звали Меламп, вошедшего к Аколазии — Вентер.

Второе впечатление, не замедлившее возникнуть, было несколько иного рода. Господа Вентер и Меламп выглядели далеко не так респектабельно, как представлялось Мохтериону со слов Аколазии. Уверенность на их лицах имела своим основанием явно не систематически ведущиеся умственные изыскания и была по меркам захудалого интеллигента, ниже которого никак не мог считать себя Подмастерье, весьма сомнительного свойства. Но углубляться в ее происхождение ему не хотелось, и сама по себе она ни к чему осязаемому привести не могла, а потому мысли хозяина дома, не желающего показаться негостеприимным, небольшим волевым усилием были переключены в другое направление.

IV

От предложения сесть Меламп отказался, чем вызвал симпатию Мохтериона, который не мог понять часто очень некстати проявляющееся желание человека посидеть. Сам он, спокойно выдерживая в стоячем положении самые длинные из опер Вагнера, и, кстати, не присаживаясь и во время антрактов, конечно же, не мог проникнуться чувством сострадания к человеку, предпочитающему с полчасика постоять, а может, даже подобно ему самому походить взад и вперед по комнате.

Сразу прикинув, что у господина Мелампа могут быть причины увиливать от ин­теллектуально перенасыщенной беседы с молодым содержателем увеселительного заведения и что оставлять его, а потом и господина Вентера одного в зале, не узнав его мнения о качестве поставляемого живого товара, по меньшей мере не очень прилично, Подмастерье, улыбаясь на пределе своей любезности, спросил:

 Вы любите музыку?

Ответ последовал не сразу, а главное — в виде вопроса:

 Что? Музыку? Какую музыку?

Было горько сознавать, что Подмастерье поспешил подвести черту под своим интел­лектуальным превосходством над господином Мелампом, который своим вопросом преподал ему урок не валить по-дилетантски всю музыку в одну кучу. Но Мохтерион не сдался. Откуда-то появившееся ослиное упрямство подсказало ему, что господин Меламп проявил проницательность от неожиданности.

 Я бы мог поиграть вам, — пришлось одновременно отвечать и предлагать Мохтериону.

 А-а! Вы умеете играть?

Такая прыть у человека, только что уступившего инициативу другу, а теперь не желающего уступать свое, правда, постороннему человеку, была по меньшей мере странной.

 Как вам сказать! Я стараюсь доставить слушателям хотя бы немного удовольствия.

 И вам это удается?

 Иногда.

 Тогда, если желаете, поиграйте.

Жалеть было поздно и Мохтерион открыл крышку своего "Весйз^ет" -а. Не долго думая он начал с неаполитанских песен, как музыки, нейтральной между серьезной и легкой, чтобы по реакции слушателя на ходу подогнать программу под его вкус.

Раньше ему казалось, что дребезжащий звук его рояля даже очень подходит для испол­нения неаполитанских песен, но не особенно восторженный прием, который они имели у господина Мелампа, вмиг заставил его переоценить свои возможности, равно как и погрешности инструмента. Он стал играть тише. В какой-то момент ему удалось перехватить насмешливый взгляд господина Мелампа.

 Вы сами играете? — вдруг спросил он, прекратив игру на полуфразе, но все еще про­должая сидеть у рояля.

Меламп приблизился к нему и, по-прежнему улыбаясь, сказал:

 Видите ли, я не играю. Но каждому свое. Я хорошо замечаю ошибки исполнителей.

Мохтерион хотел сослаться на то, что рояль расстроен, но промолчал. Конечно, в его игре

хватало и фальшивых нот, и дилетантских вольностей, но благодаря господину Мелампу он впервые почувствовал, что рояль и игра на нем могут привести на плаху. Продолжение музыкального сопровождения ожидания уже не имело смысла. Подмастерье привстал.

 Я понимаю вас, - взволнованно сказал он гостю.

 О, не стоит огорчаться, молодой человек. Я имел в виду не столько вас, сколько...

 Спасибо за утешение. Но мне хотелось бы спросить, полностью ли способно уравно­весить чуткость к ошибкам других неумение играть...

 Простите, я не совсем вас понимаю.

 Сейчас я сам попытаюсь ответить на свой вопрос, и тогда, думаю, будет понятнее. Вы, по всей видимости, равнодушны к факту, что не умеете играть, а способность не об­манываться, слушая других, переживаете как созидательный, творческий процесс. Теперь мне ясно, что ваша способность не только уравновешивает, но и перевешивает вашу неспособность, и, конечно, мой вопрос не был корректным.

 Вы выражаетесь очень своеобразно и... туманно. Правда, сознаюсь, я думал о другом.

Внезапно открылась дверь и господин Вентер, не обращая внимания на Мохтериона,

жестом пригласил своего друга войти в только что освобожденную им комнату.

V

Перед дверью друзья почти шепотом переговорили друг с другом и поменялись местами. Господин Вентер, еще крепкий, хотя почти совсем облысевший мужчина лет сорока пяти, оглядывался вокруг с угрюмым, но вместе с тем безразличным выражением лица. Подмастерье по полюбившейся ему еще со школьной парты привычке пытался с афори­стической точностью подобрать определение: все звери после совокупления похожи друг на друга. (Он срезался на полной аналогии с избранным образцом, ибо согласно ему полу­чалось, что все звери похожи друг на друга и до совокупления, тогда как образец требовал их несхожести хотя бы в одной фазе, а тут как на зло, все звери оказывались похожими друг на друга и во время совокупления!)

 Музыка вам не помешала? - с дальним прицелом спросил Мохтерион.

 Нет, мы плотно прикрыли окно и закрыли все двери.

Такую определенность можно было только приветствовать. Подмастерье переставил сто­ящий у рояля стул к круглому столу.

Господин Вентер приблизился к Мохтериону и, глядя на него в упор, спросил:

 Ты кто?

Подмастерье понял, что отстаивание каких-то прав и даже видимость сопротивления ни к чему хорошему не приведут, и, пытаясь не выдать своего волнения и пересиливая ожесточение, настроился на демонстрацию высшей любезности, столь же редкой, сколь частыми были многообразные проявления насилия среди "добрых" людей.

 Я не совсем понял, что вас интересует, - медленно проговорил Подмастерье, стараясь, чтобы не дрожал голос. В этом отношении он остался доволен собой.

 Чем ты занимаешься? - не повышая голоса уточнил важный господин, с ходу усвоивший расстановку обращений на вы и на ты между ним и простодушным мерзавцем, каковым, видимо, предстал в его глазах хозяин дома, подрывающий нравственные устои общества.

 Вообще-то, я учусь.

 А это? - и господин Вентер рукой показал на стенку, за которой по доброй воле тру­дился в поте лица своего его друг.

 Знакома ли вам нужда? - решил пробираться к ответу через наводящий вопрос Мохтерион.

 Пусть нуждаются мои враги. Я не помню, чтобы когда-нибудь нуждался.

 Но согласитесь, что нуждаться могут не только ваши враги.

 Ты, как представитель нашего народа, не должен  заниматься этим недостойным  для мужчины делом.

 Я помогаю ей. Вы можете это понять?

 Ты знаешь, как называются помощники шлюх?

 Я не уверен, что подойду под какое-нибудь известное вам определение.

 Ты сутенер! Вот ты кто!

 Много ли вы знаете о сутенерстве? Извините, если вы думаете, что я живу за ее счет, то вы ошибаетесь. Но сутенером в вашем понимании я не являюсь, к сожалению, и потому, что, хотя я всячески пытаюсь поддерживать ее, защищать ее выше моих сил. Кроме того, я плачу ей так же, как и остальные, так же, как и вы.

 Что? Платить? Ты бредишь. За что я должен ей платить? Если бы она знала, кто я, то не будь она последней потаскухой, сама была бы рада заплатить мне.

 Ваш друг думает так же?

 Все нормальные люди думают так.

 Приходилось ли вам когда-нибудь делать доброе дело?

 Что за глупый вопрос. Приходилось, милый, и очень часто.

 Извините, не могли бы вы поделиться со мной какой-нибудь из ваших доброт?

 Что ты понимаешь в доброте! У тебя, наверно, и друзей-то нет.

 Это правда. Но я все же постараюсь.

 Пожалуйста! Вчера я был с друзьями в ресторане и чуть ли не закрыл его для других посетителей. Мы здорово провели время. За все заплатил я, да и за два соседних столика тоже. А какие подношения делались нашему столу со всего ресторана. Официант только и повторял, что ничего подобного в жизни не видел.

 Вы были правы. Мне этого не понять, - сказал с небольшим опозданием Мохтерион.

 А ты дурака не валяй, и мало-помалу понятливость в тебе разовьется.

 С чего же начать?

 Перестань наполнять дом навозом. Одновременно не мешало бы и очистить его от лишнего мусора.

 Извините, я не понял, о чем или о ком идет речь.

 Да ты и впрямь такой тупой или прикидываешься? Вот ее надо бы выбросить обратно туда, откуда она к тебе перебралась, - и уже знакомый жест дополнил эмоциональную выразительность сурового и почтенного господина.

 Спящего ребенка вы заметили?

 Еще бы! Он мешает и слепому.

 Он тоже относится к мусору?

 А ты как думаешь?

 Вам не понравилась Аколазия в постели?

 В постели от нее ничего не зависело. Все было так, как хотел я.

 Но как бы вы поступили бы, если бы она не привела вас сюда?

 Не волнуйся. Чтобы ее дожать, нашлось бы другое место.

 Но кому-то же пришлось бы вас обслуживать?

 Конечно! Недостатка в слугах нигде нет.

 Особенно бесплатных!

 Я вижу, кое-чему ты все-таки научился. Но долго же понадобилось вдалбливать в тебя самые простые вещи. Однако ж, Меламп что-то увлекся, - недовольно спохватился господин Вентер.

 Прошло не очень много времени, - попытался утешить его Мохтерион.

Но господин Меламп уже стоял у двери и в следующее мгновение вышел. Его улыбка показалась Мохтериону до боли противной. Господа не посчитали нужным попрощаться с заблудшим хозяином дома и, не задерживаясь, пожелали выйти через лестницу, откуда и пришли.

VI

Подмастерье не торопился заходить к Аколазии. Сперва он вошел в свою комнату и достал из ящика деньги, сумму, причитающуюся Аколазии за двух клиентов. Разложив на столе книгу и тетрадь для занятий и как бы уговорив себя, что отлучается лишь ненадолго, он пошел к ней. По пути он твердо решил не утешать ни себя, ни ее. В конце концов, надо было платить за свою слепоту и недостаточную благодарность судьбе за то, что все складывалось слишком хорошо с самого первого дня.

Когда Подмастерье вошел к Аколазии, она лежала, лицом уткнувшись в подушку. Ему показалось, что она плачет, но он ошибся. Почувствовав его приближение, она повернулась.

 Выйдем в залу, чтобы не разбудить Гвальдрина, - предложил Мохтерион.

Аколазия молча встала с постели и вышла в узкую прихожую, служащую чем-то средним от подобия кухне до душевой. Мохтерион перебрался в залу. Через несколько минут, осторожно прикрыв дверь, ведущую в ее комнату, там появилась и Аколазия.

 Худшее впереди, - спокойно сказала она и присела.

Подмастерье расхаживал в дальнем от нее углу.

 Что еще случилось? - спросил он.

 Один из них сказал, что приедет через час и приказал дожидаться его у дома.

 Который, Вентер?

 Да.

 Вот это честь! Я все не могу понять, почему от его наглости веет такой уверенностью в себе. Он не говорил, где работает?

 Нет. Может, в милиции?

 Не думаю. Оставили они тебе деньги?

 Нет.

 Может потратились на тебя в городе?

 Нет.

 Скорее всего они не оттуда. Хотя и там не все одинаковые. Скорее всего они сотруд ники госбезопасности. На рядовых они не похожи, а имеющие звания не вели бы себя как воришки.

 Они не припугнули тебя?

 Да, намеком.

 А мне один прямо советовал слушаться его и ладить с ним.

 Подлец. А о цели своего повторного заезда он случайно не проговорился?

Аколазия усмехнулась.

 Может, сам еще хочет, может, старается для других, вот и вся цель.

 Вот тебе деньги за них.

 А это еще за что? Я их привела, мне и расплачиваться.

 Я не могу упрекнуть тебя в том, что ты ошиблась. И я поступил бы на твоем месте так же. Всех не раскусишь. И хорошо, что ты не назначила встречу на ближайшие дни.

 А я об этом жалею.

 Напрасно. Тогда у нас был бы повод упрекать себя за виляние хвостом. А тут все ясно. Да и они вряд ли пошли бы на меньшую гадость.

 Что же делать?

 Готовиться к самому худшему и не хныкать. Думаю, тебя они не тронут. Не в том смыс­ле, конечно. У тебя малолетний ребенок, да и денег от них не взяла. Другое дело - я. Я даже подбивал их на это. Ну и что? В царской России люди в тюрьмах романы писали и молочко попивали. Неужели через сто с лишним лет я на юге не смогу делать то же, что тогда было обычным на севере?

 Я не буду вспоминать о тебе.

 К чему такая жестокость?

 В этом не будет надобности. Я буду навещать тебя.

 О! Извини. Вот этого делать действительно не надо.

 Почему?

 Хотя бы потому, что я не буду в состоянии платить тебе. А видеть тебя вблизи и не иметь возможности коснуться тебя, согласись, это доставит немного радости.

 Подожди. А в рассрочку нельзя будет?

 Ты хочешь, чтобы я жил с долгом на шее без  надежды расплатиться?

 А то, что я не плачу за учебу?

 Вот разошлась! Во-первых, у нас в стране высшее образование бесплатное. Во-вторых, стоимость обучения у меня входит в квартирную плату. Но мы отвлеклись. Когда он приедет?

 В семь.

 Сколько времени остается?

 Минут пятнадцать.

 Как же быть? Я советую не выходить из дома и дождаться его здесь.

 Может, мне лучше уйти и вернуться попозже?

 Лучше не надо. Если он придет сюда и не    застанет, это его еще больше озлобит.  И сколько времени ты будешь прятаться? Час, сутки, неделю? Да и где ты будешь гулять вечером с Гвальдрином?

 Я перешла бы к Апфии.

 Останься, прошу тебя.

 Ты боишься?

 Да.

Мохтерион присел на кровать, а через минуту уже полулежал на ней.

 Вот так и бывает. Мы еще как следует не начинали, а уже все летит к чертям.

 Этой недели мне не забыть.

 А про первый день могла бы сказать то же самое?

 Почему бы и нет.

 Как ты думаешь, они остались довольны?

 Вполне. Ты уже спрашивал об этом.

 Может, все-таки им хватит того, что перепало даром, и так легко, — продолжал рас­суждать вслух Подмастерье. — Ты любишь оперу? — позволил он себе перескочить на другую тему.

 Нет. А что?

 Вначале это будет даже помогать; впрочем, если ты ее полюбишь, это тоже можно будет использовать для дела.

 Что будет помогать? Для чего использовать? Ты что, бредишь?

 Может быть. Но я не хотел бы с тобой расставаться, не посоветовав тебе использовать здание оперы для любовных встреч. Во многих отношениях это незаменимое место.

 Ты с ума сошел?

 Приговор успеешь вынести уже после моего осуждения, — попытался блеснуть мрачным остроумием Мохтерион.

 Я не очень-то хочу расставаться с тобой!

 Спасибо, но обстоятельства требуют другого. Если нам придется расстаться, а рано или поздно это все равно произойдет, у тебя возникнет проблема с квартирой, вернее, местом для встреч. Начнем хотя бы с того, что опера находится в центре города. Это одно из краси­вейших и самых старинных зданий города. Она много раз горела, но столько же раз ее восстанавливали. Уже несколько десятилетий опера в плачевном состоянии; почти никто не ходит туда, хотя и репертуар, и уровень спектаклей никак не заслуживают того мизерного количества зрителей, которое часто не достигает и половины состава исполнителей. Странной была судьба оперы с самого начала, когда по капризу европейски образованного правителя- инородца в городе обосновалась итальянская труппа. Говорят, что раньше перед началом спектаклей порядок у входа в театр поддерживала конная милиция, такое было столпотворе­ние, хотя вряд ли это происходило от избытка любви публики к театру. Может, в те времена здание хорошо отапливалось, может, исправно работал буфет, наверняка все жили дома в ужасающей тесноте и не все были способны выстаивать в длиннющих очередях у касс кинотеатров. Хорошо еще, что нам не пришлось жить в то несчастливое время! Теперь, очутившись в театре, надо опасаться простуды, в буфет лучше не наведываться, кое-какие мелкие неудобства могут подстерегать на каждом шагу, но одного счастья у тебя никто не отнимет — тебя будет ждать пустое здание, бесподобное подсобное помещение, с кое-где про­глядывающими живыми существами в партере, и каждый божий день в течение сезона, кроме понедельника!

 Разве театр работает и летом?

 Полтора-два месяца в самое жаркое время года для тебя неплохо было бы сливаться с природой.

 Но чем можно заниматься в опере?

 Как чем! Любовью, само собой.

 Как, при людях?

 Ты что, прослушала? Людей в опере давно уже нет. Одна музыка.

 Пусть хоть один зритель, но все же будет наблюдать. Я не хотела бы мешать ему на­слаждаться спектаклем.

 Знаешь что? Ты меня не перебивай! Зрители умещаются в партере. В нашей опере три яруса, да еще ложи бенуара. А если какому-то альпинисту взбредет в голову подняться выше, перила лож достаточно высоки и овальные углубления балкончиков вместят три пары ищущих любовных утех так, что ничего не будет видно не только из верхнего яруса, но и из соседней ложи, если, конечно, не захватить из дому фонарь и не задаться целью получить искривление позвоночника.

 Сколько стоит билет      в театр?

 Казнить меня мало! Хожу вокруг да около столько времени, а главного-то                     не сказал!

Цены в зависимости от мест, конечно, разные, но если брать самый дешевый билет, то вход в оперу тебе обойдется чуть дороже посещения общественного туалета. Причем таких дверей из цветного стекла, какие в туалете здешней оперы, и такого зеркала во весь рост, какое встречает облегчившегося меломана прямо у выхода, не сыщешь и в музеях многих крупных городов нашей необъятной родины. Я беру ровно в десять раз дороже стоимости двух билетов. Без витражей, правда, как-нибудь можно обойтись, и мои зеркала кое-как заменят зеркала оперы, но музыку, музыку, дорогая, из моих стен не выудишь не только в живом оркестровом и ансамблевом исполнении, но и...

Аколазия выручила запнувшегося друга.

 Я с этим не согласна.

 Ты не замечаешь, что поддерживаешь меня всякий раз, когда...

 Мы же работаем вместе.

 Верно. Гости не запаздывают?

Аколазия посмотрела на часы.

 Опаздывают.

Аколазия ушла к проснувшемуся Гвальдрину. У Мохтериона появилось желание про­верить заперты ли двери, ведущие во двор, и он вслед за Аколазией покинул залу.

VIII

Внешнее спокойствие, без особого труда выработанное Мохтерионом, было результатом долгих переживаний в ожидании наказания за мерзкие деяния, подрывающие нравственные устои содружества порядочных граждан. Подмастерье думал о том, что не будет отрицать ни одно обвинение, которым его осчастливят, и еще о возможном соответствии национальных оперных школ темпераменту мужчин, причем эта последняя проблема все больше теснила в его голове первую. Ему срочно нужна была слушательница, и он почувствовал это с особой остротой, поскольку находящаяся в данную минуту ближе всего к нему Аколазия волей случая прослушала необходимое, но не достаточное в силу своего внутреннего содержания предисловие к данному вопросу.

Поскольку Гвальдрин не испытывал особых неудобств будучи предоставленным самому себе, ему предстояло выручить Мохтериона и на этот раз. Аколазия была вызволена из своей комнаты.

 Я тебя прошу, в любом случае, и особенно если все закончится благополучно, не соглашаться сразу на встречу с кем бы то ни было. Это прямо противоречит моим установ­кам, но иного выхода я не вижу.

 В чем мы провинились? - проговорила скорее про себя Аколазия.

 Существуем, моя хорошая, следовательно, мешаем другим.

 Даже в том случае, когда нас используют?

 Особенно в этом.

 Они уже не придут.

 Меня успокаивает другое. Тем не менее ожидать их теперь можно в любой день.

 Мне кажется, они из тех, кому гордость не позволит осквернить себя близостью со мной еще раз.

 Эта же гордость побудит их бросить тебя на растерзание своим дружкам.

 Неужто все они одинаковы?

 На то они и друзья.

 Я не хочу больше говорить об этом.

 Извини! Я тебя позвал вовсе не для этого.

IX

Аколазия на минутку вышла. Гвальдрин разделался с фруктами и требовал, чтобы ему помыли руки. Несколькими днями раньше пренебрежение этим важным моментом гигиены обошлось в уничтожение полколоды карт, которые слиплись от прикосновения липких ручонок, да так намертво, что при попытке разлепить их все картинки были изуродованы.

Мохтерион почувствовал прилив сил, присущий ему обычно перед ночными лекциями. В случае, если бы Эвфранор сдержал свое слово и пришел вечером, Аколазии удалось бы отдохнуть от продвигающегося вперед с бешеной скоростью просвещения или даже вовсе увильнуть от него. Так что готовящаяся для нее очередная порция света, которая могла

оказаться последней, и не только поэтому была как нельзя кстати.

 Ты в детстве училась музыке? - спросил Аколазию Мохтерион.

 Нет.

 Тем лучше. Значит она не будет отвлекать тебя в опере и станет фоном. Если сегодня за тобой придут и помешают мне, пожалуйста, побереги себя, чтобы дослушать до конца. Я не перенесу, если не поделюсь с тобой своими мыслями относительно данной темы.

 Я никогда не забуду тебя как учителя.

 Ты великодушна. Я не склонен сейчас заниматься самоуничижением, но ты меня ра­дуешь, а потому хочу сказать, что самым дорогим учеником для учителя является тот, кто дает ему возможность полностью проявить себя. Только при этом учитель может приветствовать полное усвоение учеником темы и даже то, что он продвинется дальше него, не говоря уже об успешном претворении знаний в жизнь. Потерпи, пожалуйста, пока я не поделюсь с тобой моими соображениями, которые могут тебе пригодиться.

Основной вопрос заключается в том, чтобы кроме помещения использовать для быстрого приведения в возбуждение партнера, а также, что еще важнее, для быстрого проведения акта, музыку. Чем же мы располагаем?

Если бы ты всю жизнь прожила в нашем городе, то легко разобралась бы в музыке испол­няемых тут опер и назначала бы свидания в соответствии с темпераментом клиентов. Эту сторону дела ты освоишь рано или поздно, а теперь важнее подобрать общий ключ к любым возможным превратностям судьбы.

Сейчас не время подробно останавливаться на том, что характер народа отражается в музыке самым непосредственным образом. Хотя оперная музыка каждого народа разно­образна, но опытный слушатель почувствует одно начало, скажем, и в грустной, и в жиз­нерадостной музыке. Опера - удел высококультурных народов, и поэтому вполне завер­шенную самобытную форму она приняла лишь у четырех наций: итальянцев, французов, немцев и русских. Оперы пописывают и представители других наций, но все они в своей основе подражательны и, по существу ничего нового при всех их достоинствах в себе не несут.

В операх каждой из названных наций находит музыкальное воплощение прежде всего ее духовный опыт, одной из составляющих которого, бесспорно, является темперамент, как показатель той или иной душевной активности. Но сам темперамент является вне­национальным, и если тот или иной его вид преобладает в определенной нации, то все же полностью свести его к национальному элементу невозможно. Мое главное допущение, проверку которого на практике я хочу доверить тебе, состоит в том, что возбуждение, или, что то же самое, душевная подвижность субъекта резонирует с музыкой, в которой отражены черты именно того темперамента, каким обладает данный субъект. Ясно, что в таком случае его половая активность усиливается, и он как бы получает от музыки дополнительные импульсы для успешного, а значит, и быстрого завершения акта.

В исключительных случаях, когда требуется ослабить возбуждение, легче всего достичь этого с помощью музыки, вобравшей в себя своеобразие другого темперамента.

Итак, музыка, особенно оперная, таит в себе огромные возможности для подлинного наслаждения.

X

Если сказанное верно, то для успешного приложения усилий надо знать типы опер и уметь распознавать темперамент клиентов. Остальное, как говорится, дело техники. Кстати, основных типов темперамента столько же, сколько основных типов опер, и это вовсе не случайно. Правда, на протяжении многих веков исследования душевной подвижности человека были предложены, и до сих пор предлагаются, самые различные классификации со множеством различных измерений темперамента, но большинство все же склоняются к четырем основным типам. Но если бы даже мы оказались в меньшинстве, то все равно не изменили бы нашей точке зрения, подкрепленной данными из области музыки.

Раскручивая допущение, что между типами опер и типами темперамента существует со­ответствие, или лучше сказать, однозначная соотносимость, можно сказать, что при попытке охарактеризовать особенности той или иной национальной оперной школы, то есть того или иного ее вида, лучше раскрывать их через описание соответствующего ей темперамента, и наоборот, характеризовать, как бы озвучивать, различные темпераменты музыкой, несущей в себе их след.

Конечно, каждая оперная школа несет в себе черты других школ, но эти последние не имеют в ней преобладающего значения, точно так же как и человек одного определенного темперамента может поступать порой не совместимым со своим темпераментом образом, но в целом это не характеризует его иначе. Если б ты знала, чем объясняли и с чем связывали образование определенного темперамента наши добрые знакомые, древние греки! С преобладанием той или иной из жидкостей, циркулирующих в нашем организме. Чувствуешь, как это близко нашим интересам? Но, к сожалению, сейчас не время углубляться в их соображения.

Если нарушить последовательность, то сперва следует рассмотреть темпераменты, а потом оперные школы. Ведь люди обладали темпераментом испокон веков, т.е. до того, как стали сочинять оперную музыку. Но я поступлю иначе. Мне кажется, что различие темпераментов, и до того, правда, достаточно четкое, получило с формированием различных оперных традиций совершенно исключительное подтверждение, и в некоторой степени — даже обоснование.

Начнем с итальянской оперы. Ее психосексуальная характеристика включает в себя по­вышенную чувствительность к красоте, до того зримой, будто ее волшебная поверхность соткана из чарующих сочетаний звуков. Накал страстей бывает в ней настолько неуправляем, что быстрые перепады настроений неизбежны. Наиболее выигрышные в музыкальном отноше­нии номера в итальянских операх исполняются самыми высокими мужскими голосами. Импульсивный, эмоционально подвижный, не задерживающийся на глубинах в силу избытка привлекательного и манящего на поверхности характер брошен в родную стихию на фоне такой музыки, и трение звуковыми волнами слухового аппарата мужчины с таким темпераментом вкупе с трением гениталий лишь усилит наслаждение.

Лучшие образцы итальянских опер построены таким образом, чтобы удовлетворять особенностям людей с подобным темпераментом. Уже в самом начале оперы преподносится теноровый номер, при исполнении которого я бы снял излишнюю перегрузку партнера. До следующего ударного номера в средней части оперы он наберется сил, ну а если в нем остались еще какие-то силенки, то заключительный номер, под занавес — лучшее средство довести его до полного изнеможения. Я не хотел бы перегружать сегодняшнюю нашу беседу примерами, но от одного из них у меня не хватит сил отказаться. Финал "Лючии" настолько великолепен — там тенору отводится подряд три куска, — что я, не задумываясь, навечно избрал бы ее автора товарища Гаэтано Доницетти почетным председателем борцов за половое бессилие.

Надо сказать, что итальянская опера выразила бьющую на поверхности красоту жиз- неутверждения путем сношения между полами столь совершенно, что следующей за ней французской опере долго пришлось подражать ей, чтобы создать нечто подлинно самобытное и отличное от итальянской. Если в жидких сферах человеческого организма, определяющих его темперамент, в итальянской опере преобладает кровь, то во французской оперной музыке кровь уступает место слизи. Меняются герои опер. Среди них появляются самоубийцы, жалкие убийцы и сомнительные обольстители, почти неизвестные итальянской опере. Конечно же, они люди иного склада, иного темперамента.

За медлительностью действий и слабостью внешнего выражения чувств скрывается постепенное созревание решения, взрыва­ющего все препятствия. Значение средних по высоте голосов, как мужских, так и женских, заметно возрастает, и для них написано много красивейших арий. Если пылкого и склонного к смене настроений клиента нужно тащить на итальянскую оперу, то степенного, но рано или поздно взрывающегося больше устроит французская. К сожалению, самая известная героиня французских опер, являясь проституткой, исповедует другие, отличные от наших ценности, но это не делает ее опыт вовсе непоучительным для нас. Может, нам и придется когда-нибудь поговорить о ней, но сейчас нас ждут немецкая и русская оперы.

Немецкая и русская оперы в своих лучших и самобытнейших образцах являют собой в определенной мере противоположность итальянской и французской. Жидкостями, оп­ределяющими отраженные в них темпераменты, являются соответственно черная желчь и желчь. Наконец, в них, особенно в русских операх, басовым голосам доверяются основные партии. Горячность и порывистость русского характера лишена легкости и красивости итальянского. Темперамент, проявляющийся таким образом в особенно тяжелых и грубых формах, может нуждаться в быстрой и жесткой разрядке, а значит, нельзя ни на минуту опоздать к началу "Огненного ангела", чтобы фон, создаваемый неистов ствующей героиней с ее "Сжалься, сжалься!" ос вободил тебя от необходимости доносить каким-то образом то же самое содержание до партнера.

Глубина и длительность переживаний героев немецких опер позволяют практически с одинаковым успехом использовать любую часть оперы для проведения любовного акта. В этом проявляется некая высшая расчетливость, не присущая никаким другим видам опер, а именно - осуществление желания получать всегда самое главное, пусть и ценой потери некоторых побочных украшений и радостей.

XI

Предложенная мной характеристика является самой общей. Она имела целью лишь первоначальное ознакомление с предметом, и потому не могла быть выражена иначе, как в самых грубых и примитивных чертах. Со временем, освоив репертуар местного или любого другого оперного театра, ты сама дойдешь до того уровня, когда будешь чувствовать в каждой опере подходящее для каждого темперамента место, тогда отпадет и проблема неполной загрузки вечера, если количество клиентов за вечер будет множиться.

Что касается особо редких типов, не переносящих музыку вообще, для них нетрудно будет использовать в самой опере множество подсобных помещений, некоторые из которых не имеют окон и в которых достаточно много мягких мест. Да, чтобы не забыть! Туалеты нашего оперного театра отличаются дорогой отделкой и чистотой из-за редкой посещаимости, и звуки музыки туда не доносятся! Ты не забудешь то, что я рассказал?

 Нет. Постараюсь учесть все твои советы.

 Ну и хорошо. Ты умеешь успокоить меня.

 Можно задать тебе один вопрос?

 Хоть два.

 А как быть в случае, если люди начнут усиленно посещать оперу?

 Этого можешь не опасаться. За жизнь твоего поколения такого бедствия не произойдет. Уж очень немузыкальные поколения начали нараждаться, их в оперу и силой не затянешь.

 Ну, а все же? Может же судьба забросить меня в сказочно музыкальный город с переполненной всякий раз оперой?

 За такой случай можно было бы всю жизнь благодарить Богов, если к тому же публика собирается ради самой музыки. Тогда маленькие мечты большого осла, каковым я предстал перед тобой, отпали бы сами собой. В таком музыкальном городе и при такой музыкальной публике у проституток не было бы не только квартирных, но и других проблем, и, быть может, рядом с оперным театром стоял бы столь же посещаемый театр, на подмостках которого лучшие проститутки города демонстрировали бы свои способности в искусстве любви. Тогда в оперу ты ходила бы, чтобы слушать музыку, а не заниматься любовью. Но, пожалуйста, не путай истинно музыкальную публику с толпой зевак, должностных лиц и туристов. Они заполняют театр с другими целями. И можешь быть уверена, в нашей стране такой публики, о которой мы ведем речь, нет. Но, как я погляжу, наши погромщики нас сегодня пощадили.

 Да не придут они и завтра, и послезавтра, - с непонятной решительностью произнесла Аколазия.

 А через неделю?

 И через неделю не придут. Никогда не придут.

 Пусть будет по-твоему.

 Готовь на завтра мне новую книгу.

 Она ждет тебя, - ответил Подмастерье, не устыдившись сказать явную неправду.

Они разошлись по своим комнатам.

Было уже темно, когда приехал Эвфранор. Он нес большую хозяйственную сумку, из которой торчала головка шампанского. Подмастерье был уверен, что съестного в ней хватило бы на троих и на три ночи. К Аколазии он уже не зашел и, доведя до ее комнаты Эвфранора, вернулся к себе с твердым намерением лечь наконец-то пораньше. Ничто не помешало ему выполнить свое намерение.